Teenage Blues

После ужина Майк сначала пошёл за своей гитарой в гостиную. Он очень хотел, чтобы она всегда была у него на виду. Не то чтобы он не доверял Байерсам; просто ему показалось невежливым оставлять её на полу. Накинув чехол на плечи, он почувствовал, как лямки натянулись, собирая складками тонкую ткань рубашки. Его взгляд медленно скользнул к отцу Уилла, который сидел, ссутулившись, на диване. Рука небрежно лежала на спинке дивана, ноги были вытянуты, пятки упирались в журнальный столик. Лицо его было серьёзным, застывшим в довольно раздражённом выражении. Когда взгляд мужчины метнулся к нему, заставив Майка очнуться, он приподнял бровь. Майк инстинктивно отвернулся, сжав губы, и побрёл в прихожую. Свет на кухне был выключен, комната казалась тёмной и пустой. Этот статичный вид, как подумал Майк, будет ужасающим ночью, когда все лампы погаснут в доме, и останутся только скрипучие половицы. Уилл скрылся в комнате родителей вместе с мамой, бормоча что-то насчёт того, чтобы взять дополнительное одеяло, потому что ночь обещала быть холодной, а их обогреватель никогда толком не работал. Майк легко нашёл комнату родителей Уилла: из приоткрытой двери лился мягкий тёплый свет, заливая пол сияющим оттенком. Он вздохнул, шагнул вперед, ковыряя пол ногами в носках. Как только он вышел в приглушённый коридор, дверь рядом с ним жалобно скрипнула, и Майк, вздрогнув от неожиданности, обернулся, напрягая плечи от удивления. Его взгляд метнулся к фигуре, вышедшей из двери, и увидел копну каштановых волос. В замешательстве он не сразу понял, кто это, пока не опустил глаза ниже и не встретился с ленивым, изучающим взглядом Эл. Её губы были опущены, она безучастно оглядела его с ног до головы и презрительно фыркнула. Майку было трудно поддерживать зрительный контакт, потому что пространство под её носом было выпачкано зубной пастой. Его взгляд то и дело возвращался туда, и он ни за что не сказал бы этого вслух. — Эй… — буркнула она, скрещивая руки. На ней были длинные полосатые штаны и огромная футболка. На футболке была какая-то группа, или Майк предположил, что группа; просто он не знал, кто это. Все они улыбались, состояли из парней с инструментами на шее. — Привет… — осторожно выдохнул Майк, взглядом скользнув обратно к Эл. Её лицо исказилось, будто она не хотела ответа; чёрт, может, и не хотела. Майк никогда не мог понять. Казалось, она так быстро менялась, особенно с Уиллом. Удивительно, как они никогда не ссорились до драки; ну… До физической. Когда он был младше, Нэнси и Майк славились тем, что иногда давали друг другу хорошую пощёчину. И, к несчастью для Майка, будучи младшим, это всегда заканчивалось тем, что красный след оставался на его щеке, руке или ноге — на любом незащищённом месте, куда Нэнси могла ударить, а потом он плакал. Эл фыркнула, закатила глаза и перенесла вес на одну ногу. Очевидно, она не собиралась уходить, и неизвестная причина заставляла Майка нервничать. — Знаешь, учитывая, как часто ты бываешь рядом с моим братом, мы никогда не разговариваем, — она наклонила голову, волосы упали на плечо. Эл зажала его в угол, и, хотя он был на несколько дюймов выше, Майк не хотел проверять её на прочность. Он был не глуп. Судя по нескольким вспышкам гнева, которые он видел, с ней лучше не связываться. Особенно если он хочет ладить с Байерсами, Байерсами-Хопперами, Хопперами-Байерсами — кем бы они там ни были… — Ну… — он поправил лямки, лёгкое пожимание плечами приподняло его тон. — Думаю, это потому, что ты сама не хочешь. — Как только Майк это сказал, он понял, как враждебно это прозвучало, и плотно сжал губы. Но, к его удивлению, её выражение смягчилось, будто она была удовлетворена. Она хмыкнула и повернулась, чтобы посмотреть в коридор. — Справедливо… — она цокнула языком; Майк заметил что-то в её позе. Она была лёгкой и тяжёлой одновременно, будто она очень хотела что-то сказать. Но не знала как. Майк нахмурился и проследил за её взглядом, глаза сузились, когда он заметил усиливающийся свет, а Уилл выскользнул из спальни