Lux in tenebris

цветами радуги — pyrokinesis

Листья папоротника в кофейной пенке развевались на ветру, покачиваясь, будто маня заглянуть за них и увидеть целый мир, что был скрыт от его глаз. Маленьким муравьишкой он плутал по зарослям, стремясь найти нечто, что пленило его внимание. Что-то эфемерное тянуло его все дальше в зеленую гущу, подзывая пением сирены. — Эй, болезный, — вздохнул Страшный Суд, стараясь привлечь его внимание и вывести из ступора. Как он не распознавал чужие имена, свое ему также не давалось. Возможно, он сменил слишком много имен и комбинаций, которыми его звали, так что уже не воспринимал набор черточек, вписанных в его документы. — Прости, задумался. — Надеюсь, о том, что будешь писать дальше? — Возможно, — ответил он, стыдливо опустив взгляд на полупустую кружку. Страшный Суд смотрел на него с нескрываемой жалостью. Другой агент бы давно бросил гиблое дело работы с таким странным персонажем, но почему-то Страшный Суд всеми силами старался вытащить его: возил на крупные собрания писателей, знакомил с другими авторами, занимался пиаром его новых произведений. Дело было далеко не в выгоде. Можно было найти другого человека, который бы не срывал сроки, умел взаимодействовать с аудиторией и не уходил в себя на месяцы, не выходя на связь. Но как он был первым клиентом Страшного Суда, так и для болезного он был первым агентом. Он объяснял эту привязанность только временем, что они провели вместе. Иначе быть не могло. — А куда вы ездили? — спросил он, воспользовавшись картой привилегии старого друга. — Были в гостях у одного важного человека, — развел руками Страшный Суд, который сам, вероятно, был не в восторге от такого времяпровождения. — Скучные дядьки обсуждают скучные вещи? — предположил он. — Если смотреть твоими глазами, то да. Спрашивать дальше не было никакого желания. Если Страшный Суд пустится в полный рассказ, то эту скучнейшую тираду о связях, отношениях, инвестициях и прочем он просто не выдержит. Благо, Страшный Суд и сам понимал, что больную голову не стоит загружать информацией, которую она переварить не способна, так что и ограничился объяснением, которое ее бы удовлетворило. — А почему взял сестру с собой? — все же решил уточнить он. — Ей не помешало бы изредка выходить в люди. Тебе, кстати, тоже, — с укором посмотрел на него Страшный Суд. — Да куда мне, — грустно улыбнулся он, сделав небольшой глоток мятно-горького мракобесия, — Меня устраивает моя затворническая жизнь. — Видимо, твоего психотерапевта тоже, если ты никак не можешь выйти в ремиссию. — Это разные вещи, — устало ответил он. Живые встречи обладали странным свойством ограничивать мышление до приемлемого уровня тоски, но наедине с собой лавина накрывала с головой. Темные щупальца давно оплели каждый метр квартиры, выжидая, когда хозяин споткнется об одно из них, и хтоническая материя утянет его в свою пучину. — Ты сегодня ел? — Еще не успел. — А вчера? — Уже не вспомню. — Как обычно, — вздохнул Страшный Суд, — Может, возьмешь себе сэндвичи? — Тошнит, — отрезал он, продолжая медленно пить свой кофе. Сладость и свежесть обдавали ротовую полость, проращивая листья мяты в языке и нейтрализуя горечь слегка пережаренных зерен. — У тебя так скоро желудок откажет. Хоть сиделку тебе нанимай. — Не говори так, будто я вот-вот умру, — осуждающе пролепетал он. Присутствие другого человека в его квартире пугало не на шутку. В его хаосе был порядок, но если кто-то захочет там убраться, то это превратится в исследование новой неизвестной локации. Блистеры небольшой горкой строго возле фильтра, кружка на определенном расстоянии от чайника. Шаг вправо, шаг влево, и предмет исчезнет из поля зрения. Многие говорили, что в его квартире невозможно ничего найти, но он четко знает, что скрепка лежит возле левой передней ножки кресла, чуть прячась в темноте. Где один видит срач, другой замечает безупречную организацию пространства. А раз такой порядок везде, его вещи строго запрещено трогать кому-либо, ведь он не найдет свою чашку, если ее поставят на полку, а не стол. Ну уж нет. Сам справится. — Чтобы не тошнило, стоит