Камень как лучшая почва для незабудок

      Летние сумерки мягким одеялом накрывают храм Суйбянь. Каменные колонны, изогнутые крыши, столик Асока: всё укутано в тёплый ветер и нежные лучи вечернего солнца. Жители полуострова поддаются настроению летнего вечера: ближайшие лавки закрываются раньше, работы по храму вместе с приёмом посетителей сворачиваются, и все его жильцы стремятся поскорее покончить с самыми срочными делами, чтобы просто позволить себе отдохнуть. Позволить себе на миг забыть о трудностях нынешних и грядущих, на миг ослабить бдительность и почувствовать радость от этой непростой жизни.       Так делают все жильцы храма, кроме одного. Он не позволит себе ослабить бдительность, забросить охрану священного места. Исюань-шифу, покинув храм на долгое время, любезно попросила его временно последить за храмом в качестве надежного хранителя, которому не нужны сон, отдых или развлечения. Розовое солнце бликует на стальных пластинах, тёплый ветер лениво обтекает неподвижную фигуру, величественно восседающую перед входом в храм. И на удивление хорошо вписывающуюся в ряды "величественных" каменных львов по бокам от входа. Баньюэ уже долгое время находится в состоянии медитации, и кажется, что реальность вокруг него замерла вместе с ним, впав в медитативный транс. Ничто не может потревожить это спокойствие, подобное спокойствию горы, ничто не может сдвинуть его с места.       Ничто, кроме... — Баньюэ... Шифу. Здравствуйте..?       В нескольких шагах от него останавливается фигура. Он сразу примечает в приветствии неуверенность и робкое сомнение в праве тревожить. — Здравствуй, Мия, — искусственный голос раздаётся мягким рокотом в грудной клетке. Потревожившая покой вздрагивает от рокота совсем незаметно, но от нечеловечески внимательного взгляда Баньюэ не останется незамеченным любое изменение в ней, любое движение, каким бы крошечным оно ни было. — Ты решила, что я неисправен? Или, может, заснул? — Баньюэ хмыкает — редкий звук для него.       Девушка смущённо улыбается. Тёплый ветер подхватывает чёрные локоны у её лица и роняет их на незаметно порозовевшие щёки — незаметно для кого угодно, кроме него. — Ваша неподвижность может легко сбить с толку, — с привычной сдержанностью отвечает она и наконец начинает делать к нему неторопливые шаги. Золотые глаза пристально наблюдают за степенно приближающейся фигурой и скользят от детали к детали её простой одежды, черт лица, того, как волосы обрамляют её лицо и струятся по плечам.       Баньюэ вспоминает о банальном этикете и наконец встаёт. Массивные металлические руки покидают ноги, сложенные в позе лотоса. Пространство вокруг резонирует от скрипа стальных тросов, перестука металлических пластин друг о друга; механизмы едва слышно гудят от поданного на них напряжения спустя долгое время покоя. Массивная фигура медленно вырастает над приблизившейся нарушительницей спокойствия, пока не начинает нависать над ней. Баньюэ упирает руки в бока — его выразительные когти издают металлический скрежет, когда он украдкой почёсывается. Он пытается незаметно потянуться, чувствуя, как затекло тело после многих часов медитативного выжидания, и при попытке тело раздаёт звонкий металлический хруст. Девушка его, к счастью, не слышит, или делает вид, что не слышит.       Когда она делает последний шаг к нему, её идеально прямая спина чуть горбится. Следом ссутуливаются расправленные узкие плечи. Баньюэ неодобрительно щурится: её обращение с ним неизменно вне зависимости от расстояния, но её собственное тело всегда предаёт её и раскрывает её робость перед ним. Ему остаётся лишь утешать себя мыслью, что эта робость даёт о себе знать только из-за их разницы в росте и в плечах. Он тратит секунду на мысль о том, смог ли бы взять девушку за талию одной рукой и поднять, прежде чем снова подаёт голос: — Прошу прощения. Я не хотел сбивать тебя с толку, — синтезатор речи справляется с задачей выдержать тон голоса ровным лишь чудом. Шифу не пристало быть мягким и нежным. — И хоть абсолютный покой истекает из необходимости, я забываю о том, что он может причинять неудобства тем, с кем необходимость в нём отпадает... Быть может, ты хотела бы, чтобы я двигался больше, говорил больше, когда ты рядом? — тон голоса олицетворяет состояние своего носителя ещё пару минут назад — равновесие и покой — но Баньюэ склоняет голову набок, выражая