Lux in tenebris

My Beautiful Madness — pyrokinesis

Символы в строке размывались в одно огромное белое пятно на черном фоне. Местами свет боролся с тьмой, где-то черные дыры стремились поглотить каждый напечатанный иероглиф. Глаза то и дело предательски закрывались, вводя пишущего в некий неподвластный ему транс. Мышление стало сильнее кожной прослойки, защищающей глазное яблоко от неотвратимого высыхания. Мысли путались, нити сменяли одна другую, некоторые закручивались, иные были отброшены, или же лишь частично вплетались в канву. Ясность сознания давно перестала быть чем-то понятным для него. Мысль живет своей жизнью, а он лишь следует за ней, стараясь ухватиться пальцами за едкую дымку своего безумия. Густые серые линии закручивались в голове, вяло оседая и рисуя причудливые узоры. Благовоние медленно тлело, не позволяя пелене перед глазами развеяться. Изящные пальцы виртуозно блуждали по черным кнопкам, будто настукивая мелодию, которой скоро будет суждено увидеть свет. Он не будет стоять на сцене, демонстрируя публике свое искусство, а собирается лишь наблюдать из тени, вовсе не слушая перешептываний с дальних рядов. Ему неважно, что думает напыщенный пижон в дорогом костюме-тройке. Пусть довольствуется тем, что считает себя простым зрителем, будучи неотъемлемой частью постановки. Полубред. Такое родное, естественное состояние, вцепившееся в кожу и раздирающее мясо под ней. Полный хаос, симфония его безумия. Его это устраивало – к этому он привык. Выдирая каждый нерв из себя, он вплетал его в последовательность символов, харкал кровью, что оседала на пустых страницах, рыдал, окропляя солью пресные абзацы. Он раздирает каждый клочок своей души, вырывает дымку, витающую подле выжженых воспоминаний, варя свой проклятый отвар. Яд, который мало кто готов принять добровольно, но, вкусив его раз, вовеки не забудет горечи снадобья. Бред. Кнопки стучат все чаще, симфония становится все громче, зрители в зале все тише, ведь их начала скрывать плотная толща воды, что не пропускает ни звука. Проклятая симфония, страшный сон, что был для него обычной явью, которую никто не стремился принимать. Каждый, кто придет на фуршет, будет вопрошать юное дарование о том, как создавалось искусство. За праздными беседами важные люди будут разглагольствовать о важности творчества, о перспективах каждого, кто поднялся на эту сцену. Ему было плевать на эти беседы. Дымка перед глазами всегда была намного притягательнее и волшебнее. Он хотел утонуть в ней, раствориться в своем безумии, чтобы стать новой пищей для следующего сумасшедшего. Разве не весело топить себя в бреду? Никто не понимает этого развлечения, да даже он сам не в силах объяснить магию сего удушающего чувства, но, впервые ощутив роящихся под кожей насекомых, он не смог забыть это. Невозможно забыть то, что будоражит воображение, заставляет возвратиться к себе вновь и вновь, топит в полубреду. Ясные глаза теряют свет, их застилает пелена столь плотная, что ни один сильный ветер не смог бы развеять это наваждение. Его пьянит это. Безусловное безумие. Его прекрасное безумие. На лице застыла гримаса, которая бы заставила любого вошедшего бежать сломя голову. Кривая улыбка, затуманенные глаза, смотрящие сквозь монитор и вовсе не видящие ничего кроме эфемерного и блаженного наваждения. Строка за строкой, страница за страницей. Он не вчитывается в написанное, не проверяет подчеркивания редактора, лишь спешит за неуловимой мыслью, скачущей серебрянной лошадью по темным горам. Прекрасное первозданное безумие, картина, которую он стремится запечатлеть, бред сумасшедшего, тянущийся от символа к символу. Пьянит. Тянет. Топит. Искусство? К черту искусство! Он пробивал себе путь своими странными идеями, видением, что разделяли подобные ему странные личности. Какое ему дело до слов критиков, до слов редактора, неоднократно просящего править части текста, кажущиеся ему особенно замудренными? Он здесь, чтобы упиваться чувством безумия, странной улыбкой, застывшей на устах, запахом догорающего благовония, забившего носовые рецепторы. Плевать на искусство. Плевать на красоту и вылизанность текста. Плевать на исследования, которые так любят публиковать литературные