Всё, что с тобою связано.

      Шейн ехал к Илье погружённый в свои мысли. Эта игра в Бостоне против «Нью-Йорк Адмиралс» за выход в плей-офф высосала из него всю душу. Сука, ну как так. ‎      Лифт в пентхаус Розанова поднимался слишком медленно или, наоборот, слишком быстро, потому что сердце у Шейна билось где-то в горле, сбиваясь с ритма, пропуская удары, будто тоже не хотело доезжать до нужного этажа. Он стоял, прислонившись лбом к холодному зеркалу, и считал вдохи. Не помогало. В голове снова и снова прокручивался один и тот же момент: финальная сирена, табло, цифры, перекрывшие им дорогу в плей-офф. Из-за ошибки Холландера. Из-за ошибки капитана «Монреаль Метрос». ‎      Когда двери лифта открылись, Шейн почти вздрогнул. Он не писал Илье, что будет таким нервным и дёрганым. Просто сообщил: «Я еду». Илья ответил сразу, как всегда. Это почему-то только сильнее давило. ‎      Пентхаус встретил тишиной и мягким светом. Огромные окна, ночной город внизу — будто отдельная реальность. Город продолжал жить, двигаться, не зная, что у одного капитана команды сегодня всё кончилось. ‎      Илья вышел из глубины квартиры босиком, в домашней футболке. Он улыбнулся спокойно, тепло, и эта улыбка почти добила. ‎      Шейн снял куртку, но руки дрожали так, что он уронил её на пол. Наклонился поднять и вдруг понял, что дышать стало труднее. Как будто кто-то незаметно сжал грудную клетку. ‎      Он прошёл дальше, к панорамным окнам, будто расстояние между ними могло удержать его в равновесии. ‎      В голове снова всплыло: третий период, равный счёт, две минуты до конца. Холландер — капитан, лидер, тот, за кем идут, — решает сыграть «красиво». Рискованный пас через центр зоны вместо надёжного выноса. Шайба перехвачена. Контратака. Гол. ‎      После — паника, сумбур, ещё одна пропущенная шайба в пустые ворота. Всё. ‎      Холландер потом скажет на интервью, что сделал ошибку, что «так не следует поступать капитану». Но он уже так поступил. В нём уже разочаровались болельщики. Да, команда поддержала, сокомандники сказали: «Всё ок, у всех бывают глупые решения», — но он видел грусть в их глазах; в чьих-то читалась откровенная ненависть. Ему хотелось провалиться под землю, хотелось растаять и стечь в водосточный люк в душевой. Да блядь, сделать что угодно, лишь бы не видеть разочарование команды в собственном капитане. ‎      Шейн почувствовал, как ладони стали влажными, а в ушах зашумело. Комната будто отдалилась, потолок стал выше, окна — дальше. Он попытался вдохнуть глубже. ‎      — Шейн, — голос Ильи донёсся словно сквозь воду.       ‎Он не ответил. Просто стоял, уставившись в темноту за стеклом, пока тело жило своей собственной, неправильной, жизнью. ‎      Илья подошёл со спины. Он остановился рядом, не касаясь, будто давал пространство, чтобы не загнать в угол и без того загнанного Холландера. ‎      Шейн согнулся, упёршись руками в колени. Воздух входил рывками, коротко, обрываясь. Мысли распались на осколки: «Мы проиграли я проиграл», «Я не должен был этого делать», «Почему я не остановился», «Почему-почему-почему». ‎      Паника накрыла Холландера с головой, убийственной волной размером с девятиэтажку. ‎      Илья опустился рядом с ним на пол. Он пытался вспомнить, что там нужно делать, когда у человека паническая атака, но, как назло, все мысли покинули голову, стоило ему взглянуть на любимого человека в таком состоянии. ‎      — Смотри на меня, — на автомате сказал Розанов. — Какой же ты чертовски красивый, даже в таком состоянии. ‎      Шейн попытался. Вышло не сразу. Глаза слезились, картинка плыла. ‎      Илья говорил дальше ровно, почти монотонно, будто читал инструкцию:       ‎— Дыши со мной. Медленно. Я считаю. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре.       ‎Он показал это сам, нарочито глубоко, чтобы Шейн мог подстроиться. Сначала не получалось. Потом один вдох совпал. Потом ещё один. ‎      Илья приложил горлышко бутылки с водой ко рту Шейна. Холландер припал к нему губами и жадно сделал пару глотков.       ‎Когда дрожь стала чуть слабее, Илья осторожно коснулся его запястья, оставляя возможность отдёрнуть руку. Шейн не отдёрнул. Наоборот — вцепился пальцами, будто боялся снова упасть в эту чёрную воронку. ‎      Тепло чужой кожи заземляло. ‎      — Ты не виноват, — тихо сказал Илья, когда дыхание стало ровнее. — И ты это прекрасно знаешь. ‎      Шейн кивнул. Он знал. Но знание не отменяло ощущений вины, злости, бессилия. ‎      Холландер был капитаном. Его слово — закон. Его решение — финальное. И именно оно сломало им сезон. Он поступил слишком самоуверенно. И от этого было ещё хуже. ‎      Илья медленно притянул Шейна к себе, когда понял, что можно. Холландер уткнулся ему в плечо, чувствуя, как остатки паники выходят дрожью по всему телу. Розанов держал крепко, гладил по спине, считая его дыхание уже шёпотом — только для них двоих. ‎      Про изначальную цель визита Шейна никто больше не вспоминал. Был только этот момент, когда один разваливается, а другой собирает его по кускам, не торопясь. ‎      — Рози, скажи мне что-нибудь на русском. — Шейн поднял голову на Илью и поцеловал его в губы. ‎      — Холландер, я тебя очень люблю, ты самый лучший человек в моей ёбаной жизни, и ты не представляешь, как мне больно видеть тебя таким, больно видеть, как ты убиваешься своими мыслями. — Илья сделал глубокий вдох. — Знал бы ты, как я хочу быть с тобой постоянно рядом. Я тебя ненавижу, ненавижу всё, что связано с тобой, ведь при одной мысли о тебе рушится весь мой образ бесчувственного русского хоккеиста, но при этом всём, как же я тебя, блядь, люблю. Всё, что с тобой связано — с твоей жизнью, с твоей игрой, вообще с тобой, — всё интересно. Даже гордость, ха-ха, понимаешь? Ну, наверное, этого хватит.       ‎— Можешь перевести, что сказал?       ‎— Я сказал, что хочу, чтобы ты отсосал мне с видом на этот город, а потом я выебу тебя у себя в душе. ‎      — Ты козёл, знаешь? — Шейн одарил Розанова той самой улыбкой, после которой его сердце пропускало удар и ему хотелось сложить весь мир к ногам этого ёбаного канадского хоккеиста.