родителей, держа в руках комок одеял. — Хей, Майк, я… — он замолчал, заметив вызывающую фигуру Эл. Его губы сжались, маленькая морщинка между бровями углубилась. — Какие-то проблемы? Эл фыркнула, наконец направляясь в свою комнату. — Расслабься, я просто здоровалась. — Конечно… — Уилл закатил глаза, отступая в сторону, когда она прошла мимо, задев его плечом. Уилл фыркнул, поворачиваясь к Майку. Его лицо было в тени, свет падал через плечо, и он облизывал тонкие пряди волос вокруг головы. Он перехватил одеяла в руках, переводя взгляд с ткани на Майка. Губы Майка дёрнулись от мимолётного мерцания в глазах Уилла, и он кивнул в сторону своей комнаты. — Джонатан предложил спать на диване, — начал Уилл, разворачиваясь. Майк последовал за ним. — Ему не нужно… — Он уже согласился, — Уилл пожал плечами, улыбнувшись через плечо. — Не принимал «нет» за ответ. — Его дверь была приоткрыта, но внутри не было света, так что можно было считать её закрытой. Он толкнул дверь ногой, открывая шире. — Моя мама не хочет, чтобы мы спали в одной кровати, так что… Майк замер в дверях, встретившись взглядом с Уиллом. Свет из комнаты его родителей через коридор падал на черты лица Уилла, окрашивая их в жёлтый цвет и оставляя резкую белую точку в глазах. Что-то тёплое разлилось по щекам Майка, и смысл сказанного Уиллом полностью дошёл до него. — Ох, — выдохнул он, и Уилл покраснел от мягкого звука его голоса. — Ага… Они постояли мгновение, пока Уилл бормотал что-то нечленораздельное. Он сдался, перестав формулировать мысли, и нервно рассмеялся, растянув губы в радостной, но осознанной улыбке, глядя в тёмную комнату. И этого было достаточно, чтобы подать им знак войти. Майк ответил тем же, и Уилл, покачивая головой, зашёл первым. Войдя, Уилл снова перехватил одеяла, тяжело дыша, а Майк последовал за ним, тихо щёлкнув дверью за спиной. Комната была тёмной, но не слишком, потому что лунный свет заливал комнату, окутывая белым полупрозрачные занавески. Приглушенное свечение заполняло комнату множеством тёмных очертаний предметов. — Итак, у тебя есть идеи…? — Идеи? — переспросил Уилл, взваливая огромную кучу одеял на свою кровать. Высвободив руки из путаницы ткани, он подошел к комоду у кровати и включил лампу. Оранжевый свет наполнил комнату; он был мягким и тусклым, не резал глаза. — Не знаю… — Майк пожал плечами, взглядом скользя по знакомому пространству. — Вы обычно делаете что-то интересное, когда у вас ночёвка? Ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь в прошлый раз. Стены по-прежнему были увешаны странным сочетанием интересов: плакаты на правой стороне комнаты были в основном более «взрослыми» — Майк взял их у брата, а на другой стене было изобилие того, что принадлежало Уиллу. Постеры, от которых губы Майка сами собой расплывались в мягкой улыбке. Некоторые плакаты были старыми, может, из восьмидесятых, кишащие фантастическими существами, магами и воинами. Там были постеры групп от The Cure до Pixies, и целая гамма тёплых цветов, которые делали комнату Майка тёмной и унылой. Даже в тусклом освещении глаза Майка словно наполнялись теплом. Комфортное, счастливое чувство, которое он всегда испытывал рядом с ним. Рядом с Уиллом. — Я не знаю… — Уилл повернулся, опираясь о комод. Свет скользил по спине, освещая его фигуру. — У меня никогда не было ночёвок, ну… — он виновато ухмыльнулся. — Не считая той, что с тобой. — Точно, — кивнул Майк, осматривая комнату. Рядом с дверью было чистое место, и Майк снял гитару с плеч, позволив ей тихо стукнуться об пол, прежде чем прислонить к стене. — Когда у Эл бывают друзья, — начал Уилл, внезапно привлекая внимание Майка, — они играют в настольные игры. Он покачнулся на ногах. Повисла статичная тишина. Та, что приглушает слова, та, что не неловкая, а скорее дразнящая, словно мир просто знает, что они поцеловались несколько часов назад. Майк попытался подавить это чувство, но не смог. Его щёки порозовели, мягкий пастельный румянец залил черты лица. Настольные игры… Уилл сказал настольные игры, да? У него