Lux in tenebris

эдельвейс – pyrokinesis

Улей жужжит с новой силой, дробя каждый осколок сознания на тысячи еще более мелких кусочков. Мысли никак не складываются в нечто ладное, имеющее хоть каплю смысла, перетекая из одного в другое, словно кисель. Тягуче, неприятно и липко. Рой невозможно остановить. Он стучит в висках, отдается по всей черепной коробке пульсирующей болью, которая начинает резать с каждым новым расслоением внимания. Бесконечные вариации. Думая об одной, стараясь ухватиться за нить, она тут же расплетается на другие, тонкие, но крепкие нити, что вьются вокруг глаз, перевязывают больную голову и давят, давят, давят. Бесконечная пляска мысли, танцы чертей на пепелище здравого смысла, безудержный смех внутренних демонов. Нет ничего веселее, чем терзать создателя, мучить сосуд, в котором вынуждено томиться немыслимое число хтонических тварей. Из раза в раз проверять больную голову на прочность, со всей силы надавливая на трещины расколотого сосуда, держащегося лишь на честном слове и самообмане. Глаза предательски закрываются, не вынося еще одного источника информации. Сознание и так перегружено, чтобы вглядываться в символы в документе или мусорные горы, гордо окружающие Владыку. Он и не заметил, как переместился в единственный чистый уголок своего Города, гордо возвышаясь над презренными ландшафтами. Оберточный район пестрил всеми возможными цветами, глаз то и дело цеплялся за него, отвлекаясь, но сейчас перегрузка и так велика. Придется отложить увлекательное созерцание живописной природы Города. Становится ли легче? Нет. За дымкой бреда, в которой рождался текст, приходит пустота, а после перегрузка, мешающая сосредоточиться хоть на чем-то. Упорядочить рой невозможно, записать безудержный поток себе дороже – попади к кому-либо его черновики, его бы давно закрыли как душевнобольного, несмотря на хорошее поведение. Невозможно знать, когда тихому бешеному придет в голову начать вредить себе или окружающим. Впрочем, по первому пункту он уже подходит, осталось немного до полного набора. После терапии перестать быть смешным? Что в таком случае можно считать смешным? Бред, переходящий в безудержное и бессмысленное веселье? Вряд ли. Шум все стучит в висках, и он жмурит глаза до боли и трет переносицу, будто это должно хоть как-то унять агонию. Опыт и множество прошедших эпизодов, где такие действия лишь усугубляли состояние, ожидаемо, покидают голову в связи с очевидной ненадобностью. Им тут явно не рады. Дурацкая привычка каждый раз забывать подобные приступы и не рассказывать о них врачу, считая чем-то неважным, а после из раза в раз попадаться в ловушку сознания, что не ведает пощады. Или же он хочет сохранить крупицы сумасшествия, чтобы убедиться в том, что его болезнь не надумана? Нет, он просто идиот. Правая рука качается в такт лишь ему известной музыки, то отмахиваясь от назойливой мысленной мухи, то дотягивая ноту хорошего развития сюжета, что рвется из-за глупости создателя. Закрытые веки не более, чем условность, ведь он может полностью воссоздать это помещение в своей голове вплоть до точного расположения книг на полках. Расхаживая в собственных чертогах, он выискивает в библиотеке комнаты нужные мысли, раскиданные по книгам. Он отлично знает каждую страницу, текст на ней плывет лишь частично, что свидетельствует об отличном созидании. Сны, сколь осознанными бы они ни были, не могут воссоздавать текст и числа. Пытаясь вчитаться в написанное, спящий наткнется на то, что текст то и дело меняется, и имелась на этот счет одна теория. Мозг может придумать кошмар на основе ощущений и памяти, но на детальные образы, тем более настолько сложные, как текст, он не способен. Чтение подразумевает пропускание текста через свою голову, часть мыслительного процесса, из-за чего без прямого вмешательства вчитаться в записки во сне нельзя. Картинам достаточно впечататься в память визуально, но текст требует обработки. Впрочем, ему удалось найти еще одну ловушку сна. Если человек чего-то ожидает, но не хочет гадать, о том, что именно произойдет, то вариант будет