Teenage Blues

Следующим утром Майк проснулся с потом на лбу. Он проснулся с рубашкой, прилипшей к спине, и волосами, влажными от соли. Его лицо было горячим и раскрасневшимся, а подушка, в которую он сейчас уткнулся, не помогала. Когда он пошевелился, склонив голову набок, то заметил мокрое пятно под своим ртом и поморщился. Он отодвинулся от подушки, перевернулся на спину, пока свет, пробивающийся сквозь щели жалюзи, не коснулся его лица, и ему пришлось заслонить глаза неуклюжей рукой. Голова не болела, но казалась заложенной и мутной, будто шестерёнки заклинило, и они медленно перемалывались, пока вся грязь не счищалась. Тело было тяжёлым, глаза с трудом оставались открытыми, прежде чем закрылись, и он погрузился в мертвый сон. Он проснулся спустя какое-то время, и на этот раз голова болела, но это была скорее тупая пульсация между глаз, и он не мог дышать носом, потому что тот был забит слизью. Медленно, с ноющим плечом, Майк поднялся, вытер слюну с подбородка и лениво оглядел комнату. Свет из окна теперь был не таким ярким, оставляя углы комнаты в темноте. Его волосы представляли собой спутанный беспорядок кудрей, переплетённых с пушком и неопрятностью. Он застонал, втянув несвежий воздух ртом и шмыгнув носом. Лицо всё ещё было горячим, и он поднял одну из рук ко лбу, прижав её к коже. Он был тёплым, достаточно теплым, чтобы вызвать вздох и желание снова упасть в кровать. Он чувствовал себя ужасно, больным. Кости казались старыми и медленными, будто отвалятся, если он слишком много будет двигаться. Майк был бы рад откинуться назад и снова позволить сну охватить себя, однако он застонал, напомнив себе, что ждет его вечером. К нему должны были приехать бабушка и дедушка, так что ему, по крайней мере, придётся появиться перед ними и извиниться, чтобы они все забыли об этом и замяли дело. После тридцати минут споров с самим собой Майк поднялся с кровати. Сначала на него сразу же напал холодный воздух, и он почувствовал, как дрожь пробежала по спине. Чтобы согреться, он натянул спортивные штаны, сдернул с кровати одно из дополнительных одеял и накинул его на плечи, позволив ткани свисать до колен. Он заставил себя выйти из комнаты и спустился вниз, осторожно держась за перила, следя за постановкой ног, голова была лёгкой. Лицо было настолько горячим, что затуманило зрение, когда он поворачивался слишком резко, делая всё вокруг немного ярче, чем оно было на самом деле. Носков на нём не было, и ступни заледенели, когда коснулись деревянных половиц. Майк почувствовал, как ещё одна дрожь пробежала по конечностям. Он услышал возню на кухне и направился туда, натягивая одеяло потуже на плечи. Его тяжёлые шаги привлекли внимание мамы, которая обернулась, когда он, поскользнувшись, вышел из коридора. — Майк, как долго ты…? — она повернулась, и слова застыли на ее языке, когда она увидела его, брови нахмурились, лицо исказилось от страха. — Что случилось? Майку казалось, что она могла бы ответить на этот вопрос, просто взглянув на него, или, может, он просто не выглядел так плохо, как чувствовал. Медленно, растягивая слова, он заставил себя ответить. Получилось хрипло, с придыханием. — Я плохо себя чувствую. — Он ненадолго закрыл глаза и слегка пошатнулся на ногах. Всё, чего хотел Майк – это вернуться наверх и заснуть, но… — Иди сюда… — мама засуетилась, в её тоне звучала тревога. — Дай посмотреть… — Майк не двигался, но она уже была перед ним, прижимая тыльную сторону ладони к его виску. Губы её сжались, пока она изучала его лицо. Майк едва мог следить за её движениями. — Температуры нет… — она нахмурилась. — До которого часа ты был на улице вчера? Майк пожал плечами.  — Не знаю… — Ты был одет как следует? — спросила она, опуская руку со лба на его щёку, и хотя в любой другой день Майк отмахнулся бы от её руки, сейчас он, казалось, не мог найти в себе сил, чтобы это вообще его заботило. Он не ответил, и мама фыркнула. — Майк, — вздохнула она. — Тебе нужно лучше заботиться о себе. В следующем году ты станешь старшеклассником, потом уедешь в колледж, и что тогда? — она потянула его за плечо вперёд, подводя к кухонной стойке. — Мне что, придется звонить тебе каждое утро, чтобы убедиться, что ты не забыл надеть штаны? — Нет, штаны я бы не забыл, — пробурчал он, и мама бросила на него сердитый взгляд. Майк повторил сказанное невнятным, ленивым выдохом. — Не забыл бы. Она закатила глаза, порылась в ящике, вытащила термометр и вернулась к нему. — Открой рот, — Майк повиновался, и она поместила градусник ему под язык, придерживая, чтобы тот не двигался. Раздался писк, она вытащила его и посмотрела. — 98,5, — пробормотала она, нахмурившись, пока она подходила к раковине, чтобы помыть градусник. — Наверное, просто простуда. — Она оставила прибор сохнуть и повернулась к нему, наблюдая, а Майк тяжело облокотился на стойку, глаза всё ещё полуприкрыты. Она повернулась и начала возиться с кастрюлями, которые держала в шкафчиках под плитой; Майк не совсем понял, что она делает, пока не увидел, как она достает чайник и начинает наполнять его водой. Она заваривала чай, тот самый, который всегда делала, когда он болел. — И чем ты вообще занимался на улице? — проворчала она, выключив