бездельники. Он хочет утонуть в этом чувстве, чтобы, вынырнув, ощутить пронзительный холод ледяной воды и рассеивающуюся перед глазами дымку. Помощник? К черту помощь! Что ему лишние глаза, наблюдающие за безумцем? Да какое ему дело до того, что скажет другой человек о его странных идеях и глупых даже для него концепциях? Рассуждение отвлекает. Ему не нужна стройная структура, изящные линии текста, глубокие мысли. Он иллюстратор, художник, плюющийся красками в текстовый редактор так, будто это действительно имеет смысл. Какая разница, что скажут критики, редакторы, читатели? Он сейчас здесь наедине с темным дисплеем, на котором рождаются все новые слова, складывающиеся в предложения, рисующие нечто новое. Бездельники будут гадать, что же автор имел в виду своим сравнением, своей метафорой и использованным тропом. Автор лишь посмеется, а его глаза затмит темная пелена, не дающая сознанию пробудиться. Пусть спит, ясность разума ему не нужна. Никогда не была нужна. Стук по клавиатуре отдается приятной вибрацией, не дающей сбавить темпа. Порхающие бабочки то и дело носятся от одной кнопки к другой, рисуя новые причудливые формы. Нет времени смотреть на результат. Времени вообще нет, это лишь концепция, которой люди стараются объяснить сложное простыми словами. Пространство есть, от него хоть получайте удовольствие. Мысли рассеиваются, на их месте темным туманом возникают новые, сочась в каждую клеточку тела, оскверняя своим ядом любое действие пишущего. Без разницы. Плевать. Так нужно. Вероятно, психиатр пересмотрит назначенную дозу, но задумываться об этом не хочется. Это произойдет не с сегодняшним писакой, так что абсолютно плевать. Гори все огнем, если это позволит пробыть чуть дольше в чарующей дымке, не позволяющей столкнуться в очередной раз с тленностью бытия. Глупые мысли. Кошка бы посмеялась. Он идиот, но столь виртуозен в своем безумии, что остается только восхищаться. Дурак, от которого отвернулись все, а он лишь закрывал двери и хохотал, будто увидел самое смешное представление на свете. Ему не впервой терять людей, и он был убежден, что каждый, кто о нем хоть иногда вспоминает, думает лишь о том, не откинул ли еще копыта этот болезный, или не закрыли ли его в дурдоме подальше от чужих глаз. Вероятно, так было бы лучше. Но есть ли творческие люди, что не тронулись умом? Вот он не был в этом уверен. Стук. Стук. Стук. Бесшумные клавиатуры придумали явно не для него. Как еще оценивать свой труд и свой вклад, если не слышно громкой симфонии, если пальцы не отдает приятной вибрацией? Он видел в своем творчестве один несомненный плюс. Ему не нужно выверять каждое слово, продумывать каждую деталь, ведь все образы мельтешат перед глазами сами, ему остается лишь быстрыми движениями набирать их описания. Тихий голос в голове озвучивает строку за строкой, будто он вовсе не пишет текст, а слушает свои же мысли непрерывным эхом. Никто не может слышать этот голос, да и сам он не сможет его воспроизвести даже при большом желании. Внутренний диктор, сопровождавший его всю жизнь, дает очередное представление, а у него – билеты в первый ряд. Он пишет текст, чтобы ненавидеть каждый напечатанный символ, чтобы с презрением смотреть на сияющие обложки в книжных магазинах. Он знает, что не достоин отправлять свой бред в печать, но раз кому-то нужен его хаос, он вновь сойдет с ума. Вновь опустит себя на самое дно, залив ноги бетоном и вглядываясь в беспросветную толщу темной морской воды, разъедающей потрескавшиеся губы. Будет ощущать давление глубины, чтобы вытащить себя за волосы, жадно глотая воздух, и раздирая сжавшиеся легкие, и ненавидеть каждое мгновение, что он провел под водной гладью. Каждый свой шаг, который вел его к пучине. Будет ненавидеть, но каждый раз нырять туда щучкой. На стенах распускаются плотоядные цветы, распространяя свой чарующий яд по комнате. В носу режет, но его это ничуть не заботит. Сейчас существует только он и открытый документ. Нет ни поющих китов в желудке, ни затекшей поясницы, ни выбившихся из основной прически ядовитых рек. Нет ничего. Только он и его текст. Плевать, что будет после. Плевать. *** — Я… не могу поверить… — бормочет Воин, стоя в комнате, убитой