Шесть ушей – идеально для шалостей.

Зима накрыла Косой переулок пушистым, магически подёрнутым инеем покрывалом. В «Волшебных Визжах» царил предрождественский ажиотаж. В лаборатории же, впервые за много дней, было тихо. Проект «обучающих головоломок» для отдела Гермионы был сдан — блестяще, с опережением графика и получив её редкое одобрительное «превосходно». Теперь можно было перевести дух. Элли сидела у камина в их жилой зоне над магазином, завернувшись в огромный плед цвета сливок. В руках у неё была не тетрадь, а книга — роман о приключениях магловских авантюристов, подарок от отца на прошлое Рождество. Лайам Феннек, хоть и не приезжал, начал слать редкие, осторожные письма. Сначала о погоде, потом о новых находках в архивах, а потом и эту книгу с пометкой «Думаю, тебе понравится. Здесь есть система». Это был мост. Шаткий, но мост. Джордж работал за своим бюро, составляя отчёт о квартальных продажах. Звук его пера был размеренным, успокаивающим. Фреда не было слышно — он внизу, в магазине, последние часы перед закрытием наслаждался хаосом, раздавая детям пробники «леденцов с сюрпризом» (безопасных, проверенных Элли). Элли отложила книгу и подошла к окну. На улице шёл мягкий, пушистый снег, превращая переулок в сказочную декорацию. Их вывеска светилась в белой мгле, словно маяк. Она вспомнила тот день, когда впервые увидела её готовой. Гордость, конечно, была. Но сейчас, глядя на неё, она чувствовала что-то иное. Не гордость за достижение, а глубокую, спокойную благодарность. За то, что у неё есть это место в мире. За то, что она нашла своих людей. Или они нашли её. На лестнице послышались тяжёлые, но быстрые шаги, а затем и голос Фреда, несущийся впереди него самого: — ВСЕМ СРОЧНО В ЛАБОРАТОРИЮ! ТРЕВОГА! У МЕНЯ ПОЛУЧИЛОСЬ! Он ворвался в комнату, красный от холода и возбуждения, с потёртой гитарой в руках. Не магической. Самой обычной, акустической, чуть поцарапанной. — Что получилось? — спросил Джордж, не отрываясь от отчёта, но уголок его рта дёрнулся. — Синтезатор? — предположила Элли, возвращаясь к камину. — Лучше! — Фред с торжествующим видом поставил гитару на стойку посреди комнаты и вытащил из кармана крошечный, блестящий чип. — Помнишь нашу идею с голосами рок-гоблинов? Я не стал синтезировать! Я ЗАПИСАЛ! Он прикрепил чип к корпусу гитары, где тот замерцал синим светом. — Я три недели торчал в «Грубом Гаргуюле», подкупал гоблинов эльём и уговорил их спеть пару аккордов в этот кристалл памяти! И теперь… Он дёрнул за струну. Раздался не металлический звон, а мощный, хриплый, пронзительный аккорд, который, казалось, исходил не из маленького инструмента, а из недр горы. Звук был диким, мелодичным и совершенно уникальным. Джордж отложил перо. Элли выпучила глаза. — Фред… это… — ЭТО БОМБА! — закончил он за неё, сияя. — Представляешь? «Гоблин-рок гитары»! Дети будут сходить с ума! Взрослые — тоже! Мы будем первыми! Он снова ударил по струнам, и комната наполнилась примитивной, могучей музыкой. Это было не красиво в классическом понимании. Это было живо. Настояще. — Технически… это гениально, — сказала наконец Элли, её аналитический ум уже просчитывал возможности: усиление, модуляция, создание разных «гоблинских» тембров. — И чертовски громко, — добавил Джордж, но встал и подошёл ближе. — Как ты умудрился их уговорить? — Сказал, что увековечу их голоса для потомков. Они это обожают. Им понравилось, что я назвал их «непризнанными бардами подземелий». Элли рассмеялась. Только Фред мог прийти к такой идее и реализовать её с такой безумной прямотой. И в этом был его гений — он не шёл в обход, он брал штурмом. — Нужно доработать, — сказала она уже деловым