воду и поспешно поставив чайник на включённую плиту, повернув ручку. Вспыхнуло пламя, лизнув дно чайника. Губы Майка сжались, и мысли вернулись к прошлой ночи. К Уиллу. — Гулял с другом. Мама смотрела на него устало. — Не с Дастином? — Я, да… — его голос занозил, и он понимал, что не может продолжать врать насчёт Дастина. Не может использовать его как легкий выход. — Это кто-то другой из школы. — Что-то промелькнуло на лице мамы, её глаза будто загорелись, а губы дрогнули с насмешливым изгибом. Она пыталась скрыть и подавить это, но делала это ужасно. И даже когда она говорила, он слышал лёгкий отзвук её улыбки, просачивающийся в слова. — Девочка? — её голос был полон надежды и легок; он был заразен, как болезнь, от которой хочется отшатнуться и закрыть глаза. — Нет, — Майк прикусил щеку, медленно качая головой. — Просто парень. Мама промычала, и выражение не исчезло с её лица, будто она думала, что он лжет. И почему-то это кольнуло его в желудок странным образом. От этого плечо стало казаться немного тяжелее, а все вокруг чуть ярче. Прошло всего несколько минут, прежде чем вода достигла нужной температуры, мама опустила в чайник пакетик, и они подождали. Налив немного чая в кружку, она добавляет лимонный сок и немного меда. — На, — она протянула кружку через стойку, он взял её, одной рукой удерживая одеяло, чтобы не упало. — Выпей это и потом возвращайся в кровать… — отчитала она, хотя в тоне всё ещё звучала нотка жалости и заботы, заставлявшая Майка почему-то чувствовать себя виноватым. — Будем надеяться, что к ужину тебе станет лучше. Он посмотрел на чашку в руке. Она была тёплой, почти обжигающей, струйки тепла поднимались от горячей жидкости. Он взял кружку наверх, чтобы полежать в кровати, пока она остывает. Это занимает у него некоторое время, особенно с плещущейся в руке жидкостью, но он справляется. Вернувшись в комнату, он укутался под одеяло, поставив чай у кровати. Майк провёл весь день в полудрёме и к концу не почувствовал себя лучше. Мама сказала, что заедет позже в аптеку и купит ему лекарство, но даже когда она вернулась с этой вишневой дрянью, оно не помогло, по крайней мере, в последний час после приёма. Когда наступило время ужина и приехали бабушка с дедушкой, мама вытащила его из кровати, и он не был голоден, но всё же попытался поесть. Мама приготовила ему один из тех консервированных супов, что покупает в магазине, и он выпил столько бульона, сколько смог, но не смог заставить себя попробовать эти водянистые лапшины, потому что они были размокшими и плохо пахли. Он всё же нашёл время извиниться перед бабушкой и дедушкой, и хотя извинение не было таким сложным или искренним, каким могло бы быть, из-за его вида они приняли его легко. Он был почти благодарен, что выглядит дерьмово. После того как бабушка с дедушкой попрощались в последний раз, планируя улететь завтра, они ушли, и Майк побрёл обратно в свою комнату, залез под одеяло и заснул в куче грязной одежды.

***

Майк надеялся, что утром ему станет лучше, но, возможно, это была ложная надежда или какая-то хрень, потому что, как только он приоткрыл глаза, он выругался из-за корки вокруг носа и заложенного, гнусавого звука своего дыхания, когда выдыхал ртом. Он чувствовал себя горячим и потным, сбросил простыни, только чтобы быть атакованным порцией холодного воздуха. И как бы Майк ни хотел оставаться в кровати вечно, его будильник прозвенел всего шесть минут спустя, и он лениво ударил по нему рукой, чтобы заткнуть. Вытащив себя из кровати, он даже не потрудился одеться и сразу пошел вниз, чтобы найти маму. Она была в гостиной, помогая Холли запихнуть в рюкзак что-то, что не помещалось. Майк замер внизу лестницы, сестра подняла на него глаза, брови нахмурились от беспокойства, губы скривились. — Что с тобой случилось? — Майк моргнул на неё и вместо этого посмотрел на маму, когда та обернулась, и её лицо снова сморщилось, пока она изучала его потную фигуру. Майк, хотя и не полагался на маму уже целую вечность, чувствовал себя странно маленьким под её взглядом, и часть его, может, детская, ребячливая часть, всё ещё хотела побрести вперед и упасть в её объятия, свернуться калачиком в её кровати и смотреть мультики весь день. Мама сказала Холли надеть обувь и отвела Майка обратно на кухню, измерила температуру. Она снова нахмурилась, вытаскивая градусник из его рта, и повернула его, чтобы показать ему. Лицо Майка поникло, когда он увидел цифры – 98,7. — Температуры по прежнему нет… — промычала она. — Переодевайся. Ты идёшь в школу. Несмотря на отсутствие температуры, Майк всё ещё чувствовал, будто вот-вот растает в лужу на полу. Горло болело, суставы ныли, а глаза затуманивались каждый раз, когда он поворачивался слишком быстро.  — Ну… — А я обязательно должен…? — он фыркнул. — Я едва могу стоять; как я должен ехать в школу на велосипеде? — Я отвезу тебя. Язык потяжелел, и слова выходили медленно:  — Это унизительно. Мама пожала плечами.  — Ну, ты не пропускаешь, так что либо садись на велосипед, либо в машину. Майк сморщил нос, и это был не выбор, потому что ни за что он не смог бы добраться до школы на велосипеде, если только не хотел оказаться на обочине дороги в канаве или чего похуже. Итак, с раздражённым вздохом он откинул голову назад. — Я тебя ненавижу. Она потрепала его по щеке и пошла обратно в гостиную. — А я люблю тебя. Так что соберись и одевайся. Он застонал, но каким-то чудом Майку удалось собрать свои вещи и даже одеться. Он вышел на улицу, и нос защекотало, лицо горит и становится неприятным на ощупь. Он сел на пассажирское сиденье маминой машины, а Холли забралась на заднее. Она отвезла их в школу, высадив его первым. Он приходит за несколько минут до звонка, но сил у него почти нет, поэтому он еле добирается до первого урока, вытирая рукавами текущий нос. Придя в класс, он плюхнулся на своё место и положил голову на парту на весь урок. В какой-то момент он задремал под тихий скрип карандашей и скучный, ленивый голос учителя, потому что следующее, что он помнит, – как проснулся от звука звонка. Стулья скрипели, и люди возились, радуясь, что могут выйти из класса. Майк начал делать то же самое, но, когда закидывал рюкзак на плечо, поднял глаза и увидел, что учительница смотрит на него. Её заостренный нос был резким и угловатым, очки низко сидели на переносице. Губы её были тонкими и подёргивались, пока она разглядывала его. Сначала Майк предположил, что она собирается пожаловаться на его внешний вид или отсутствие усилий на уроке, но вместо этого тихим голосом она спросила, всё ли с ним в порядке. Майк просто смотрел на неё так, будто его внешний вид был достаточным ответом, и, честно говоря, так оно и было. В конце концов она настояла, чтобы он пошёл к медсестре и убедился, что не болен, что он и сделал, и часть его надеялась, что термометр покажет хуже, чем утром, чтобы он мог пойти домой и поспать. Медсестра была милой, она измерила ему температуру, но она была такой же, поэтому она не могла отпустить его домой. Она предложила ему место, где можно отдохнуть и полежать какое-то время, и он согласился, хотя получил только час блаженного сна, прежде чем его выгнали и заставили вернуться в класс. И вот он здесь… Его обувь стучала по плиточному полу, рука безвольно висела у бока, подбородок опущен, волосы спадали на плечи. Коридоры были пусты, и только его обувь издавала звук, отскакивая от стен. Хотя он был ошеломлён и устал, его глаза всё ещё цеплялись за яркие цвета, приколотые к стене, пока он шёл в класс. Ноги замедлили шаг, он повернулся, глаза заморгали от яркой картины; она была насыщенной и выполнена в мешанине пастельных тонов. Зелёные и розовые, синие и фиолетовые – все цвета. Рядом висели ещё две маленькие картины, но Майка притянула центральная работа, та, что была с маленькой биркой сбоку. Майк поднял глаза, прочитав слова, прикреплённые к стене. Победители конкурса Art District, осень 2003 года. Майк моргнул, и, конечно же, он знал историю их школы; единственное, чем они были известны, это их художественный кружок, и, конечно же, Майк не был глупцом; он знал, что, судя по их достижениям, у них впечатляющая история. Майк знал, что они должны быть хороши. И всё же он не знал, что они настолько хороши. Или, по крайней мере, главная работа была такой. Та, что, казалось, заворожила Майка, поймала в ловушку заклинания. Это была смесь цветов, пейзаж. С маленьким человеком, стоящим на холме, и лошадью, следующей за ним сквозь густые заросли. На человеке была шляпа, темная и плохо различимая, но заострённая, как у магического существа, как у волшебника какого-то рода. Вдалеке были облака, небо и, казалось, бесконечное количество земли перед ним. Работа казалась волшебной, словно взята прямо из «Властелина колец», и, возможно, именно поэтому она привлекла внимание Майка. Майк не мог оторваться от прекрасных цветов, захватывающего дух пейзажа и крошечного волшебника с его лошадью; это было идеально. Краска была густой и осязаемой, создавая слои, которые заставляли картину казаться выпрыгивающей со страницы. Майк не мог оторвать глаз и изучал её, казалось, целую вечность, пока его взгляд не остановился на бирке, где слова, напечатанные тонким курсивом, гласили: «Победитель, занявший третье место». Майк отступил на шаг, осмысливая все. Потому что как такое, как это… как это могло не получить первое место? Майк никогда не был артистичным, не в смысле красок и карандашей. Но иногда, чаще всего, он был писателем в душе. Он записывал свои чувства и проигрывал их через струны гитары. Он не рисовал их, но испытывал такое чувство признательности к этой работе. Взгляд Майка снова скользнул к бирке и зацепился за имя, написанное под наградой, под названием, под всем этим, и Майк замер. Его грудь стала немного теплее. Потому что текст гласил: «Уильям Байерс». Майк моргает. Проходит секунда, потом две, затем три, пока он наконец не может дышать, и он смотрит с открытым ртом на красоту перед собой. Внезапно Майк хочет дать себе пощёчину за то, что никогда не просил показать его работы раньше, потому что это… Это должно было быть одной из самых прекрасных вещей, которые Майк когда-либо видел. Ну… Мысль умирает, прежде чем Майк дает ей шанс на жизнь, и он стоит в благоговении перед работой. Пульсация между глазами затухла, превратившись лишь в тупое подёргивание в виске. Уши казались менее заложенными, а тело – чуть менее тяжелым. Он должен