вспотели ладони, и он немного нервничал из-за того, что остался в его комнате один. Один с Уиллом впервые, ну… впервые с мыслью о том, что они больше, чем друзья… И на этот раз… это было не фальшиво. Это была уже не ложная реальность. Это было… — Настольные игры? — переспросил он тонким дрожащим голосом. Уилл перевёл взгляд на его губы, будто заметил, что голос звучит немного не так. — В какие? Он моргнул, прежде чем поднять глаза на Майка. — В карточные… — начал он, и Майк слегка нахмурился. Уилл тихо фыркнул, покачал головой, отталкиваясь от комода. — Ага, они мне тоже не очень нравятся. Майк лениво оглядывается по сторонам, смущенно наблюдая, как ноги Уилла в носках шуршат по ковру, когда он приближается к нему. Часть его благодарна за то, что он такой высокий, потому что, по крайней мере, с его ростом Уиллу приходится поднимать голову, чтобы увидеть румянец на его лице. Благодаря этому у него есть убежище. И по крайней мере, до тех пор, пока... Уилл коротко выдохнул, и Майк увидел, как он переступил с ноги на ногу, поднимая взгляд на него. И у Майка… У Майка нет хладнокровия; из-за их близости и опасно сблизившихся плеч его лицо горело, и он знал, что Уилл замечает это по тихому смешку, который прозвучал в его словах, когда он шагнул вперёд. — Я имею в виду, — он цокнул, — нам не обязательно делать то, что делают другие… — Он постучал по большому кассетному магнитофону в углу, стоявшему у стены рядом со столом. Уилл провёл пальцем по верху, обернувшись через плечо на неловкую фигуру Майка. Он пожал плечами. — Можем послушать музыку…. У Майка пересохло во рту, а в животе порхали взволнованные бабочки. И даже это не помешало ему шагнуть вперёд, пытаясь смотреть скорее на магнитофон, чем на блестящие глаза Уилла, всё ещё скользившие по его чертам. — Что именно? — спросил он, слова вышли довольно мягкими. Он присел на корточки, опускаясь на колени, разглядывая кассеты под устройством. Организованные по исполнителям, Майк провёл пальцем по альбомам, и лёгкое облачко пыли осело на его коже. Уилл хмыкнул, присоединяясь к нему на полу. — Что хочешь. У Джонатана куча старых кассет. — Майк кивнул, чувствуя, как острые края коробок касаются пальцев. Он изо всех сил пытался игнорировать то, как Уилл пододвинулся ближе. Их бедра соприкасались. — Они принадлежали моей маме, когда она была ребенком Майк легонько кивнул, задев ногтем оранжевый футляр. — У твоей мамы хороший вкус, — пробормотал он, продолжая перебирать, замечая много песен поздних восьмидесятых и несколько более новых из девяностых. — Знаю, правда? — Уилл издал тихий возглас, наклонился вперёд и выхватил один из футляров с полки. — Хей, давай послушаем этот, — он перевернул его, показывая Майку; на обложке был жёлтый и голубой цвета с зелёными пальмами. В небе было ярко-оранжевое солнце, и Майк сразу узнал группу, но не успел ничего сказать, как Уилл открыл футляр и вставил кассету в магнитофон. Он включил его, лента закрутилась, из динамика раздался статический шум, пробиваясь сквозь мутную пустую тишину. А затем раздался перебор гитары, ударивший из динамиков, и Уилл с Майком оба вздрогнули, когда Уилл, ерзая, начинает крутить ручку и тут же убавляет звук. — Чёрт… — выдохнул он, и сдавленный смех исказил его лицо. Он повернулся к Майку, встретившись с ним взглядом. Лицо Уилла было светлым и тёплым. — Это было громко. И Майк не мог не ответить собственным смехом. Уилл фыркнул, плечи его поднялись, он подался вперёд, обхватив руками живот. Это был короткий смех, не ломающий ребра и не перехватывающий дыхание, но все равно приятный. Он был прекрасным, потрясающим. Лёгкая атмосфера и протяжное звучание The Cure, доносящееся из динамиков, были приятной сменой темпа, и Майк не мог не желать, чтобы каждый вечер был таким. Долгие поездки на машине, путешествия, только он и Уилл, и бесконечные возможности. И единственное, о чём нужно думать, — что послушать следующим. — Тебе нравится? — спросил Уилл, его смех затихал под словами. Его тон был спокойным,  нежным. Уши Майка дрогнули, и песня