тоном. — Добавить регулятор громкости, хотя бы иллюзорный. И сделать съёмные чипы с разными группами гоблинов. Можно создать целую линейку: «Горное эхо», «Золотой рёв», «Хриплый смех»… — Видишь? — Фред обнял её одной рукой, а другой потянул к себе Джорджа. — Я приношу идею. Ты превращаешь её в бизнес-план. А он, — кивнул на брата, — считает, сколько мы на этом заработаем. Идеальная машина! Они стояли втроём, слушая, как затихает странная музыка в струнах. За окном падал снег. В камине потрескивали поленья. — Знаете, — тихо сказала Элли, глядя на гитару. — Когда-то, в самом начале, я думала, что моя роль — просто направлять вашу энергию. Чтобы вы не взорвали слишком много. Но сейчас я понимаю, что это не так. Она посмотрела на них по очереди. — Вы не дикий огонь, который нужно контролировать. Вы — источник энергии. Огромный, неиссякаемый. А я… я не плотина. Я турбина. Я превращаю ваш хаос в свет. В музыку. В нечто, что может осветить весь этот переулок. И, кажется, мне это удаётся. Джордж притянул её к себе и поцеловал в лоб. Его поцелуй был тёплым, твёрдым, как печать. — Ты больше, чем турбина, Элли. Ты наше русло. Без тебя наша энергия разольётся и уйдёт в песок. Ты даёшь ей направление. И смысл. — И ты делаешь это чертовски сексуально, — добавил Фред, целуя её в шею, от чего у неё по спине пробежали мурашки. — Умная женщина с графиками — это моя слабость. Они засмеялись, и смех их смешался в тёплый, общий аккорд. Потом Фред снова взял гитару и, уже без волшебного чипа, тихо, неумело, но с чувством начал наигрывать какую-то старую, знакомую мелодию. Джордж подхватил, напевая слова, которых не знал, просто на «ля-ля-ля». Элли прислонилась к Джорджу, слушая эту дурацкую, домашнюю серенаду, и смотрела на огонь в камине. Её жизнь не была похожа на роман из книги отца. В ней не было чёткого сюжета, одного главного героя и счастливого конца в общепринятом смысле. Её жизнь была похожа на музыку из этой гитары — странную, не всегда гармоничную, но живую, настоящую и созданную втроём. В ней были свои диссонансы (как те разговоры с родителями), свои мощные, ликующие крещендо (как день открытия магазина), и свои тихие, уютные пассажи, как этот вечер. Она закрыла глаза. Шесть ушей в комнате ловили разные звуки: потрескивание огня, тихую мелодию, биение трёх сердец. И для каждого из этих звуков в их общей жизни находилось своё место. Своя нота в их общей, вечной, изобретательной симфонии. Снег за окном укутывал мир в тишину. На Косом переулке погасли огни, и только вывеска «Феннек & Уизли» продолжала светиться тёплым золотым светом, отражаясь в белом снегу и в тёмных окнах. Это был не конец истории. Это была лишь пауза между актами. Завтра будет новый день, новая идея, новый взрыв смеха. Но сейчас, в этой тишине, под звуки самодельной музыки и в кругу двойного тепла, Алиса «Элли» Феннек-Уизли знала наверняка: её самое гениальное изобретение — не «Каскадные конфетти» и не «Гоблин-рок гитара». Её самое гениальное, сложное и прекрасное изобретение — это жизнь, которую она построила. Вместе с ними. Навсегда. Эпилог (часть 6): Занавес и новый чертёж. Годы текли, как вода в волшебном фонтане на площади Диагональной аллеи — то бурно и с искрами, то плавно и отражая меняющиеся облака. Вывеска «Феннек & Уизли» обрела патину времени, но буквы сияли так же ярко, подновлённые заботливой рукой. Магазин разросся, заняв соседние помещения. Лаборатория переехала в отдельное, специально построенное крыло с усиленной звуко- и взрывоизоляцией. Но сердцем всего по-прежнему оставалась старая комната наверху, где на потолке до сих пор сохранялось небольшое пятно от взрыва «перца чихательного действия» образца