идти на урок. Он должен уйти, но чувствует себя застрявшим, уставившись на произведение искусства. Он спросит Уилла позже. Он спросит об этой работе и, может, если найдет в себе смелость, попросит показать ещё. Мысль о Уилле пробудила его воображение, в его мыслях промелькнул нежный, легкий, яркий образ. Он представил себе его мягкий подбородок, большие, как у лани, глаза и мягкую улыбку, которая всегда появлялась на его губах, когда он здоровался. Майк постоял там ещё несколько минут, прежде чем сделать шаг назад, но, когда он это сделал, что-то холодное скользнуло ему по спине. — Эй, Уилер. — Майк замер, уши вздрогнули от незнакомого голоса. По инерции он повернул подбородок и сразу же начал искать источник. Вернее, их. Коридоры всё ещё были пустынны; единственным звуком были тикающие часы на стене и остаточное эхо голоса парня, отскакивающее в голове Майка. Майку не понадобилось много времени, чтобы понять, кто это; он узнал его в ту же секунду, как увидел. И он предположил, что, может, жизнь в маленьком городке была и преимуществом, и раздражением. Все знали всех. На нём была толстая бейсбольная куртка, которая расширяла его плечи и делала его больше, чем он был на самом деле. Волосы были аккуратно подстрижены, а на ногах – большие скрипучие ботинки, объявляющие о своем присутствии. Лукас Синклер. — Эм… — глаза Майка нахмурились, пока он делал несколько шагов к нему. Майк неловко огляделся, прежде чем снова посмотреть на Лукаса. — Я могу тебе помочь? Лицо Лукаса сморщилось. Он, кажется, слегка раздражён разницей в росте, но не показывает этого. Вместо этого он выпрямляет плечи, делая тяжелый вдох.  — Слушай, чувак… Я попрошу это только один раз. Я не хочу начинать никакой драмы, всей этой хрени… — Брови Майка нахмурились. — Просто держись от него подальше, мужик. Майка охватило мгновенное замешательство, морщинки выступили на его лице.  — Что? — Не прикидывайся тупым. — Зубы Лукаса скрипнули, и он сделал маленький, устрашающий шаг вперёд. От этого Майк сразу неуверенно отступает назад. — Я видел тебя в «Game Alley»… И тогда момент проносится в его голове, и ощущение мурашек нарастает на шее и спускается по рукам. Ощущение глаз на нем, на Уилле… А Уилл… Уилл видел Лукаса в аркаде. Всё начинает становиться на свои места, и Майк чувствует, как его губы бессмысленно размыкаются, потому что он не совсем уверен, что должен сказать. Но это не имело значения, потому что Лукас не закончил.  — Не валяй дурака. Ты за ним следил. Ведёшь себя жутко, как дерьмо, и все такое… Следил? Лукас думал, что они пришли туда отдельно? Он не думал, что они действительно были там вместе, и что Майк просто…  — Это не… — Что? Не то, что было? — голос Лукаса повышается, и он подходит ближе. — Потому что для меня это выглядело так, будто ты его разглядывал. Почему бы тебе не пойти и не найти какую-нибудь крысу в центре, чья жизнь уже выброшена на помойку, — он раздраженно фыркает. — Мне плевать, что ты делаешь, но оставь Уилла в покое. И что-то в этом… Может, это был его тон или просто тот факт, что у Лукаса были годы, чтобы подойти и поговорить с Майком, и всё же первое, что он на самом деле говорит ему – это держаться подальше от единственного человека, в котором он нашёл убежище. От единственного человека, который смотрел чуть глубже, чем все остальные. От единственного человека, рядом с которым Майк будет стоять, пока мир не рухнет у него под ногами. Может, поэтому что-то оборонительное, что-то горячее загорелось у него в груди, и гнев вспыхнул на кончике языка – зажигалка, из которой вытекло горючее. — Я не думаю, что тебе есть дело до того, с кем я провожу время. — Просто оставь его в покое, мужик, — Лукас ткнул пальцем в плечо Майка, и тот пошатнулся назад. Это не было больно, но было грубо и неожиданно. Казалось, Лукас пытался вбить эту мысль в голову Майка, но, похоже, получилось наоборот. — Сколько раз мне придётся это говорить? Он хороший парень, и я не хочу, чтобы ты его испортил. Майк сужает глаза.  — Испортил? — Ну знаешь, подсадишь на наркоту или чем ты, блять, занимаешься в свободное время. — Голос Лукаса пропитан ядом, агрессией. И всё же часть Майка хочет рассмеяться. — Подсажу на наркоту…? — Просто оставь его в покое, — сквозь зубы говорит он, глаза загораются огнём. Майк кивает, его губы с трудом сохраняют нейтральность. — Да, ладно, — он выдыхает с раздражением. Это сыро и ощутимо на языке. — Конечно, и что мне делать, когда он сам подойдет ко мне, а? — Он не подойдет. Но если подойдет, игнорируй его. Ты окажешь ему услугу. — Да, записал, — Майк фыркает и смотрит между ними, находя отсутствие личного пространства довольно раздражающим. — Можешь убраться с моей дороги? Лукас на секунду открыл рот, но когда прозвенел звонок и двери распахнулись, громкий гул детей начал выливаться в коридоры. Напряжение, сам момент, исчезло, и их смыло скрипом обуви и распахивающимися шкафчиками. Губы Лукаса искривились, и он бросил на Майка последний взгляд. — Следи за собой, Уилер, — и затем он отступает, оставляя Майкову грудь пылающей от гнева. Провожая его шаги взглядом, Майк чувствует, как глаза становятся вялыми, и он с хмурым видом наблюдает, как тот удаляется по коридору.