немного разбудить желудок, — вмешалось в разговор Чудище, — Выпить теплой воды, съесть что-то легкое, например, салат или йогурт. Потом уже полноценный прием пищи. — Говоришь так, будто сама следуешь этому правилу, — с легким укором сказал Страшный Суд. — Как-то приходилось сталкиваться с такой ситуацией, — пожало плечами Чудище, садясь подле Страшного Суда. В ее руках цвела керамическая роза с кофейным ароматом, но нотки сиропа распознать не удавалось. Он задумался, что не лишним было бы придумать другую комбинацию для девушки с папоротниковыми локонами, но ничего путного как назло не лезло в голову. При виде Чудища почему-то пропускной пункт мыслей был то ли пуст, то ли перегружен в связи с техническими шоколадками. Сестра Страшного Суда? Сложно и муторно, создает впечатление, что она является лишь приложением к своему брату, а не отдельной личность. Папоротник? Странно судить по внешности. Маловато данных. Перебирая варианты, пальцы сжимались то же количество раз, сколько слов было в комбинации. Если результат не устраивал, он делал легкое движение, будто смахивал прошлую мысль и начинал новую. — Что он делает? — шепотом поинтересовалось Чудище. — Комбинацию, — вздохнул Страшный Суд. Чудище посмотрело на брата как на совершенного кретина, который не смог сложить две единицы, еще и обязательно облажался перед консилиумом учителей. — Не запоминает имена, — пояснил Страшный Суд, — Как наш отец не видит лиц, ■■■■■■ пропускает мимо ушей все, что отдаленно похоже на имя. Вот и придумывает комбинации слов, чтобы хоть как-то обращаться к людям. — Как он тогда знакомится? — удивилось Чудище. — В этом и проблема… Болезный все сгибал и разгибал пальцы, не замечая обсуждение, которое вызывали его действия. Раз-два-три, и снова много. Раз-два, не отражает личность человека. Раз, слишком широкое обозначение. Раз-два… — Обычно он общается с человеком некоторое время, придумывает комбинацию, и так обращается. — А как обращаются к нему? — уточнило Чудище, все еще слабо вникая в такую замысловатую систему. — С этим сложнее, — ответил Страшный Суд, представляя себя экспертом в области работы больной головы одного писателя, — Кому-то показывает заметку с именем, где-то придумывает комбинацию на ходу. — Но какой смысл от имени, если он на него не откликается? — Как тебе сказать… — замялся Страшный Суд, будто и сам не понимал, как это должно происходить, — Это работает через раз. Если он один на один с кем-то, то что-то, похожее на обращение, привлекает его внимание. Вот и все. — Но в толпе это не сработает… — пробормотало Чудище, явно заинтересовашись таким феноменом человеческой психики. Раз-два… Раз-два-три… Раз-два… Раз… — Хотя, достаточно интересно, что он придумывает тебе комбинацию, — на ухо прошептал Чудищу Страшный Суд, — Она есть не у всех его мимолетных знакомых. Перед глазами мельтешила смесь папоротника, океана и кофейной гущи. С таким набором цветов вполне можно было бы намалевать простое изображение, например, лес возле водной глади… Листва, ствол дерева, река… Раз-два-три… Нет-нет, не ствол, это может быть что-то иное, что-то, скрытое за зеленой пеленой… Нежная керамическая роза приковывала взгляд, очаровывала. На одном из лепестков темнели четыре точки, расположенные полукругом, а крохотный пальчик попал в центр, как бы намекая на… — Кошку… — вполголоса сказал он себе, медленно поднимая глаза на перешептывающуюся парочку. — Закончил загружаться? — усмехнулся Страшный Суд. — Надолго я выпал? — уточнил он, смотря по очереди на обоих. На их лицах плясала смесь интриги и жалости. — Не очень, — спокойно ответил Страшный Суд, стремясь унять его беспокойство, — Так что, сможешь закончить рукопись в срок? — Я постараюсь, — вздохнул он, опустив взгляд и искренне желая исчезнуть из этого пространства в ту же секунду. Стены приближались все ближе, а хохот алхимиков за его спиной нельзя было не услышать. Тени перешептывались, оглядываясь на болезного, пересказывая друг другу все прегрешения, что только знали о этой персоне. Тучи закрыли глаза солнцу, чтобы то не увидело очередное фиаско неудачливого лирика. Бред