первого года их работы. Элли стояла перед большим мольбертом в их домашнем кабинете. На нём был не чертёж и не финансовая таблица. Это был эскиз — карандашный, лёгкий, но полный жизни. Изображение знакомого купе «Хогвартс-экспресса», а в нём — две веснушчатые, ухмыляющиеся фигуры и девушка с огромной сумкой, застывшая в дверях. Под рисунком уверенной рукой было выведено: «Начало величайшего приключения». Она слышала знакомые шаги на лестнице — уже не такие быстрые, как раньше, но такие же узнаваемые. Двое. Всегда двое. В дверь просунулась озорная голова Фреда. — Мозги! Мы искали тебя в лаборатории. Опять в ностальгию ударилась? За его плечом показалось лицо Джорджа, с небольшими морщинами у глаз, но с тем же спокойным, мудрым взглядом. — Гермиона прислала сову. Просит консультацию по новому образовательному проекту. Говорит, только ты сможешь рассчитать «индекс вовлечённости» для её новых волшебных пазлов. Элли улыбнулась, не отрываясь от рисунка. — Пусть присылает спецификации. Позже. Сначала подойдите сюда. Они подошли, встав по бокам от неё, как делали это тысячу раз. Фред обнял её за талию, Джордж положил руку ей на плечо. — Помните? — спросила она тихо. — Каждый день, — без тени шутки ответил Джордж. — Как будто это было вчера, — кивнул Фред, и его голос на миг стал непривычно мягким. — Ты влетела, вся взъерошенная, и начала читать нам лекцию о цыплодилях. Они молча смотрели на рисунок. Прошлое оживало в памяти: взрывы, смех, ночные бдения, первые поцелуи, неуверенность, боль разрыва с семьёй, радость первых побед, тёплый свет их общего дома. Всё было там, в этих трёх юных силуэтах. — Я хочу добавить детали, — сказала Элли, беря карандаш. — Вот здесь, на сумке, прорисую корешок книги «Принципы юриспруденции...». А здесь, у вас на коленях, — тот самый пищащий свёрток. — И не забудь про мою отвёртку! — добавил Фред. — Ту самую, которую я тебе передал. — И это выражение на твоём лице, — сказал Джордж. — Полное ужаса перед скукой и дикого любопытства одновременно. Они простояли так, погружённые в воспоминания, пока зимний свет за окном не начал угасать, окрашивая комнату в сиреневые сумерки. — Всё-таки, — нарушил тишину Фред, — мы чертовски хорошая команда. — Лучшая, — поправила Элли, откладывая карандаш. Она повернулась к ним, чтобы видеть их не на рисунке, а живых, здесь, с сединой на висках и с той же любовью в глазах, что и тогда. — Вы знаете, я однажды пыталась подсчитать вероятность. Вероятность того, что я зайду именно в то купе. Что вы будете там. Что между нами проскочит эта искра. Что мы пройдём через всё и останемся вместе. Цифры получались астрономически малыми. Практически невозможными. — А что говорят цифры теперь? — спросил Джордж, его пальцы переплелись с её пальцами. — Цифры говорят, что невозможное — это всего лишь уравнение, к которому мы ещё не нашли правильный подход, — улыбнулась Элли. — А мы нашли. Мы и есть это уравнение. Живое, дышащее, вечно меняющееся, но всегда верное самим себе. Они обняли её — её якоря, её огни, её вечный, шумный, любимый дом. За окном зажглись фонари на Косом переулке, и их вывеска засияла в наступающей темноте, как и тридцать лет назад. Не как памятник прошлому, а как обещание будущего. Потому что их история не имела конца. Она имела лишь бесконечное, изобретательное, наполненное любовью продолжение. И пока они стояли, сплетённые воедино в сумерках своего дома, им не нужны были слова. Всё уже было сказано. Взрывами смеха, спорами над чертежами, тихими ночами у камина, в сиянии их общей вывески. Они написали свою собственную, уникальную сказку. И самый счастливый её финал был в том, что он длился каждый новый день.