***

Обед наступил довольно быстро, и, несмотря на небольшой конфликт в коридоре, Майку стало немного лучше. Голова болела не так сильно, но кожа все еще была влажной и теплой, несмотря на легкую дрожь, сотрясавшую его конечности. После разговора с Лукасом, если он мог назвать это так, он не чувствовал особого голода, а может, это была его простуда; Майк не знал. Так или иначе, желудок всё ещё был недоволен, а в груди всё ещё было жарко, поэтому, желая уединения, Майк побрёл в художественный класс, надеясь, что он пуст. Ну, надеясь, что он пуст, кроме… Но когда он пришел туда, комната была пуста, и маленький комок разочарования засел у него в горле, когда он вздохнул. Он вошёл в кабинет и лёг на один из столов, надеясь немного поспать. Он использовал рюкзак как подушку и лежал на спине на столе. Он закрыл глаза, позволяя себе расслабиться. Запах свежей краски окутал его, и, несмотря на то что окно было приоткрыто, внутри попрежнему было душно и влажно, но Майку это было не так уж важно. Он заснул, а может, и нет. Все, что он знал – это то, что в одну секунду он отключался, а в следующую его глаз заставил открыться звук щелчка открывающейся двери. Майк сел так быстро, как позволили его ноющие кости, глаза метнулись к двери. Он выдохнул с облегчением, когда увидел, кто это. — О, — карие глаза Уилла поднялись, и он замер, дверь тихо закрылась за ним. — Я думал, тебя сегодня не будет, — говорит он, и его голос мягкий, но в нем есть нотка любопытства. — Что ты здесь делаешь? Ладони Майка горячие и липкие на столе, а голос звучит гнусаво и болезненно, когда он говорит.  — Я сегодня не очень голоден, — это заставляет его поморщиться и пожалеть, что он вообще что-то сказал. Брови Уилла сдвигаются, и беспокойство охватывает его лицо, глаза становятся нервными, а губы мягкими и добрыми, пока он подходит ближе, скидывая рюкзак с плеча. — Что случилось? — спрашивает он, его ноги почти касаются Майка. — Ты выглядишь больным, — замечает он и наклоняется вперёд, опираясь одной рукой о стол, а другой тянется к Майку. — Ничего, просто простуда… — слово замирает, когда холодная рука Уилла ложится ему на лоб. Дыхание Майка спотыкается, и глаза сходятся, пока он наблюдает за озабоченной гримасой на лице Уилла. Он близко, так близко, что Майк чувствует лёгкое дуновение слов, согревающее его нос. Несмотря на выключенный свет, струйка света из окон была достаточной, чтобы разглядеть маленькие веснушки на его загорелом лице. — Ты действительно горячий, — шепчет Уилл. В его голосе звучит нотка беспокойства, отчего желудок Майка нервно сжимается. — Я в порядке, — говорит он, пытаясь отстраниться, потому что их близкий контакт заставляет Майка чувствовать себя ещё более раскрасневшимся, чем он уже был. Уилл заставил его сердце забиться быстрее, вытеснив прежнее смущение. — Ты что-нибудь принимал? — Уилл должным образом игнорирует его и переворачивает руку, прижимая ладонь к его коже. Майк сглатывает комок слюны, засевший в горле.  — Нет. И с этим его губы искажаются, и он отстраняется, оставляя руку на столе рядом с бедром Майка. — Ты хочешь пить? — спрашивает он, его глаза бегают по лбу с выражением беспокойства. — Вода поможет с горлом. — Я… — горло Майка при упоминании почувствовало себя невероятно сухим, и он не был уверен, потому ли это, что Уилл упомянул, или потому, что оно действительно было очень сухим. Майк слегка пожимает плечами, его голос мягкий, но хриплый. — Тебе правда не обязательно… — Я хочу… — резко говорит Уилл, но это не угрожающе и не злобно. Наоборот, это странно трогательно. — Так что…? — Хорошо, — кивает Майк, и Уилл воспринимает это как «да», отталкиваясь от стола и наклоняясь к своему смятому на полу рюкзаку. Он копается в содержимом, руки ощупывают что-то, пока он снова не встает с пластиковой бутылкой воды. — На, — он вкладывает её в медленную, дрожащую ладонь Майка. — Извини. Я уже пил из неё, но… — Ничего, — Майк медленно открутил крышку и поднёс бутылку к губам. — Спасибо. В животе у Майка появилось теплое и трепетное чувство, и он попытался игнорировать тот факт, что Уилл уже пользовался бутылкой до него. Отчасти это вызвало странное покалывание в губах Майка, и в его мыслях промелькнули воспоминания об их коротком, длившемся всего секунду поцелуе, произошедшем чуть больше недели назад. Когда он допил, горлу стало лучше, он закрутил крышку и протянул бутылку Уиллу, но тот только