Менять или чинить?

План был блестящим, надежным, как швейцарские часы. Кто бы мог предположить, что лучше и не придумать? Да собственно никто. И некому было посоветовать не трогать Боба Грея, не цепляться за его облик, опираясь лишь на сиюмиутное впечатление. Ведь так заманчиво было выглядеть не монстром, а забавным, ярким клоуном, к которому дети сами бегут в руки. Первые тревожные звоночки прозвучали, когда форма Пеннивайза была окончательно присвоена. Стали проявляться странные, досадные дефекты этого человеческого сосуда. Оказалось, тело в возрасте имеет отвратительную привычку уставать: суставы поскрипывали, в мышцах после долгой ходьбы поселялась тупая ломота. Конечно, собственная сила всепоглощающего существа, древнее зло из Мультивселенной, помогала компенсировать эти минусы. Но с каждым новым "использованием" слабость брала свое. После последней жертвы Оно уже в ярости намеревалось перескочить в другого владельца, сменить оболочку. Ведь не статусно это хватать ребенка, тяжело дыша и хрипя, сгибаясь под весом собственных лет. Возможно, где-то в глубине, отголоски души Боба, его последние искры, все еще сопротивлялись. И это в любом случае шло во вред Оно, ведь абсолютной власти над чужой душой у него не было. Сколько ни запугивай изнутри, сколько ни пытайся игнорировать — все сводилось к одному: менять или чинить. И то, и другое Пеннивайз делать категорически не хотел. Но терять чудесный образ, так полюбившийся детям, было еще невыносимее. И Оно выбрало… — Глупое тело. Глупый, немощный Боб, — ворчало Оно, бесшумно просачиваясь в уютный дом молодой семьи на окраине Дерри. — Ну и как мне тебя… "вылечить"? И Оно стало наблюдать. Первый день прошел в тени. Пеннивайз стал призраком их жизни: отражением в оконном стекле, когда мать вешала занавески; кратким холодком за спиной отца, копающегося в гараже; шепотом в вентиляции, когда укладывали спать маленькую дочь. Он изучал распорядок, запахи, звуки этого гнездышка. На второй день наблюдения стали прицельнее. Оно заметило, как отец семьи каждое утро, аккуратно разгладив газету, погружается в чтение за чашкой черного кофе. И не просто читает — он отдыхает. Глаза его иногда закатываются от какой-то мысли или, наоборот, смягчаются. В эти минуты его плечи, обычно напряженные, расслаблялись. Мать в это же время мыла полы, напевая себе под нос. И на ее лице тоже была не маска усталости, а странное, сосредоточенное спокойствие. Удовольствие от порядка? От простого ритуала? Оно не могло понять. К третьему дню Пеннивайз начал раздражаться. Он видел ритуалы, но не понимал их сути. Пока однажды ночью не услышал скрип кровати за стеной и подавленные звуки, далекие от боли или страха. Звуки, после которых в доме, казалось, повисала особенная, густая тишина. А наутро отец и мать двигались с какой-то обновленной легкостью. Раздражение с их лиц исчезло, плечи не были скованы привычным напряжением. Они касались друг друга мимоходом и в этих касаниях не было усталой привычки, а было что-то иное. Пеннивайз, притаившийся в чулане под лестницей, сморщил лицо Боба Грея в гримасе брезгливого любопытства. — Если радуются — значит, и отдыхают. Но так… — размышляло чудовище, цепким слухом улавливая каждый вздох за стеной. — Это не сон. Это что-то… активное. И после этого они крепче. А потом случился тот самый случай. Вечером четвертого дня между ними пробежала тень ссоры: что-то о деньгах, о разбросанных игрушках. Напряжение висело в воздухе, колючее и густое. Оно было почти осязаемо, и Пеннивайз с наслаждением втягивал его ноздрями, как аромат. Но потом они замолчали. Резко. И поздней ночью, уже после полуночи, та же история: скрип кровати, сдавленные стоны, на этот раз более отчаянные, почти сердитые. А после — долгая, полная тишина. И наутро… Наутро ссора была забыта. Они улыбались. Силы будто вернулись к ним, напряжение растворилось в этом странном ночном ритуале, оставив после себя лишь расслабленную усталость, которая, однако, не ломала, а словно смазывала их движения. В темноте чулана губы Пеннивайза медленно растянулись в широкую, понимающую улыбку. В его сознании, древнем и искривленном, щелкнуло. Он смотрел не на любовь или заботу. Он смотрел на механизм. — Ага… — прошипело Оно, и в этом звуке смешались презрение и жадное открытие. — Так вот вы как… "чинитесь". Сбрасываете лишнее. Как пар. Как грязь. Ему было отвратительно и примитивно понятно. Это был базовый, животный сброс энергии, после которого система временно возвращалась в равновесие. Но если эта вспышка, это краткое освобождение так хорошо обновляло их хрупкие оболочки… значит, выпаренную из них энергию облегчения можно было собрать, выпить, как дым после взрыва. Это был не светлый корм страха, а что-то теплое, солоноватое, вторичное, но идеальное для починки старой, изношенной формы. Пеннивайз больше не просто наблюдал. Теперь он выслеживал. Он ждал момента, когда напряжение между ними достигнет пика, а затем разрешится этим бурным, животным способом. В этот миг освобождения, когда их души максимально отключены, а тела открыты, он и сможет повторить этой грубой физиологической силой, этой энергией сброшенного стресса. Извращенный эксперимент только начинался. Открытие было мерзким и примитивным. Оно не нуждалось в духовной связи или мистической энергии. Ему нужен был грубый, физиологический сброс. И если люди использовали для этого