вновь взял верх над разумом, похоронив любые надежды на сближение с прекрасным цветком, который одаривал его жалостливым взглядом. Пушистая Кошка потянулась к собственной Нарнии, скрывающей белые поля, объятые кольцами. Грифельный инструмент что-то усердно добывал в бледных пустошах, оставляя за собой черные следы выжженой земли. Бледная тонкая рука легким движением выдернула белую материю из собственного погребка, протягивая плод своих трудов бредящему. Он лишь смерил темные линии затуманенным взглядом. — Возьми, — тихо сказала Кошка, вкладывая записку в чуть подрагивающую руку. — Мне… Мне нужно идти, — заплетающимся языком пробормотал он, стремительно покидая заведение. Дверь в обитель алхимиков затворилась, но голоса не стихли. Тени все так же ходили подле него, шепчась обо всем, что терзало больную душу. Они гнали его дальше от оживленных улиц, дальше от голосов материальных существ. Тени не успокоятся, пока не проведут свою жатву. И он знал это лучше, чем кто-либо другой. *** Щупальца с новой силой тянули к себе, а сопротивляться не было ни сил, ни желания. Он знал, что облажался. И за это его ждет суд. Величественная темная фигура восседала на своем троне, сжимая в крупной руке огромный молот, который вот-вот должен был разломить чей-то череп. Судья прокручивал орудие, примеряя, какую силу нужно приложить, чтобы мозги вылетели более эффектно. Обвинитель важно расхаживал возле своего стола, перебирая бумаги с документацией каждого неверного слова, взгляда и жеста. Его помощники мельтешили рядом, подкладывая новые записи и забирая те, что были использованы в прошлых заседаниях. Адвокат запаздывал, но обвиняемый и не надеялся, что он явится. Слушание по делу объявляется открытым. — Прошу высказаться сторону обвинения, — грозным тоном сказал Судья. Всем было ясно, что это не просьба, а приказ, который выполнялся неукоснительно. — Да, Ваша честь, — улыбнулся, вставая, Прокурор. В его темных полупрозрачных руках покоились бумаги, которые могли стоить обвиняемому жизни, — Хочется начать с того, что давно беспокоит всех присутствующих. Зрители замерли в ожидании, а болезный склонился перед кафедрой. Бледные руки сковывали кандалы, сжимающиеся при каждом уколе вины. Запястья не успевали заживать между заседаниями, но выбирать не приходилось. Он был бессилен перед судьями. Главное обвинение было очевидным для всех собравшихся. — Документ почти пуст, дедлайны горят, а подсудимый и не старается, чтобы изменить ситуацию, — театрально всплеснул руками Прокурор. — Обвинение принимается, — сказал Судья, стянув кандалы на запястьях болезного. Никто не заботился об аргументации, ни о какой презумпции невиновности речи не шло. Он виноват лишь за то, что живет и существует, с чем были солидарны все зрители. — Подозреваемому дается неделя на исправление ситуации, — резюмировал Судья. — Да, Ваша честь, — покорно принял он свою судьбу. — На повестке дня есть и еще кое-что интересное, — с некой интригой протянул Прокурор, обращаясь к публике, — Обвиняемый показал себя с неприглядной стороны перед красивой девушкой! За его спиной послышались оханья, к нему были прикованы взгляды аудитории, полные осуждения. В их темных глазах не было ни капли жалости или сочувствия. Для них это — театральная постановка, где глупец будет наказан за несоблюдение правил общества. И вот очередное дело, а зрители изнемогали от ожидания развязки. — Вы можете себе это представить, дорогие зрители? На несколько минут он застыл, перебирая возможные комбинации! И даже ради приличия не спросил ее имя! Улюлюканье толпы резало уши не хуже ножа, а сердце ныло от констатации факта, что терзал его еще с момента, когда он заметил озадаченный взгляд Кошки в его сторону. — Папоротниковая Дева теперь точно не обратит внимание на нашего болезного! — Так ему и надо! — послышался голос одного из зрителей. — Нечего отравлять жизнь окружающим! — поддержал заявление другой голос. — Назначьте ему самое строгое наказание! — требовала толпа. — Тишина в зале! — воскликнул Судья, ударив огромным молотом о стол. Вопли зрителей умолкли, — Прокурор, продолжайте. — Да, Ваша