меняться каждое мгновение, будто по столу катается игральная кость, являя то единицу, то пятерку, то шестерку, то снова единицу, то изображение змеи, то иероглиф. Точного исхода никогда не будет, а варианты судорожно перебираются, не давая облегчения. В хаосе есть порядок, но работает он по разным законом, зависящим в большей части от смотрящего. Как на четырех изображениях можно выявить отличие по совершенно разным признакам, так можно и заставить бред работать на себя в зависимости от ситуации. Удобно. Странно, почему никто этим не пользуется? Пальцы судорожно листают страницы, выискивая конкретную формулировку, то переставляя иероглифы местами, то меняя часть предложения полностью. Нет, там было не так, не неси чушь. Правый глаз слегка приоткрывается, не сканируя обстановку, а просто ставя якорь на реальности. Зрачок пусто смотрит перед собой, выловив лишь общую картину, но не двигаясь, не ища ничего, лишь связывая чертоги с остатками реальности. Две точки, отрезок должен проложиться. Треугольник, очевидно, был бы надежнее, схватив мысль в тиски, но он не знал, где взять третью точку, чтобы поставить якорь и там, да и распыляться на столько опор просто небезопасно для психики. Будто его это волновало. Отогнав эту мысль, он вновь стал блуждать по библиотеке, то и дело стучась головой о нечто твердое. В реальности или чертогах? Кто знает… Он не знал. Твердые переплеты сменялись мягкими, отвлекаясь на шершавые отдельные черновики, что валялись возле книг, или и вовсе прятались меж страниц. Бесполезные очерки, невразумительные концепции, пустые сюжеты и странные рассуждения. Одним богам известно, как в эту больную голову пришла мысль, что такие вещи нужно записывать. Если бы после его смерти люди блуждали по этим комнатам, ища нечто, что можно было бы вписать в мемуары о глупом писателе, то, найдя эти записи, лишь скривились, не осознавая, чем тяжелым надо баловаться, чтобы в голову лезли подобные мысли. Не отвечайте зеркалу на вопросы. Шум в ушах нарастает, рой вновь кричит: – Не неси бред! – Да кто о тебе вспомнит? – Мир не крутится вокруг тебя! – Хватит себя жалеть! – Соберись, бесполезный мусор! – Просто исчезни! – Кому какое дело до тебя? – У тебя есть дела, какого черта ты сейчас здесь? – У тебя нет права отдыхать! – Баланс количества и качества? Что за чушь, какое у тебя качество? Рой перебивают новые голоса: – Новая книга слабее прошлых, видно регресс. – Автор нащупал одну формулу, не пытаясь привнести ничего нового. – Сколько читаю, никак не могу ничего понять. В чем смысл такой литературы? Я хочу развлечься, а не ломать голову над очередным бредом. – Честно, не могу представить, как люди положительно отзываются об этом. Я поставлю оценку выше, но лишь из-за прошлого уважения. – Его новые работы совершенно неинтересны. Явно сдулся после хита, который и ввел его в литературу. – Такой хороший дебют, и куда все привело? – Это просто смехотворно. Как это вообще допускают в печать? В издательствах забыли значение слова “литература”? В висках стучит все сильнее, он неприятно морщится и стискивает зубы, пытаясь отогнать наваждение. Перекричать голоса невозможно, как и не слышать их вовсе. Чего стоят положительные рецензии, когда внутри самые жестокие критики не жалеют гнусных слов в сторону любого его действия? – Бездарность. – Ничтожество. – Это и не литература вовсе. Никакого сюжета, лишь стенания автора. Безвкусица. Руки обхватывают голову, закрывая уши, будто так получится не слышать голоса, раздающиеся изнутри. Глупо, наивно, но что еще остается? Темнота пожирает комнату, чертоги распадаются на осколки, растворяясь в непроглядной тьме. Перед глазами роятся мушки, не давая зацепиться взглядом ни за что. Даже сны не были так жестоки к этому сумасшедшему. Он так хочет тишины. Бредить, будучи в эйфории, весело, но тонуть во мраке свой головы каждый миг своего существования просто невыносимо. Который год он пытался не сойти с ума? Пытался ли он удержаться от этого итога? Он не знает. – Прекрати этот цирк! – Спектакль одного актера. Ну же, пожалей себя сильнее! – Остальные