заинтересованность в ответе. Мие приходится максимально задрать голову, чтобы видеть его лицо, и с этого ракурса она выглядит ещё меньше. Люди такие хрупкие... Баньюэ никогда к этому не привыкнет. — О... Двигаться больше, говорить больше? — Мия удивлённо моргает. Она настолько теряется от его предложения, что ещё несколько секунд растерянно вглядывается в золотые глаза напротив в попытке понять, правильно ли она всё услышала. Баньюэ позволяет себе лучше рассмотреть лицо напротив, чувствуя, правда, себя так, будто делает что-то не совсем законное. — Господин Баньюэ... Простите, Баньюэ-шифу, вы не обязаны становиться удобнее для меня. Особенно в том, что касается вашего личного комфорта. Особенно в важных вещах, — несмотря на поучительность в голосе, его мягкость вместе с маленькой, скромной улыбкой делают слова беззлобными. — ...Как и не обязаны становиться удобнее для кого-либо ещё.       Мия замолкает, ожидая реакции от шифу, но тот продолжает молча смотреть на неё. Его величественная фигура возвышается над ней, явно ожидая от неё дальнейших слов. Девушка уводит взгляд, делая вид, будто отвлекается на каменных львов сбоку от неё. Она чуть ли не впервые разговаривает с ним так долго, и ей уже надо успокоить волнение в груди и поймать ускользающее самообладание. — Вы и так сделали слишком много для этого храма. Да и для людей в целом... Требовать от вас большего, пусть даже такой мелочи, как большей подвижности, было бы кощунством и просто-напросто неуважением к вам.       Её щёки теперь явно красные. Баньюэ ещё сильнее склоняет голову на бок — его поражает способность этой девушки сохранять спокойствие и мягкость в голосе, несмотря на явное неспокойствие. Откуда оно взялось..? Он не замечает, как совершает нечто ужасно легкомысленное — преодолевает последние полшага, необходимые для близкого общения, и склоняется к её лицу. — Что вы-       Спокойствие и в голосе, и в языке тела даёт долгожданную трещину. Мия вытягивается по струнке и округляет на него глаза, но не отступает. Только едва кренится назад, когда он наклоняется к ней. Её резкие, зажатые движения контрастируют с его медленными и плавными, наполненными спокойной уверенностью. — Ты очень добра, Мия, — он говорит об этом, как о непреложной истине. Едва она открывает рот, чтобы возразить, как Баньюэ продолжает. — Твои слова имели бы смысл будучи сказанными в отношении человека, не меня. Не разумного конструкта...       Как он потерял контроль над собой, когда преодолел грань почтительного расстояния между ними, так он теряет контроль и сейчас — его бесстрастный голос едва слышно дрожит. Такое крошечное изменение не должно быть заметно обычному человеку, так он себя успокаивает. Но вдруг видит в глазах напротив беспокойство. Неужели она смогла заметить? От мысли о том, что она тоже видит даже тщательно скрываемые изменения в его состоянии, механизмы тела щекочет слабость. — Я был создан для защиты. И пусть в некоторых моментах меня могут по-прежнему вести положения старой программы, я неизменно нахожу для себя важным нести вместе с защитой так же и комфорт для людей вокруг меня.       Гудение ядра в каменной груди становится громче — безмолвный знак значимости этих слов для его обладателя. — Ох... — Мия трёт лоб и озадаченно хмурится. Она выглядит растерянной. Этот вид неожиданно отдаётся вязким чувством в пластинах грудной клетки. — Это мне стоит говорить о том, как вы добры... Вы человечнее всех людей, которых я знаю. Самой себя в том числе. — Не стоит говорить подобное. Я не ищу утешения. — Нет, это правда! — совершенно неожиданно восклицает она. — А вы... Вы совсем себя не цените, — добавляет Мия уже гораздо тише. Баньюэ оторопело замирает. Он впервые видит её такой: несдержанной и искренней, пусть даже на миг.       