друг друга, то Оно должно было заставить этот процесс работать в одном-единственном, стареющем теле. Пеннивайз твердо выстроил цель: обмануть плоть. Заставить ее поверить, что она завершила цикл напряжения и разрядки. Получить тот самый химический коктейль: эндорфины, дофамин, мышечное расслабление для временного "ремонта" изношенных функций. В глубине канализационного логова,вдали от любых глаз, Пеннивайз начал с первого акта — симуляции стресса. Он не просто вспоминал ярость. Он воплощал ее. Тело Боба Грея было заставлено выполнять изнурительные, бессмысленные упражнения: бег на месте до хриплого, свистящего дыхания, удары кулаками по мокрому камню до содранных костяшек, бесконечные приседания, от которых дрожали и горели дряхлые мышцы бедер. Это не была тренировка. Это была пытка, которую Оно устраивало собственному сосуду. Оно доводило тело до предела, до тошнотворной дрожи и липкого пота под костюмом, создавая чистое, животное физическое напряжение. Физическая разрядка Это был самый трудный шаг для бесполого существа,но оно выбрало самый прямой путь. Наблюдая за семьей, Оно осознало простую истину: довести мужское тело до пика было проще и быстрее. Механика была грубой, предсказуемой, как спусковой крючок. Когда тело было доведено до состояния трясущейся, перегретой машины, Пеннивайз перешел ко второй фазе. Он заставил тело Боба лечь на холодный каменный пол. Ладонь в перчатке скользнула под тугой, потный материал комбинезона. Он не раздевался, где-то в глубине чужеродного сознания смутно стыдясь этой картины. Для большего погружения и, возможно, отстранения, он прикрыл глаза, не видя перед собой ничего, кроме собственных действий. Движения были не импульсом желания(его не существовало), а механическим, целевым давлением. Сильным, почти грубым. В силу своей неопытности, но насмотренности, Оно пыталось повторить увиденные действия. Орган казался уязвимым, нелепым придатком, и Оно радовалось, что изначально не добавило его в свой облик. Но сейчас это было необходимо. Через несколько неуклюжих, но отточенных наблюдением движений, плоть откликнулась, напрягшись. Чувство было странным, навязчивым, раздражающим до зубовного скрежета. Хотелось прекратить, это вызывало больший дискомфорт, чем простая усталость. — Нет, блять, я это сделаю, — прошипело Оно сквозь стиснутые зубы. Его рука спустилась ниже, к выраженным округлостям яичек: их было два, и на ощупь они казались меньше и уязвимее. Из любопытства Пеннивайз сжал их. — Ну как, Боб? Нравится? — язвительно спросил он, откидывая голову назад, ощущая, как тело под ним дернулось от внезапной не то боли, не то удовольствия. Оно искало пучки зажатых нервов, узлы мышечных спазмов, которые образовались от перенапряжения, и методично, с безжалостной точностью, разминало их. Оно причиняло телу контролируемую боль, чтобы спровоцировать ответ. Мускулы на животе дергались. Дыхание, еще не успевшее выровняться, снова участилось, но уже по другому ритму: прерывистому, сдавленному. Пальцы в перчатке двигались с монотонной, нарастающей скоростью, нажимая на точки в паху, где сходились переутомленные приводящие мышцы, вызывая волну судорожного, непроизвольного напряжения во всем тазу. Тело Боба выгнулось дугой, пятки скребли по камню. Затем Оно применило финальный, решающий стимул. Оно сосредоточилось не на ощущении, а исключительно на реакции. Оно сжало определенные мышцы тазового дна, затем резко расслабило, сымитировав спазм. Одновременно другая рука с сильным, точным нажимом прошлась по низу живота, почти ударив по лобковой кости. Это было странно и неожиданно больно, но подействовало! Теплая, белесая жидкость брызнула на перчатку и комбинезон. Тело Боба Грея, доведенное до предела физическим истощением и целенаправленным воздействием, откликнулось рефлекторным, пустым разрядом. Без какой-либо психической составляющей, чисто механическим актом. Судорога пробежала по животу и бедрам, конечности на мгновение одеревенели, а затем безвольно обмякли. Из пересохшего рта вырвался стон, короткий, хриплый выдох. Тело лежало пластом,но уже иначе. Острая, свербящая боль в пояснице, которую Пеннивайз замечал ранее, отступила, сменившись глубокой, почти онемевшей усталостью. Скованность в плечах ослабла. По телу разлилось липкое, приятное, но действенное тепло — прилив искусственно вызванных химикатов, тупая волна эндорфинов, чтобы заглушить боль. Это не было удовольствием. Это было техническим обслуживанием. Как сбросить давление в перегретом котле. Как выпустить пар из шипящего клапана. Пеннивайз медленно поднялся, его движения были чуть плавнее, чуть менее скрипучими, чем час назад. Он подошел к луже стоячей воды, увидел в ней отражение — лицо клоуна, бледное, с каплями пота у висков, но с темными глазами, полными удовлетворения. — Вот так, — прошипело Оно, голос был хриплым от напряжения, но в нем звучала победа. — Глупое, простое тело. Работает на рефлексах. Как крыса в лабиринте. Нажми на рычаг и получи облегчение. Оно нашло аварийный клапан. Грубый, пошлый, унизительный для любой сложной сущности, но рабочий. Теперь, когда слабость снова даст о себе знать, у Оно был метод. Отвратительный, но эффективный способ вручную перезапустить дряхлую биохимию своего украденного сосуда, чтобы он служил чуть дольше. Это было высшее издевательство: использовать самую базовую животную функцию ради продления жизни.