честь, — ответил Прокурор, прокашлявшись и взяв другой документ, — Главным доказательством по этому делу является записка, которую вручила нашему ущербному та девушка. — В ней явно номер психиатра! — послышался голос из зала, припоминая один из прошлых инцидентов. Ранее он пытался начать общаться с новыми людьми, активно пролистывая анкеты в приложении. Многие встречи заканчивались, мягко говоря, неудачно, но одна запомнилась особенно ярко. Миловидная девушка, похожая на фарфоровую куклу, вручила ему записку с номером хорошего врача после очередного приступа бреда. Людям сложно с таким человеком, и он давно смирился с этим, бросив любые попытки влиться в социум. Ему еще крупно повезло, что после всех историй, рассказанных психотерапевту, его не закрыли в психушке. Врач посчитал, что раз он не представляет угрозы себе и обществу, то может лечиться амбулаторно. Решение сомнительное, но не ему спорить с человеком, отдавшему много лет работе с психикой. — Что ж, давайте проверим! — с полной уверенностью провозгласил Прокурор, протягивая сложенный листок, вырванный из блокнота, подсудимого, — Читай вслух. — Назови четыре запаха, которые можешь уловить сейчас, — гласила первая фраза в записке. — Что за вздор? — удивился Прокурор. Он почувствовал на плече мягкое прикосновение маленькой руки. Обернувшись, он заметил прекрасную деву, с чьей головы струился папоротник. Она наклонилась ближе, призывая не отрывать взгляд от нее. — Назови четыре запаха, которые можешь уловить сейчас, — ласковым голосом повторила она фразу из записки. — Я не уверен, что чувствую, — прошептал он, чтобы никто из зрителей не услышал его слова. — У тебя получится. Принюхайся. Он вдохнул полной грудью, стараясь различить мелкие нотки запахов, которые витали в этом месте. — Духи с жасмином, — сказал он на выдохе. — Хорошо, осталось еще три. — Сигаретный дым, — поморщился он. Видимо, снова забыл закрыть окно, а соседи совершенно не беспокоились о здоровье окружающих. — Еще два, — улыбнулась Дева, — Я в тебя верю. — Кофе, — сказал он, учуяв впитавшийся в него запах после встречи со Страшным Судом. Папоротниковая Дева кивнула в сторону записки, намекая изучить ее. Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь только на обонянии. — Ромашка, — промолвил он, не решаясь взглянуть на окружающих. — Молодец, — похвалила его Дева, легким движением погладив по голове, — Запомнил букет? — Думаю, да. — Перечисли, откуда идут запахи. — Жасмин от моих духов, сигаретный дым с улицы, вкус кофе остался во рту, а ромашкой пахнет врученная мне записка… — Хорошо, теперь какие три звука ты можешь услышать? Только с указанием места, — цитировала Дева вторую и третью фразу на листке бумаги. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — вздохнул он, — Алгоритм от панической атаки не поможет. Он никогда не помогал в таких ситуациях. Сколько ни считай предметы в комнате, сколько ни обостряй органы чувств — все тщетно. Из зала суда так просто не сбежать. Никто не покинет помещение, пока не будет озвучен приговор. — Также хочется отметить одну вещь, — подал голос Прокурор, привлекая внимание публики, — Продажи книг значительно упали, а критики негодуют. Около сорока процентов читателей отмечают, что произведение получилось значительно слабее прошлых работ. — Не удивительно, — послышался гул толпы, — Странно, что его писанину вообще продолжают читать! — Но ведь шестьдесят процентов сочли работу если не лучшей, то, как минимум, заслуживающей внимания! — возмутилась Папоротниковая Дева. — Не стоит, — прошептал он, обращая тусклый взгляд к худощавой фигуре, — Они тебя не послушают. — Динамика не внушает доверия, — возразил Прокурор, — С каждой новой книгой отрицательные отзывы только растут. — Но и охваты становятся больше! — Охваты не поднимут продажи. Одно слово авторитетного критика, и числа значительно просядут, — усмехнулся Прокурор, — Да что уж говорить, если его легкие почеркушки пользуются большим спросом, чем полноценные произведения? — Верно! — выкрикнул кто-то из толпы, — Пусть продолжает писать свои глупые рассказики и не