вдруг стала другой. Не то чтобы она изменилась, нет, она была той же самой, но когда он посмотрел на Уилла и лёгкий голос Роберта Смита наполнил комнату, Майк понял, что с этого дня, всякий раз, когда эта песня зазвучит по радио, он будет неосознанно улыбаться, думая о нём. О Уилле. Но в этот момент взгляд Майка дрогнул, в глазах вспыхнуло солнце, и он пожал плечами. — Да, довольно неплохо. Песня на время заглушила тишину, и Майк с Уиллом позволили ей погрузить их разум в лёгкую дремоту. И, возможно, вся атмосфера, само это чувство, усыпили бы его, если бы Уилл не был так близко. Тепло между ними ощущалось всем, и Майку стало неестественно жарко, шея немного согрелась, несмотря на прохладу в комнате. Он распустил волосы, густые жёсткие пряди щипали затылок, собирая нервные капельки пота. Майк опустил взгляд на Уилла, поддаваясь его тихому присутствию, и обнаружил, что в какой-то момент тот закрыл глаза, густые ресницы касались розовых щёк. Он покачивал головой в такт песне. Его глаза скользнули по горбинке носа и мягкому завитку волос вокруг уха. Майк не мог отвести взгляд, пока его не заставили это сделать. Это произошло, когда песня затрещала, и брови Уилла нахмурились от статического шума, а глаза открылись, словно спрашивая у кассетного магнитофона, зачем он это сделал. Майк продолжил смотреть вперёд, и только когда музыка начала медленно затихать, Майк выдохнул, боясь того, что могло бы случиться, останься слова будто бы с ними наедине. Не то чтобы он этого боялся, просто он был ещё слишком неопытен во всём этом, чтобы знать, что нужно делать уверенно. — Итак, — выдохнул Майк, и Уилл повернулся, чтобы посмотреть на него, приподняв одну тонкую бровь в немом вопросе. Майк каким-то образом легко встретил этот взгляд. — Ты рад? — Чему? — он наклонил голову, волосы сдвинулись от движения, пряди свесились над ухом. — Зимние каникулы почти наступили, — ответил он, мягко сжимая губы. — Это куча времени, чтобы просто… не думать о школе. — Это правда… — протянул Уилл, но в его словах чувствовалась какая-то горечь. — Мне никогда особо не нравились зимние каникулы, мне всегда становилось скучно. — Ну, — улыбнулся Майк, — будем надеяться, что на этот раз тебе не будет скучно, да? — В глазах Уилла загорелся интересный свет — интересные цвета. Они смешивались, словно лес, оттенки земли, листьев, травы и грязи. — Не думаю, что будет… — пробормотал Уилл, и Майк судорожно вдохнул, мельком взглянув на Уилла, прежде чем снова повернуться к кассетам. Его рука легла на чёрный футляр. Майк вытащил его с полки и перевернул, читая этикетку. Он мягко выдохнул, жирный шрифт «Metallica» был знакомым, бросался в глаза. — Нам стоит включить этот следующим. — Что это? — Уилл нахмурился. — Дай-ка… — Майк перевернул кассету, но когда взгляд Уилла скользнул по словам, его выражение лица изменилось. — Нет, — он покачал головой, пытаясь выхватить её из рук Майка. — Нет, это слишком громко… — Да ладно, это хорошо, — рассмеялся он, удерживая кассету подальше, пытаясь увернуться от пальцев Уилла. — Нет, в прошлый раз, когда я включил её, моя мама чуть не… — он выдохнул, поднимаясь на колени и потянувшись через Майка, пытаясь выхватить у него кассету. — Да ладно, хотя бы начало, — Майк ухмыльнулся, держа кассету над головой. — Я хочу… — Нет, мы не можем… — Если ты думаешь, что это плохо… тебе нужно проверить уши. — С моими ушами всё в порядке, я просто не хочу слушать, как кто-то орёт в микрофон в одиннадцать вечера… — Крик — это форма искусства, — Майк поспешно отступил, поднимаясь на ноги, удерживая кассету подальше от рук Уилла. Уилл последовал за ним, и хотя из его ушей, казалось, вырывались маленькие облачка раздражения, он сдерживал лёгкий смех. — Майк, прекрати… — Уилл шагнул вперёд, положив ладонь на плечо Майка и приподнявшись на цыпочки, пытаясь дотянуться до кассеты. — Майк… Майк рассмеялся. — Нет, я… — его нога скользнула по ковру, и на мгновение он растерялся; паника промелькнула на его лице, когда его глаза заметались по шокированному лицу Уилла, и тот