множеством бессонных ночей. Владелец комнаты выглядел не лучше. Под глазницами залегли темные пятна, являющие собой саму суть черных дыр, радужки пусты и лишены блеска, а у нижнего века пролегла неприглядная складка. Спутавшиеся локоны забыли о существовании не то что расчески, но мытья как такового. Потрепанная временем резинка уверенно стягивала этот темный лес, не позволяя длинным прядям скользить по широкой спине. Как бы ни блуждал взор Воина, он не мог выцепить ни единого пустого пространства, кроме взгляда товарища. Весь пол завален коробками от фастфуда, где-то затаились скомканные черновики, среди этого безумия от еле проникающих в комнату лучей поблескивали пустые блистеры и жестяные банки. Его не было здесь всего неделю, а квартира успела стать желанным гостем в передаче про неблагополучные семьи. — Ты хоть спал? — спросил Воин, не надеясь, что услышит вразумительный ответ. На такой вопрос невозможно услышать нечто удовлетворительное. — Наверное, — пробросил он, устало моргнув. Взгляд все еще застилала пелена. — Может ты начнешь писать постепенно, чтобы не доводить себя до такого во время дедлайнов? — чуть не сорвался Воин, обеспокоенно глядя на друга. — Я уже не уверен, что в следующий раз найду тебя живым. — Я тоже, — отозвался он, горько ухмыльнувшись. Он прекрасно знал, каким его сейчас видит товарищ, знал, что он испытывает, знал, что он хочет сказать. Но он искренне не хотел это слышать. — Слушай, я понимаю, что для тебя это важно, но я не могу видеть тебя таким. С каждой новой рукописью ты гаснешь, я перестаю тебя узнавать! Может, тебе стоит взять перерыв? — Перерыв? — Ты только сдал работу, дата новой публикации пока не назначена, да и, будем честны, ты не сядешь за написание сразу же. Давай уедем? Развеемся, может, в тебя вернется жизнь… — Зачем? — удивился он. — Я неплохо себя чувствую. — Я вижу! — возмутился Воин. — Настолько хорошо, что у бездомных чище, чем в твоей квартире! И выглядят они опрятнее! Твой психиатр тебя не обманывает? Как ни посмотри, лучше тебе не становится. — Тебе-то почем знать? — рассмеялся он, — В голову встроили сканер, и теперь ты можешь видеть чужие чувства? Дай номерок хирурга, я тоже хочу поставить такой. — Не язви! Ты понимаешь, о чем я. — И что теперь? Сдашь меня в психушку? Поселишься в моем доме, будешь следить за каждым моим шагом? Наймешь мне сиделку? — Не утрируй. — Я не утрирую. Думаешь, все так просто?! Выпил таблетки, и мир сразу стал сиять красками, а все мои проблемы испарились в мгновение ока? Оптимистично! — Чтобы проблемы тебя не беспокоили, нужно их решать! — Это мои проблемы! — сорвался он, — Я лучше знаю, что мне делать. Не тебе меня лечить. — Да ты уже спятил! Сам себя слышишь? Я ничего такого не имел в виду, а ты как с цепи сорвался! — Я спятил? Да, я спятил! Давно, если ты не заметил! — Заметил! — не выдержал Воин. — Так почему ты еще здесь? — Потому что ты мой друг, и я не могу тебя бросить. — Как благородно! — засмеялся он. — Каково иметь такого друга? — Раньше ты таким не был. — Я всегда таким был! — закричал он. — Просто ты этого не видел. — Ты не в себе, послушай, — аккуратно начал Воин, — ты много работал, тебе нужно выспаться, прийти в себя… — Сон не работает как обновление на телефоне, — прыснул он, — От перезагрузки глючащий гаджет не заработает нормально. — Хватит сравнивать себя с тем, что бесповоротно сломано! Все можно починить, исправить… — Починить? Не проще ли купить новое? Найти себе нормальных людей, а не тех, кто кидается при любом удобном случае? — Я не хочу оставлять тебя… — Как благородно с твоей стороны! Даешь мне милостыню? Снизошел до общения со мной? — То, что другие ушли, не значит, что я такой же! — Благородный воин, что не может бросить утопающего… — Прекрати эти сравнения! — взревел Воин, взяв его за грудки, — Ты не утопающий! Со своим писательством совсем из ума выжил! Он разразился хохотом. До чего нелепое представление. Его друг играет в благородство! Так было и с другими до поры до времени, пока и они не выдержали сумасброда. — ■■■■■■, я тебя не узнаю… — Так проваливай! Знаешь, как стало лучше тем, кто уже ушел, кто не травит себя общением со мной? — Да ты сам и отталкиваешь