могут, один ты, блять, особенный! Немощный и жалкий! – Другие люди проходили через вещи страшнее, но так не убиваются. Тоже мне, великий страдалец. Посмешище. – Просто допиши ебаную книгу! Сними с себя оковы! – Будто без мало-мальского внимания твоя жизнь хоть чего-то стоит, чудище. – Тебе просто повезло. – Бездарность. Лучше бы не отсвечивал, чем показывать всем, какое ты жалкое существо. Руки трясутся, тело бьет то мелкой, то крупной дрожью. Даже Суд был благосклоннее к нему, постепенно выдвигая обвинения, а не вываливая сплошным шквалом, нескончаемым потоком брани. Можно ли убежать от своей головы? Он не знал, да и единственный возможный ответ ему не нравился. – Бездарность. – Жалкое ничтожество. – Можно ли быть еще ущербнее? – Замолчите! – голос срывается на крик, когда руки, прочно фиксирующие голову, утыкаются в пол. Хочется стать меньше. Раствориться. Никогда ничего не слышать, не видеть, не чувствовать. Не помнить и не знать. Перестать существовать. Но он слишком слаб даже для этого шага. Ничтожество. *** Череп будто разбили кувалдой, неумело склеив остатки костей и поместив обратно в кожаный костюм, забыв при этом подумать о разорванных нервах и артериях. Кость не болит, так есть ли смысл склеивать ее обратно, когда мышечный каркас уже безвозвратно сломан? В висках стучит только сильнее. Не лучшее время для сложных рассуждений. Есть ли вообще время, подходящее для подобного? Не сумев вычислить время по беглому взгляду на окно, он не предпринял и попытки глянуть на часы. Время – концепция бессмысленная, сводящая сложное к простому, старающаяся упорядочить… Очередной гулкий удар в висок заставляет отвлечься от философии. Придерживая одной рукой голову, будто та так и норовит отделиться от тела, а второй, цепляясь за стены и косяки, он побрел к обязательной остановке в его цикле двадцати четырехчасового путешествия – кухне, где его уже заботливо поджидали белоснежные рыцари в прозрачной оболочке с серебристым отливом. Легкий звон рвущейся фольги, мешаемый с движением кадыка после попадания влаги. Таблетка скользит по пищеводу, как делали множество ее предшественников ежедневно уже несколько лет. Паршиво. Голова падает на руки, застилая ядовитыми реками всю столешницу. Очередное утро с единственным желанием – прекратить бесконечный цикл, раствориться в хаосе своей головы окончательно. Не думать, не слышать, не чувствовать. Глаза то и дело закрываются, а в черепной коробке не гуляет ни одной мысли, за которую хотелось бы зацепиться. Если cogito ergo sum, то как разучиться думать? С мученическим протяжным стоном голова вылезает из своего ручного укрытия, являя противным солнечным лучам изможденное лицо, сложно отличимое от трупа. Впрочем, танатокосметологи не зря едят свой рис, превращая мертвецов в куклы. Возможно, стоит обзавестись погребальной маской. Выглядеть будет достаточно эффектно, и всяко лучше, чем показывать свое лицо. – Еще несколько дней, – вздохнул он, промаргивая сухие глаза. Лишь попытка утешить себя тем, что дальше будет легче, однако этого не случится. Никогда не случалось, так отчего бы начинать? Усталость душит, душит, душит, не давая нормально разлепить веки или здраво мыслить. Марафоны никогда не кончались хорошим исходом, а на данный момент забег все еще в процессе, причем таймер поджимает, а наблюдатели все сильнее теряют веру в выбранного фаворита. – Кошка придет сегодня? – незаинтересованно уточнила Дева. – Мгм. – Не думаешь, что стоит привести дом в порядок хотя бы частично? – Думаю, – вздохнул он, потирая лоб. – Мне нужно поймать порыв. – Для начала займись балансом, – спокойно проговорила она. – Напомню, вчера в твоем желудке побывал только паршивый кофе. – Знаю, – промычал он, вновь опустив голову. – Не помнишь, есть готовая еда? Энергии на готовку не хватит. – Вряд ли, – пожала плечами Дева, – тогда ты бы вчера поел. – Твоя правда. Лениво листая приложение, он выбрал что-то, чем можно было бы набить желудок, не выблевав все в первые же секунды, и отложил гаджет. Желания есть не было, как и жить, но делать что-то, к сожалению, надо. – Есть