выругался: — Ох, чёрт… — и затем он оказался на полу, воздух со свистом вылетел из лёгких, и он тихо застонал. Уилл упал сверху, тяжело дыша. Майк изо всех сил пытался вдохнуть воздух обратно в лёгкие. Перспектива того, что Уилл так близко, была достаточной, чтобы его нервозность превратилась в вихрь, горячий поток искр, адреналина, всего. Его сердце бешено колотилось, и он чувствовал, как сердце Уилла бьётся о его собственное. Когда лёгкие начали гореть, он наконец смог втянуть воздух ртом и закашлялся. Уилл поднял голову, подбородком касаясь груди Майка, и в краткой попытке сохранить самообладание лицо Уилла исказилось в нелепую гримасу, и Майк не смог сдержать сдавленный смех. Он забыл обо всём: об их близости, о кассете, обо всём. Он забыл всё это в лучах счастья, исходящего от присутствия Уилла. Наблюдая за радостью, расползающейся по лицу Майка, Уилл не смог удержаться и фыркнул, его тут же охватил смех, когда он, задыхаясь, попытался отдышаться. И вот они лежали, заливаясь смехом. У Майка болели щёки, рёбра и всё остальное, но в то же время ничего не болело. Будто радость, которую он испытывал, отменяла всё плохое. И в тот момент всё, что он знал, — это то, что вес Уилла на нём был самым успокаивающим чувством за долгое время. Однако это было недолго, и когда смех наконец стих, Уилл приподнялся на руках и, переползая через Майка, выхватил у него кассету. Он отступил, откинувшись на пятки, в то время как Майк поднялся, его волосы превратились в запутанный беспорядок, растрёпанные и густые, разметавшиеся по голове. — Уф, я всего лишь хотел послушать её один раз, — вздохнул он, и Уилл одарил его серьёзным взглядом, который тут же разрушился от лёгкого подъёма губ, когда он заметил его растрёпанные волосы. — Прошла целая вечность. Майк нахмурился, скривив рот. — Пожалуйста… Уилл посмотрел на него с скучающим, раздражённым выражением. Которое, впрочем, длилось недолго, потому что он хмыкнул и отвернулся к магнитофону. — Ладно. Он открыл футляр, вытащил предыдущую кассету и вставил новую. С недовольным видом он нажимает кнопку воспроизведения и поворачивается к Майку, который широко улыбается. Статический шум быстро нарастал, прежде чем грубая, визгливая гитара встряхнула кассетный магнитофон, извергаясь из динамиков. — Видишь? Это не плохо. Это искусство. — Оставим этот спор. — Ага, конечно, — фыркнул Майк, и он снова отодвинулся к магнитофону, только теперь они больше не сидели рядом друг с другом. Уилл нашёл убежище, прислонившись к полке, а Майк устроился у изножья кровати Джонатана, чувствуя себя довольно комфортно. Они слушали песню, и выражение его лица смягчилось, хотя Уиллу она и не нравилась. В какой-то момент он начал постукивать пальцами по колену, отбивая ритм нот. Майк поднял взгляд от своего места на полу; его глаза блуждали по столу, и он едва мог разглядеть, что на нём лежит. Музыка влетала в одно ухо и вылетала из другого, а его разум был пуст. Карандаши, книги, учебники и… — Это ты нарисовал? — Что? — Уилл поднял взгляд, и его голос наполнился удивлённой лёгкостью. Он проследил за взглядом Майка и увидел стол. — О, да, я сделал это для Джонатана несколько лет назад. Это очень плохо… — Я думаю, это круто, — улыбнулся Майк. — Он бард? Эскиз не был цветным, это были всего лишь серые карандашные пометки, но он всё равно был хорош. Очень хорош. — Ага… — кивнул Уилл, и Майк перевёл взгляд с рисунка на Уилла, не в силах понять, почему тот считает его плохим. — Почему он тебе не нравится? — Дело не в том, что он мне не нравится… Я просто стал намного лучше. Майк снова посмотрел на рисунок, и, возможно, он сошёл с ума, а может, у него просто не было художественного чутья, как у Уилла, но он не мог понять, что с ним не так. — Я думаю, это очень круто… Знаешь… Как бы я хотел иметь записи того, как я только начинал играть на гитаре. Классно видеть прогресс. Значит, ты становишься лучше. — Наверное, — пожал плечами Уилл, и в тишине лента начала затихать, и Уилл повернулся, чтобы вставить другую. — Хей, Уилл? — Ммм? — промычал