Баньюэ познакомился со всеми жителями храма в тот же день, когда принял просьбу Исюань охранять храм на время её отсутствия. Знакомство было поверхностным — достаточным ровно для того, чтобы запомнить всех его жильцов. Мия оказалась одним из волонтёров, вызвавшихся помочь с возрождением храма, взамен на койку и питание в его стенах. Баньюэ никогда не спрашивал, почему девушка просто не посещала Суйбянь и не оставалась жить дома, да и едва ли бы смог найти подходящий для этого момент — за весь месяц они толком и не поговорили. Но, несмотря на нелюдимость, присущую им обоим в равной степени, Баньюэ понимал, что, возможно, был готов сделать для этой женщины больше, чем для других. Как минимум, едва ли бы он согласился так просто нарушить состояние медитации для кого-либо другого. — Простите, Баньюэ... Шифу, — голос Мии раздаётся после тяжёлого молчания. Она никак не могла переключиться с гораздо более привычных "господин" и "госпожа" на незнакомое "шифу", отчего каждый раз при заминке у неё чуть повышался пульс. Cейчас, правда, он и так достиг запредельных значений... и снова по его вине. — Я лезу не в своё дело. Я просто не очень умею во все эти... — она взмахивает рукой, как будто пытается наворошить в воздухе правильное слово. - ...личные штуки.       Баньюэ полностью её понимает. Он тоже не очень умеет во все эти личные штуки, и сейчас ощущает это особенно сильно. Возможно, за всю свою осознанную жизнь Баньюэ избегал не необходимых человеческих контактов, потому что банально не умел в личные штуки, во время которых вяз в мерзкой беспомощности. Будь он хоть трижды мастером боевых искусств, могущественной машиной: любые физические достижения были бесполезны в эмоциональной близости, сводя его мастерство и физическое превосходство на нет.       Разумный конструкт долго смотрит на девушку, забыв о том, что должен ответить хоть что-то, хотя бы ради приличия. От её искренних слов, от её настоящего, бесхитростного переживания за него, в груди образуется комок и тянет острой, щемящей болью. Боль становится острее от её опущенного взгляда, вцепленной в локоть руки, мнущей ткань лёгкой кофты, частого и неровного пульса, чуть сбитого дыхания. Конечно, считывать физические показатели людей без их согласия не совсем этично с его стороны... Но как ещё конструкт может понять, что у других на душе? Правда, от понимания эмоционального состояния редко становилось легче, как и сейчас: сознание того, что Мия переживает по его вине, делает его положение лишь затруднительнее. — Мия... — синтезатор речи наконец не выдерживает давления и ломается: он звучит так, как будто голос Баньюэ надломлен от избытка чувств. Какой бред. Он разумный конструкт, у него не может быть избытка чувств. — Д-да?       «Что же мне сказать? Что же мне сказать... Что говорят живые люди? Что за слова они выбирают в таких ситуациях? Я ведь... Совсем не знаю». — Тебе не нужно извиняться, — синтетический голос становится тише, но твёрже. Механизмы всего тела гудят громче от повышенного напряжения, их гул резонирует с металлическими и каменными пластинами тела. Его огромная рука начинает медленно и плавно подниматься, пока не зависает над головой замеревшей Мии.       Секундное ожидание, и когтистая ладонь мягко приземляется на её макушку.       «Зачем я это делаю...»       В сравнении с ладонью тирена голова девушки кажется крошечной. Баньюэ крайне осторожно водит рукой, трепля её волосы. И правда — мягкие и шелковистые, как он слышал про волосы обычных людей, в отличие от его жёсткой синтетической гривы. Сенсоры на ладони посылают в логический модуль столько информации, что Баньюэ несколько секунд просто гладит остолбеневшую Мию по голове. Ему сильно повезёт, если этого никто не увидит. — Я... очень... ценю твою заботу, — голос неконтролируемо хрипит. Баньюэ во все глаза наблюдает за реакцией девушки, и его тело реагирует на каждое изменение в ней — от чуть расширившихся глаз до задержанного дыхания. — По правде говоря, я едва ли могу вспомнить, чтобы кто-то, кроме самых близких мне людей, проявлял ко мне... Я лишь хочу сказать — позволь мне ответить на твою заботу своей. Даже если для этого я могу быть только более... Живым.       Баньюэ чувствует, что сказал непростительно мало. Но в голову, забитую под завязку хаотичными мыслями и результатами анализа реакции девушки, больше ничего не лезет, а застывшая Мия, кажется, уже на последнем рубеже её самообладания. Ему не остаётся ничего кроме как наконец выпрямиться, со скрытой неохотой убрать руку с шёлковых волос и сделать шаг назад.       Баньюэ делает всё, кроме последнего пункта.       