час, – устало проговорил он, вставая из-за стола. – Пойдем методом таймера. – Идея сомнительная. – Другой у меня нет. Потянувшись с протяжным стоном и пару раз повернувшись, разминая затекшую спину с отчетливыми щелчками, он приготовился к протоколу “уборка”. Живя на минимуме энергии учишься соблюдать множество условий для минимальных эмоциональных и физических затрат, которым порой важно положение солнца, температура в квартире и прочие фантомные ощущения, о которых простой человек обычно не задумывается. Ядовитые реки собираются в высокую спираль, не давая и шанса лишнему потоку не вовремя выпутаться из водной глади, отвлекая. Просторная футболка, развевающаяся при каждом движении, и штаны, резинки на конце которых доходят почти по бедра, добавляя ногам чувствительность. И главное – резиновые перчатки, меняющие ощущения рук. К слову, латекс отлично защищает от инфекций. Скажи он кому, что для протокола “уборки” нужно повысить чувствительность каждой конечности и исключить любые отвлекающие факторы, человек бы лишь покрутил у виска, не понимая, к чему такие сложности. Что может быть тяжелого в уборке? О, хорошо, что вы спросили, много чего. К примеру, внезапно накатывающая усталость, что хочется лишь лечь лицом в гору мусора, так и умерев. На низком показателе энергии правила необходимы, чтобы сконцентрировать внимание на чем-то конкретном. Жаль, что находить протоколы для каждого действия приходится путем множества неудач и откровенно проебанного времени. И, самое важное, нужен якорь, чтобы не отвлекаться на мысли. Лучший вариант – музыка. Опытным путем доказано, что подкасты или видео для этой роли совершенно не подходят, ведь перегружают мысли. Музыка в этом вопросе – идеальный баланс, эталон гармонии. Энергичная мелодия стучит, призывая отдаться танцу, или же просто поиграть в удачу на сотрясение мозга, но ему плевать. Медленными, но точными и размеренными движениями каждая упаковка, каждое цветастая или безликая пакость отправляется в трупные пакеты, скрывая содержимое от чужих глаз. Час. Очередной дедлайн, однако сроки можно проебать, да и за невыполнение договоренности с собой серьезных последствий не будет, но его гарантированно ждет своеобразная награда. Конечно, врач неоднократно говорил, что подобная система поощрения до хорошего не доведет, но остальные пока не работают, да и сил искать новые пути нет. Он уберется, так еще и поест нормально. Даже если убрать один из пунктов, это - однозначное достижение. Грустно жить в мире, где поесть – огромное достижение, но что имеем. Мерное шуршание упаковок сочетается с тягучими мелодиями, воспроизводимыми вперемешку: от легкой и медитативной музыки до монгольского металла с уникальным инструменталом в виде арматурной партии. Никто не говорил, что быть меломаном легко. Прихожая наполняется горами из трупных пакетов с бесчисленными жертвами уборки. От перемены мест слагаемых количество мусора не меняется. За то и дело витающей мыслью и сменяющимися мелодиями проходит час. Ему удалось даже немного протереть пыль и убрать лишние вещи из гостевой комнаты. Впрочем, время еще есть, так что он не заморачивался. Из полного погружения в протокол его вывел дверной звонок, назойливым шумом привлекая внимание хозяина квартиры. Наскоро сняв перчатки, он отправился навстречу долгожданному вознаграждению за свои непосильные труды. Слегка потянувшись и распрямив плечи, затекшие от вечно сгорбленной позы, он открыл дверь, собираясь произнести пару дежурных фраз и забрать заказ. – Я звонила тебе несколько раз, но ты не взял трубку. Ты не против, что я пришла раньше? На пороге стояла Кошка, заставшая его в неприглядном виде и с кучей доказательств его безалаберности. Поймала с поличным, ничего не скажешь. – Прости, у меня телефон всегда на беззвучном, а я был немного… занят, – неловко ответил он, устыдившись собственного вида. – Впрочем, скоро должны привезти еду, так что ты даже вовремя! Стоило привыкнуть, что все в его жизни идет не по плану, но если есть вариант обратить минус в плюс, то кто он такой, чтобы отказываться?