лезет в серьезную литературу! Только аудиторию травит своим витиеватым языком. — Вот-вот, — поддержали его другие зрители. — Вы даже не даете ему оправдаться! — возмутилась Папоротниковая Дева, обращаясь к публике, — Разве это справедливый суд? — Он никогда и не был справедливым, — с горькой усмешкой сказал обвиняемый. — Дева, кем вы приходитесь этому человеку? Кто дал вам слово? — крикнул Судья, стараясь навести порядок. — Я — его адвокат! — уверенно ответила Дева, выступив вперед, — И я не позволю, чтобы с моим клиентом обращались по-скотски! Удивленные аметисты смотрели на спину Папоротниковой Девы. Ее маленький силуэт тонул среди огромных темных фигур, но ее яркость медленно разгоняла осуждающие взгляды окружающих. Зеленые листья колыхались при каждом ее движении, пока она уверенно обращалась к могущественным теням. Облегающее черное платье перестало поглощать свет, становясь все ближе к оттенку ясного неба. — Прошу, — взмолился он, — Не нужно. — Ну уж нет, — отказала Дева, так же уверенно стоя перед Судьей, — Вы снимете обвинения, если мой клиент сдаст рукопись в срок? — Зависит от того, какого качества получится произведение, — ответил Прокурор, что-то считающий на калькуляторе, — И сколько правок внесет редактор. — Про отзывы не забудьте! — выкрикнул кто-то из толпы. — Я не приму такое условие, — возразила Папоротниковая Дева, — Мы не можем знать, что в голове других людей. Но за качеством я прослежу лично. — Я прошу тебя, — прошептал он, а голос чуть ли не срывался на плач, — Я не могу гарантировать это. — Как минимум, новая работа будет не хуже прошлых, — объявила Дева, — Если мы провалим задание, то можете собрать заседание снова. Вы ничего не потеряете. В зале послышались перешептывания, а взгляды то и дело скользили по фигуре обвиняемого, чьи кисти чуть ли не кровоточили от сковывающих его кандалов. — Вы согласны? — спросила Дева, стоя перед болезным, стараясь закрыть его от лишних глаз. — Будь по-твоему, девчонка, — вздохнул Судья, отложив огромный молот, которым мечтал размозжить череп обвиняемого, — Но запомни: всего неделя. — Да, Ваша честь, — уверенно согласилась она, наблюдая, как медленно растворяется зал суда. Темные фигуры постепенно пропадали, открывая вид на просторную комнату, в которой ничего не изменилось с момента его пробуждения. Проморгавшись, он заметил, что Папоротниковая Дева осталась рядом, в то время как другие галлюцинации растворились. Она поджала свое небесное платье, присаживаясь напротив своего клиента. В голубых глазах не было ни жалости, ни презрения, только уверенность. — Почему ты еще здесь? — тихо спросил он, глядя в прекрасное лицо Девы, — Ты ведь существуешь только внутри моей больной головы… — Но я здесь, — сказала она, накрыв крохотной рукой его щеку, — И буду здесь до тех пор, пока нужна тебе. — Ты слишком похожа на нее, — грустно добавил он, — Я не могу держать тебя рядом. Я боюсь. — Чего? — спросила Дева, с нежностью глядя в аметистовые радужки. — Что я сойду с ума. Я не хочу спутать тебя с реальным человеком… — А что реально? — усмехнулась она, — Я думала, что писатели всегда живут в своей голове. Разве есть что-то плохое в том, что я просто буду рядом? — Но я… — Ты нуждаешься во мне, — констатировала Дева, — Нуждаешься в защитнике. И я буду таковым до тех пор, пока ты не сможешь отстоять себя сам. — Я не хочу, чтобы ты брала на себя то, что должен делать я… — Но я в твоей голове. Я — часть тебя. Просто прими меня. — Но… — Или хочешь, чтобы о тебя так же вытирали ноги? Чтобы втаптывали в грязь? Чтобы судили за то, что не имеет смысла? Он склонил голову, принимая, что ему действительно необходима ее помощь. Папоротниковая Дева сидела рядом, мягко поглаживая его по щеке, пока пальцы обжигали горячие слезы. На потолке показались ростки, медленно вытягивающиеся, растущие и превращающиеся в прекрасную плотоядную зелень, постепенно обвивающую верхние плинтусы. Пока комната наполнялась цветами, возле двух фигур мирно лежал листок, врученный Кошкой. Разобрать написанное было сложно, но содержание и близко не совпадало с тем, что было прочитано на суде…