отказался и велел оставить себе. Они немного побыли в тишине, и Уилл садится на табурет рядом с Майком, положив голову на скрещённые руки. С закрытыми глазами Майк делает то же самое, отодвигаясь от стола, чтобы сесть напротив него, не желая занимать все пространство. Спустя несколько мгновений голос Уилла разливается в воздухе, заставляя кожу Майка похолодеть. — Ты в порядке? Ты кажешься тихим. Майк поворачивается, упираясь подбородком в руки, и, когда делает это, обнаруживает, что Уилл напротив него делает то же самое, наблюдая за ним. Губы Майка сжимаются от вопроса, и часть его не хочет ничего говорить. Он не хочет говорить о конфликте с Лукасом, о том, что тот сказал… но затем другая часть Майка решила, что он всё равно узнает, потому что Уилл друг Лукаса. Майк вздохнул. Его голос звучит глухо, сухо и хрипло, словно наждачная бумага хлещет по языку. — Лукас видел нас на вечеринке у Эл. Уилл тут же садится.  — Что? — он моргает, его глаза мечутся к двери, прежде чем вернуться к Майку. — Он что-то тебе сказал? Майк пожимает плечами, глядя на Уилла.  — Совсем чуть-чуть. Уиллу, кажется, не очень нравится ответ, потому что кожа между его бровями морщится, а глаза сужаются, что немного сбивает с толку. Особенно учитывая, что он никогда раньше не видел, чтобы Уилл защищался или раздражался из-за чего-либо.  — Он был груб с тобой? Что он сказал? — Ничего нового, я к этому привык, — промычал Майк, надеясь, что тема умрёт как можно быстрее. Над ним всю жизнь издевались, травили, он был мишенью для грубых шуток. Майк был в порядке. Он привык к этому. Он привык, что люди не беспокоятся об этом. Для него это было нормально и не более того. И всё же, над ним, сквозь сжатые губы и тяжелое дыхание, Уилл бормочет: — Но так не должно быть. — Майк поднимает взгляд, его ресницы щекочут брови, пока челка заслоняет обзор. — Что он сказал? Губы Майка сжались. Он не хотел говорить. Что сделано, то сделано, и его это не особо волновало. В конце концов, он все равно не собирался его слушать. Но, с другой стороны, Уилл мог просто спросить Лукаса сам, и он, вероятно, получил бы ответ от него в любом случае, так что это не имело значения.  — Он сказал мне держаться от тебя подальше, — он тихо фыркнул, его руки задвигались по столу, жестикулируя между ними. — И, как видишь, я принял его слова близко к сердцу. Уилл не смеется; вместо этого он просто вздыхает и смотрит вниз на колени.  — Извини, — извиняется он. — Он просто… — Он меня не любит… — Майк беспечно пожал плечами. — Я знаю, и это нормально. Я не жду, что буду нравиться всем. Уилл встречается с глазами Майка, и под его взглядом виднеется что-то похожее на конфликт. Это резко и в то же время мягко. Это заставляет Майка чувствовать себя неуверенно. — Почему бы и нет? — начинает Уилл, и его глаза мечутся между ними, будто он пытается найти безразличие, обиду или честность. Будто он думает, что Майк лжет. — Я имею в виду, тебя это должно беспокоить, все здесь, они… Майк медленно качает головой, приподнимается со стола, чтобы упереться головой в ладони, и ровно встречает взгляд Уилла.  — Все в порядке, серьезно… — Это совсем не так. Его резкий голос был хриплым, словно лезвие старого, потрепанного клинка, остро нуждавшегося в заточке. Голова тяжелела, а уши горели и покраснели. — Ты беспокоишься обо мне? — настаивает Майк; он мягче, чем прежде. Ему это не нравилось. Майку не нравилось, когда люди беспокоились о нём. О чём тут было беспокоиться? — Обещаю, у меня толстая кожа; я уже слышал всё, что можно. Тем не менее, Уилл качает головой, будто это неприемлемо.  — Все равно. Я поговорю с Лукасом. Майк морщится.  — Это не очень хорошая идея… — Нет, я поговорю с ним, — он обрывает Майка, строгость в его словах настойчивая и искренняя. Его лицо твердеет, не бесчувственным образом, а полным решимости. Как скала, отказывающаяся поддаваться погоде. — Ему просто придётся привыкнуть к тебе и ко мне. Майк смотрит на него. И что-то, глубоко внутри его разума, наводит на мысль, что, возможно, это был первый раз, первый раз за долгое время, когда кто-то был готов заступиться за него, а не слушать предположения других. Губы Майка дёргаются.  — Ну, удачи в этом… Хотя Майк был почти уверен, что на этом всё и закончится. Вместо этого кажется, что Уилл попрежнему раздражен, и Майк не может понять почему. — Ты слишком спокойно к этому относишься… — упрекает он. — Лукас, он хороший парень, но иногда он может быть немного импульсивным. Губы Майка подёргиваются. Импульсивным. Как будто это не он начал весь спор.  — Да, потому что кричать на меня в коридоре было импульсивно. — Я просто имею в виду… — пальцы Уилла сжимаются в кулаки на столе. — Он защищает, он заботится о своих друзьях… и, — он замолкает. — Он мог бы ударить тебя… — Что? — Майк фыркает, и глаза Уилла вздрагивают от пронзительного звука его голоса. Что-то, напоминающее юмор, поднимает это слово. Майк игриво приподнимает бровь. — Ты не думаешь, что из меня выйдет хорошая груша для битья? Губы Уилла на секунду дрогнули, прежде чем распрямились, и он бесстрастно говорит — Это не смешно. — Немного-то смешно, — Майк наклоняет голову и видит, как Уилл борется с легкой ухмылкой. — Ты себя недооцениваешь, — всё, что он говорит, и Майк только пожимает плечами, позволяя ладоням соскользнуть с подбородка на лоб, чтобы откинуть потные пряди. — Давай просто перестанем об этом говорить, — стонет он. — У меня от этого голова болит. Уилл шевелится, и табурет под ним скрипит.  — Извини. Ему не нравится кислый тон Уилла, и Майк опускает руку, глядя на Уилла, находя его глаза лениво блуждающими по комнате, будто он никогда здесь раньше не был. Или, может, он просто пытался избежать взгляда Майка. Так или иначе, наблюдение за его мягким выражением лица медленно успокаивало желудок Майка, заставляя чувствовать себя менее скованным, и он обнаружил, что его мысли снова возвращаются к тому, что он видел в коридоре. Майк не мог сдержать лёгкого подёргивания губ, когда улыбка грозила сорваться с них. — Я видел твою работу, — начинает он, и глаза Уилла обращаются к нему. — Ту, что в коридоре. Уилл смотрит на стол, отрывая их взгляды друг от друга.  — О, эту глупость? — он вздыхает. — Это было просто что-то… Это не моя лучшая работа. — Что? — глаза Майка наполняются удивлением. Его брови хмурятся, и он садится прямо, положив руки на стол. Это просто не было правдой. Майк не мог принять что-то подобное, особенно из уст Уилла. — Что? — с недоумением воскликнул Уилл, подняв голову, и слегка отшатнулся, увидев его выражение лица. — Что значит, не твоя лучшая работа? — Майк не может остановить энергию, обиду, проскальзывающую между его слов. — Она была потрясающей. Уилл кажется шокированным и немного неуверенным, будто он думал, что Майк просто издевается над ним.  — Что? И Майк… Майк не мог понять, как Уилл не видел блеска в своей собственной работе. Работе, от которой Майк стоял в восхищённом изумлении. — Она была идеальной, — начинает он, и картина рисуется у него в голове, ярко и детально, будто его глаза впитали всё. — От цветов до пейзажа. От волшебника до лошади и… Уилл качает головой, легкая ухмылка тянет его губы. Он пытается скрыть её, щёки розовеют, и он пытается прикрыть их рукой. Майк замолкает и наблюдает, глаза его широкие, любопытные и смущённые. — Что? Уилл смотрит из-под челки, и его глаза сверкают искоркой света, когда теплый оттенок солнца льется из окна и окрашивает сторону его лица. Он переводит взгляд, рука скользит за шею, когда он наклоняет голову.  — Ты понял, что это волшебник. — Ну, понятное дело, — Майк закатывает глаза, разве это не было очевидно? — Это выглядело так, будто взято прямо из «Властелина Колец». Это было невероятно. Губы Уилла растягиваются в простую улыбку, и он, кажется, не пытается скрыть румянец, уютно устроившийся на его щеках.  — Моя учительница думала, что это паломник. Челюсть Майка отвисает.  — Как? — Не знаю, — смеётся Уилл. — Но я согласился с этим, потому что звучало это чертовски более изысканно, чем «заблудившийся волшебник». Майк тихо фыркает. — Я бы предпочел заблудившегося волшебника, чем паломника. Это намного круче. Смех Уилла затихает, и его глаза лениво скользят по лицу Майка.  — Правда? Майк делает паузу, прежде чем заговорить, и когда он наконец произносит слово, оно словно затерялось в его памяти:  — Да. Майк наклоняется вперед, положив руки на стол. Шершавые пятна засохшей краски царапают его ладони. Майк не может не хотеть больше, больше видений Уилла. Видений, которые он, казалось, извлекал с помощью красок и ничего более. Он хотел увидеть больше. Майк встречается с глазами Уилла, и его сердце начинает колотиться, но почему-то это чувство тревоги, нервозности в какой-то момент начинает меняться и становиться чем-то большим. Чем-то радостным, как смех или улыбка, только дёргание его губ было скорее в форме бабочек, порхающих внутри. — Тебе стоит… Я хочу сказать, если хочешь, тебе стоит показать мне свои работы когда-нибудь. — Глаза Уилла, кажется, впитывают свет. — Я бы с удовольствием посмотрел. Голос Уилла тихий.  — Правда? — Угу, — мычит Майк. Уилл делает паузу, слова свежи, как чернила.  — Хорошо, — начинает он, его глаза светятся возбуждением и скептицизмом. — Знаешь, я не принимал тебя за творческого человека. Майк приподнимает бровь.  — Кто сказал, что я не творческий? — Ты откладывал искусство до последнего года… — бесстрастно говорит Уилл. — Если это ни о чём не говорит, то я не знаю, что тогда. — Ты же знаешь, что «художник» – широкое понятие, да? Губы Уилла сжимаются.  — Верно. — Затем он тоже копирует позу Майка и наклоняется вперёд, только он скрещивает руки на столе, давая себе на что опереться. — Ладно, тогда я куплюсь. Какой ты художник? С самодовольной ухмылкой Майк откидывается назад и притворяется, что держит гитару, его левая рука скользит вверх по невидимому грифу, а правая перебирает струны над животом. Уилл моргает, глядя между невидимым инструментом и Майком.  — Ты играешь на гитаре? — Это удивительно? — руки Майка опускаются. — Я думал, выгляжу соответствующе. — Наверное… — Ну, — Майк стучит по столу, — если ты покажешь мне свои работы, я отплачу тебе долг песней. Как насчёт этого? — Нет никакого долга, который нужно отдавать… — Это обмен, — перефразирует Майк. Уилл смотрит на него, явно настроенный на идею, что его искусство не требует никакой оплаты, однако через мгновение его лицо смягчается.  — Хорошо… обмен. Майк не может остановить горячее чувство в своих щеках, и на мгновение, несмотря на гнусавый голос и ноющие суставы, Майк чувствует себя живее, чем когда-либо.  — Когда ты свободен? Уилл оглядывает его с ног до головы.  — Я буду свободен, когда ты не будешь болен. — Я не болен… Уилл фыркает, наклоняясь через стол, сокращая расстояние между ними лёгким тычком в лоб Майка. Майк вздрагивает, глаза ненадолго закрываются, пока Уилл тихо хихикает.  — Твое лицо пылает, — он качает головой. — И оно красное. Майк моргает на него, рука бессознательно поднимается к щеке.  — Насколько красное? — Ты выглядишь как Око Саурона. — Это не красный. — Что? — Уилл отстраняется. — Нет, оно определенно красное. — Нет, это не так. Оно как… — Майк запнулся. — Толкин описывает его похожим на огонь. Вокруг красное, но середина желтая. Оно как кошачий глаз. — Нет. Я всегда представлял его красным, — парирует Уилл. — Ну, представлять – это не то же самое, что читать. Лицо Уилла сморщивается, и он откидывается назад, опуская руки на колени. После минуты раздумий он ворчит и скрещивает руки.  — Знаешь, вдруг мне совсем не хочется показывать тебе свои работы — Что? — голос Майка становится тонким. — Ты не можешь. Мы уже заключили сделку. Уилл качает головой.  — Нет, я чувствую себя глупо. Я столько раз читал книги и даже не знаю, какого цвета Око! — Неважно, какого оно цвета, — настаивает Майк, улыбка ползет по его губам. — Это злое око. — Уф, — Уилл откидывает голову назад. — Я чувствую себя глупо. — Если это заставит тебя чувствовать себя лучше, я тоже всегда представлял его красным, — пытается Майк, и Уилл опускает голову вперед, глядя на него пустым взглядом. — Ты просто так говоришь. — Нет, я серьезно. — Уилл хмурится на него, и Майк продолжает. — Не будь таким расстроенным; тебе не всегда нужно следовать тому, что говорит книга. Твоё воображение лучше этих дурацких слов. Губы Уилла дёргаются, и он отводит взгляд. Майк знает, что побеждает. — Я имею в виду, чёрт, ты видел свои работы? Это всё ты. Ты и эта креативная головка твоя. — Конечно… — Уилл выдыхает. — Ты просто хочешь, чтобы я показал тебе свои работы, да? — Ты сам это сказал, — Майк поднимает руки в шутливой капитуляции. — Я такого не говорил. Уилл снова наклоняется вперед.  — Ладно, — фыркает он. — У меня есть работа, которую я делаю для промежуточной аттестации. Ты можешь посмотреть, как я рисую, если хочешь, но предупреждаю. Это чертовски скучно. — Нет, я бы хотел посмотреть. Когда? Уилл делает паузу, глаза пробегают по его выражению лица. — В часы самоподготовки, в среду и четверг. — Хорошо… — Майк откидывается назад. — И потом? И наконец Уилл сдаётся. Ухмылка, которую он сдерживал, расползается по его лицу, и он тихо хихикает. — А потом ты сыграешь мне песню.