он, откидываясь обратно и вытягивая ноги перед собой. Грудь Майка разрывалась от волнения, но желание, желание спросить, было слишком сильным, чтобы игнорировать, и он не смог удержаться от того, чтобы пробормотать: — Ты не мог бы нарисовать меня? — Уилл моргнул. — Ну, как персонажа «Властелина колец» или что-то вроде того? — уточнил Майк, и брови Уилла нахмурились, но в глазах загорелось что-то тёплое. Майк не совсем понял, что это значило. — Ты хочешь персонажа для D&D? — Ага, вроде того. Уилл замолчал, его губы сжались, а затем он кивнул. — Конечно… Можешь подать мне… — Майк поднялся на колени, потянулся к скетчбуку на столе. Его пальцы также схватили карандаш. Он передал их Уиллу и отодвинулся обратно к кровати. — Спасибо, — сказал Уилл, раскрывая блокнот, крутя в руке карандаш и приставив ластик к щеке. — Кем ты хочешь быть? — спросил он. — Дварфом? Эльфом? Человеком? — Кем хочешь ты… — Майк пожал плечами, его глаза следили за тем, как непринуждённо меняется лицо Уилла, мысли пролетают у него в голове. — Придумай всё сам… — Ты уверен? — Уилл поднял взгляд, встретившись с тёмно-обсидиановыми глазами. — Да… — Ладно, ну, — он пожал плечами, снова поворачиваясь к чистому листу. — Это не моя вина, если тебе не понравится. — Я почти уверен, что мне не может не понравиться, — фыркнул Майк, и Уилл покачал головой, улыбка настойчиво дёргала его губы. — Да, да… просто поставь новую песню, когда микстейп закончится.

***

Время пролетело быстро, и Майк не был уверен, связано ли это просто с тем, что он находился рядом с Уиллом, или, может быть, с тем, что Уилл был рядом с ним; в любом случае, время летело. Оно летело между резкими штрихами карандаша Уилла и тихим рокотом музыки, льющейся из магнитофона. Музыка, которая в какой-то момент превратилась в статическое гудение, пока Майк не потянулся, чтобы выключить её, тихо спросив, можно ли вместо этого поиграть на гитаре. И не задумываясь ни на мгновение, Уилл сказал «да», в его голосе послышался проблеск волнения. И кто такой Майк, чтобы отказывать ему в этом? Он подполз к своему чехлу, осторожно достал инструмент из чёрной сумки и вернулся к Уиллу, прислонившись спиной к изножью кровати Джонатана. Уилл устроился в маленьком закутке у полки, откинулся назад, подтянув колени к груди и крепко прижав руки к бокам. Только когда Майк провёл почти час, перебирая струны, Уилл сел прямо, опустив набросок на колени. — Готово, — ухмыльнулся он, и Майк поднял взгляд, пальцы замерли над струнами. Уилл выглядел гордым, хотя на его губах появилось лёгкое подёргивание, выражающее что-то вроде нервозности. Осторожными движениями Майк положил гитару на пол и подтянулся вперёд, перебирая ногами, приближаясь к Уиллу. При этом движении медленные руки Уилла приподняли бумагу, и он мягко перевернул страницу, вкладывая рисунок в ладони Майка. И Майк — Майк держит набросок так, словно он стоит больше, чем его жизнь. Какое-то время он смотрит в благоговении. Потому что это, эти прекрасные сырые линии, светлый и тёмно-серый. Штриховка и размытые следы словно от свинца.. Он пах бумагой, как новая книга, будто рисунок только что был выведен чернилами в новом фантастическом романе. Майк кладёт его к себе на колени, позволяя глазам впитать его. Его сердце бешено колотилось. Майк выпускает запертый в груди воздух одним удивлённым выдохом. — Вау, — он покачал головой, проведя пальцем по мягким линиям, прежде чем поднять взгляд на Уилла. — Ты действительно…? — Это эм… ты человеческий персонаж, он… ты паладин… — Его голос звучит застенчиво и отчётливый красный румянец заливает лицо. Его взгляд падает на страницу, а не на Майка. — Я помню, ты говорил, что тебе нравится Арагорн, так что… ты вроде как похож… смотри, вот твой меч, и вот такой большой щит; я пытался сделать так, чтобы ты принял крутую позу, но выглядит немного кривовато; прошло некоторое время с тех пор, как я… Майк не может отвести взгляд, и в груди становится тепло, и его наполняет необъяснимая радость. Радость от того, как Уилл заботится о каждой мельчайшей