их! Просто не можешь видеть жалости в их глазах, признай! — А в твоих могу? Твоя жалость делает мне легче? Или твоя забота особенная, лимитированная, предназначенная только мне? Да я везунчик! — Прекрати! — А то что? Уйдешь? Вытрясешь из меня всю дурь? Отдашь на принудительное лечение? Что ты сделаешь? — Я… — Что ты сделаешь? Ну же! Будешь терпеть до победного? — Позвони, когда остынешь, — бросил Воин, выходя из комнаты. Входная дверь с громким щелчком захлопнулась, знаменуя одиночество на ближайшие годы. Он сам оттолкнул друга, стараясь уберечь. Он не мог видеть, как его жалеют, когда он изо всех сил старался делать вид, что все в порядке. Сочувствие в глазах вставало комом в горле, невыносимым першением после рвоты и желчью на языке. Плевать, что он думает. Так будет лучше для всех. Для всех. Не для него, но для окружающих. Деловое общение проще. Пара общих фраз, сухие отчеты, и никто не лезет тебе в душу. Не пытается вытащить из ямы, куда ты сам себя загнал. Вылезти из нее он должен сам, а слабые руки все никак не могут ухватиться за рыхлую почву. Пусть он утонет в грязи один, но не потащит с собой других. Кому нужен такой балласт? Кто поверит в слова о том, что кто-то всегда будет рядом? Кто этот самонадеянный болван? Он отказался от имени, от друзей, от прошлого и будущего. Не для великой цели, не во имя недостижимой концепции. Так проще сойти с ума, вот и весь ответ. Так можно стереть “себя”, оставив пустую оболочку и сухие ответы по рабочим вопросам. Так ему не нужно красивое будущее, ему плевать на травмы прошлого. Его вообще больше нет. Его нет ни здесь, ни в чьей-либо жизни. Он останется строчками текста в твердом переплете, которые притащит домой очередной дурак, желающий попробовать прочитать нечто новое. Останется иероглифами на табличке рядом с урной. Останется прахом. Плевать, что будет дальше. Его больше нет. Затупившееся лезвие полосует противнее, чем обычно. Следы ржавчины не внушают доверия, но кого волнует такая вещь, когда ты собственноручно украшаешь предплечье алыми пятнами? Разве будет пугать заражение крови, когда ты не хочешь цепляться даже за мысль о том, чтобы продолжать существовать? Не жить, существовать. Это разные понятия. Соленая капля падает на открытую рану, заставляя жидкости смешиваться и противно бурлить. Течет недостаточно. Слабак. Бездарь. Ничтожество. И хорошо, что никто не увидит последствий его слабости. Это его боль, и нести ее бремя он будет сам. Кому сдались чьи-то душевные терзания, особенно того, кто только усугубляет свое состояния, смеясь и играючи говоря о том, что больше не держится за жизнь? Он только все портит. Всегда все портил. Глупый мальчишка, что возомнил себя творцом и утопившийся в собственном безумии. Он потерял всех. Ему больше никто не нужен. Не останется издательства? Что ж, он полоснет увереннее. Выход есть всегда, если ты достаточно отчаянный. Глаза застилает пелена, и он смеется. Как глупо, как ничтожно и жалко. Смехотворная мерзость! *** Пальцы все так же блуждают по клавиатуре, срываясь на вальс смерти. Он уже не замечает, сколько добавилось цифр к количеству страниц, но пелена перед глазами постепенно рассеивается, оставляя неприятное ощущение. Когда проходит наваждение, остается пустота. Пустота, в которой нет даже материи. Намного проще творить в агонии, нежели в апатии. Плевать на все. На всех. На себя. Дисплей телефона вспыхивает новым уведомлением, извещая о пришедшем сообщении. Заглядывать вовсе не хочется, но всплывший текст заставляет открыть мессенджер. Maomao Я подумала над твоим предложением. Могу я приехать завтра? Сердце болезненно сжимается, напоминая, какой чуши он наговорил во время последней встречи. В голове вспыхивают воспоминания, как он потерял последнего человека, которому было не плевать. Под кожей скребет, зудят зажившие шрамы. — Не напортачь, как в прошлый раз, — вздыхает Дева, бродящая где-то вне зоны видимости. — Хорошая ли это идея? — спрашивает он, с сомнением смотря на пришедшее сообщение. — Не узнаешь, пока не попробуешь. Несколько лет прошло, все может случиться иначе. — Итог всегда один. — Кто знает, — усмехнулась Дева, — Выход есть всегда, если ты достаточно отчаянный. И нечем крыть.