Величественная фигура, словно высеченная скульптором из целой горы, нависает над Мией. Золотые глаза этой фигуры светятся так ярко, как никогда не светились на её памяти. Она судорожно втягивает ртом воздух — её пришибло так, будто её переехал автобус. Правда, думает она, с ним не могло быть по-другому. Любое взаимодействие с шифу оставляло шлейф чувства переехавшего автобуса. А ещё тепла в груди, роя шмелей по всему телу и покалывания в голове, как от пузырьков шампанского. — Вы цените мою заботу... А я ценю вашу, — вполголоса отвечает Мия и чуть улыбается, смущённо и с облегчением от того, что в ответ Баньюэ завилял хвостом. — Вы наверняка этого не помните, но всё то время, что вы здесь, вы так или иначе помогаете мне, — её маленькая улыбка становится чуть шире. — Вы успели так много сделать для меня. Иногда я даже начинаю думать, что я у вас на особенном счету... Н-но конечно, потом я вспоминаю, что вы добры ко всем, — она стеснительно смеётся и поправляет волосы, чтобы как-то занять заметавшиеся руки.       Баньюэ чуть щурится, всё смотря на занервничавшую девушку, после чего отводит взгляд в бок — на побережье, растелившееся внизу. —  Я действительно стараюсь быть полезным для всех, проявлять доброту ко всем и быть рядом... — он переводит взгляд на Мию. Стоит признать, она безупречно прячет эмоции, он даже ей немного завидует. И всё же в её глазах едва уловимый след грусти от его слов. Это непостижимым образом придаёт Баньюэ уверенности для того, чтобы снова склониться к ней и сказать: — ...Но есть люди, чью компанию я предпочитаю больше.       Мия готова поклясться, что жёсткие металлические пластины напротив волшебным образом улыбаются. — Люди, чью компанию вы предпочитаете больше..?       Баньюэ негромко вздыхает от её снова зачастившего пульса. Его вздох похож на глухое рычание. Он соврал бы, сказав, что не рад такой реакции на его слова, или что не надеялся её получить. Приходится подавить порыв снова положить свою лапищу на её голову, ведь это спровоцирует срыв её пульса на ещё большую частоту, вредную для людей. — В-вы знаете, я... Я ведь вернулась в храм с рынка. Помните, я говорила, что хочу сходить туда? — неожиданная попытка сменить тему настолько явная, что немая просьба в ней становится почти осязаемой. Мия неуверенно улыбается, понимая, что выглядит глупо, но если она не переключится со стучащих в голове слов «есть люди, чью компанию я предпочитаю больше», её хватит удар. Баньюэ напрягается, но подавляет порыв не дать ей уйти от их необычного разговора. Кажется, он и так уже перешёл черту. — Ходить на рынок вечером оказалось очень необычно. Я была уверена, что всё раскупили, но всё же смогла урвать самое необходимое, — в голосе Мии сквозят нотки гордости. Они действуют по странному успокаивающим образом на гудящие от перенапряжения механизмы. Баньюэ наконец обращает внимание на сумку на её плече и исходящий от неё сладкий аромат. — Я хотела устроить небольшое чаепитие на заднем дворе... — едва окрепший голос снова теряет привычную сдержанность. Взгляд Мии начинает бегать. — И я позвала всех... Но так получилось... Чтониктонесогласился. — Прости, но получилось, что- — Что никто не согласился, — повторяет девушка громче. Она точно не в обиде на других, но точно огорчена. — И я... Хотела узнать... Может, вы... Если вы можете себе позволить... Отвлечься... — Мия безнадёжно тушуется. Голос снова начинает таять, пока из её рта не начинает выходить смущённое бульканье. — Я ни в коем случае не настаиваю! Вы так заняты... Если вы должен оставаться здесь то я пойду- — Я не против, — синтезированный голос прорезается сквозь резко ускорившуюся, чуть паническую речь. — И не буду вам больше докучать... Погодите, — Мия запинается, смешно моргает и переводит на него взгляд, полный чистого недоумения. — Вы не против? — искусственное сердце дрожит от надежды в мягком, смущённом голосе. И откуда она только взялась?       "Неужели она так боится одиночества?", — от мысли об этом стремление составить Мин компанию укрепляется. Наличие причины для того, чтобы оставить охрану, большей чем его эгоистичное желание побыть в компании этой женщины, приносит облегчение. — Нет. Я... Буду только рад, — следом за сердцем дрожит голос, но его тон остаётся ровным. До Баньюэ наконец доходит, что всё это время он нависает над крохотной девушкой, и, неловко кашлянув в кулак — жест, неосознанно одолженный у людей — выпрямляется. Следом за ним чуть выпрямляются плечи девушки, но сгорбленность, к его сожалению, не исчезает. — Здорово! — восторженно восклицает Мия, и впервые за месяц знакомства Баньюэ видит на её лице широкую, никак не сдерживаемую улыбку. Он готов поклясться, что его лицо волшебным образом растягивается в улыбке в ответ.