детали, и… — Можно тебя обнять? Уилл замолкает, и впервые он поднимает взгляд, моргая от удивления. Его лицо становится ещё более красным, румянец охватывает почти каждый край, каждый уголок его лица. И несмотря на это, ему всё же удаётся пробормотать: — Обнять? Я имею в виду… — Он с трудом сдерживает улыбку. — Конечно. И едва он успевает закончить, как Майк наклоняется вперёд и обхватывает его за плечи; он позволяет подбородку легко зацепиться за ключицу, а нос щекочет волосы вокруг его уха. Майк прижимается к нему, позволяя своему весу мягко давить на Уилла, и хотя Уилл реагирует немного медленно, его руки скользят по спине Майка, и ладони находят удобное место на его лопатках, притягивая его ближе и тоже наклоняясь вперёд. Майк чувствует, как подбородок Уилла мягко ложится на его собственное плечо, а его голова слегка падает набок, и висок касается его спутанной шевелюры. Майк тонет в его тепле и знакомом аромате корицы, который наполняет его чувства живым, домашним настроением, заставляющим его никогда не хотеть отпускать его. И всё же, в его объятиях, Майк не может не почувствовать, как что-то жжёт глаза, что-то острое и блестящее. Он делает вдох. Он не мог плакать. Не здесь, не сейчас… Но Майк не может вспомнить, когда в последний раз его по-настоящему обнимали. Обнимали так, как он хотел, когда он просил, и когда ему отвечали с величайшей заботой, с той же любовью, которую он вкладывал сам. Майк не смог удержаться и произнес слова. Словно клубок дыма, прозвучало: — Спасибо. Он не видел его лица, но чувствовал, как напряглась щека Уилла, когда улыбка растянула его губы. — Это всего лишь рисунок… Сердце Майка замерло, и он сжал Уилла крепче, зажмурившись, пока его пальцы вцепились в тонкую ткань его ночной рубашки. Потому что… В конце концов, дело не в рисунке. Это никогда не было о рисунке.

***

Вскоре после этого они легли спать, но не раньше, чем Майк убрал гитару. Он аккуратно убрал вырванный набросок в свою сумку, полный решимости повесить его на стену, как только вернётся домой. Сон настиг их легко, и на следующий день, когда Майк проснулся, было воскресенье. Было воскресенье, и ему было грустно, что его родители будут дома, но он не мог жаловаться, потому что, по крайней мере, он мог провести день с Уиллом. Сначала он присоединился к семье Байерсов-Хопперов за завтраком, а затем они с Уиллом ушли в его комнату. Они провели там остаток утра: Майк играл на гитаре, а Уилл молча слушал. Сначала ему было немного неловко, потому что сидеть и смотреть, как он играет, не может быть весело, но Уилл настаивал, что ему нравится, и уговаривал его продолжать, так что что ещё ему оставалось делать? Они пошли обедать с Джонатаном и Эл. Всё это было довольно напряжённым, но Майк не мог понять, то ли из-за понимающих взглядов Джонатана, то ли из-за убийственных взглядов, которые Эл бросала на него всякий раз, когда он открывал рот. Обед был терпимым и даже весёлым, но лишь благодаря тому, что Уилл был рядом, не давая ему сойти с ума. Вторая половина дня пролетела быстро, и прежде чем Майк успел опомниться, они уже вернулись в дом Уилла, и он собирал свои вещи, осторожно надевая гитару на плечи, помня о рисунке. Уилл проводил его до велосипеда, который немного обледенел. Металлические ручки замёрзли, но как только он поставил ногу на педаль, лёд откололся, и всё было как новое. Они быстро попрощались, и, хотя он нервничал, был взбудоражен и не уверен, как действовать в их новых отношениях, Майк проявил инициативу, потому что он должен был это сделать, да? Он не мог просто ждать кого-то другого, да? Так это работало? Перед уходом Майк тепло поцеловал Уилла в щёку, а затем повернулся, чтобы вести велосипед по дороге. Его лицо раскраснелось, а выражение широко раскрытых глаз Уилла не помогало, так как его губы приоткрылись, а пальцы непроизвольно коснулись щеки, куда всего мгновение назад Майк поцеловал его. И Майк, садясь на велосипед, не мог удержаться и бросил ещё один взгляд на Уилла, чьи щёки пылали красным, и помахал ему на прощание, чувствуя, как его собственные щёки заливаются жаром. Дорога домой была безболезненной, если не считать того факта, что Майк уезжал к своим родителям. Его путешествие под темнеющим небом; ноги тяжело давили на педали, он стоял, крепко сжав костяшки пальцев на руле, а гнетущий страх перед возвращением домой нависал над его плечами. Майк предпочёл бы быть где угодно; он предпочёл бы остаться в доме Уилла или пойти к Дастину, или, чёрт возьми,если бы он мог, то взял бы билет на автобус до Эмерсона и остался у Нэнси. Чтобы это ни было, куда бы он ни пошёл, он знал, что это лучше, чем ночь с родителями, особенно после инцидента за ужином в День благодарения. Майк до сих пор не разговаривал с мамой с тех пор; он не произнёс ни слова. Дорога домой была нетрудной, но мысль о том, что ждёт его впереди, не давала ему быстро крутить педали. Чехол для гитары, висящий за спиной, тоже не помогал: сам инструмент каким-то образом за последние несколько недель стал олицетворением Уилла и его счастья, и с ним рядом Майк не мог не думать ни о чем, кроме его нежного лица. И всё же, назовите это старой привычкой или неспособностью несовершеннолетнего ослушаться родителя, Майк в конце концов подъехал к своему дому. Машина отца стояла на подъездной дорожке, свет в гостиной горел, тёплый оттенок струился по заснеженному газону, оставляя после себя только искрящуюся белизну. Майк слез с велосипеда и закатил его в гараж позади дома. Он не стал его привязывать, и хотя гараж был открыт и доступен всем, велосипеды здесь не воровали. По крайней мере, здесь тебя бы в ту же секунду сдали. Оставив велосипед, Майк вошёл через чёрный ход. Сначала он хотел тихо толкнуть дверь, но этот план провалился, так как она визгливо отозвалась на прикосновение и со скрипом открылась. Когда дверь открылась, звук телевизора постепенно нарастал, и вместе с ним его охватило странное чувство знакомости, когда он, проскользнув внутрь, закрыл за собой дверь. — Где ты был? — Голос матери был резким, но в нём не хватало того язвительного оттенка, который он всегда носил. Вместо этого это был встревоженный оттенок, заставивший Майка нервно забиться в животе. Его пальцы сжали лямки гитары, тяжело давящие на плечи. Он поднял взгляд, встретившись глазами с матерью, которая стояла, прислонившись к арке, соединяющей столовую и кухню. Рама была арочной и угловатой, царапала её рукав, но, казалось, она не обращала на это внимания. Вместо этого её взгляд был строго сосредоточен, а руки скрещены на груди, выражение лица сузилось. — У Дастина, — Майк только мельком взглянул на неё, прежде чем направиться к лестнице. Мать последовала за ним, но её шаги были тяжёлыми, она легко ступала позади него, останавливаясь только тогда, когда вошла в узкий коридор, ведущий к входной двери. — Как прошла поездка? Майк остановился, его рука легла на острые перила внизу лестницы. Его брови слегка нахмурились, и он позволил взгляду тяжело опуститься. — Нормально…? — протянул он, не совсем понимая, к чему она клонит. — А что? На её лице появился нервный взгляд, и она прикусила губу, поймав тупую красноту между белыми зубами. — Я просто… Она замолчала; честно говоря, это было странно. Майк ожидал, что на него накричат или, может быть, даже дадут по голове за ужин с бабушкой и дедушкой. Но вместо этого его мать запиналась, словно не могла подобрать нужных слов. Её голос всё ещё не поднялся выше уровня комфорта. Майк пошевелился, пробуя первую ступеньку ногой. Он нарушил тишину, терзаемый мыслями о словах Нэнси. — Нэнси с тобой говорила, да? Её голова резко поднялась, и на лице появилось сожалеющее выражение. — Майк… — она вдохнула. — Слушай, я… Может, я не всегда с тобой согласна, но это не значит, что я тебя не люблю. У Майка заурчало в животе, и волна тошноты сжала желудок. Его сердце сжалось, а глаза стали усталыми. Скептическими. — Я просто…. Я всё неправильно говорю. Её голос затих, и с ним осталось только тихое гудение телевизора. Это была неловкая тишина, но Майк предпочёл бы её гневу. И хотя в большинстве дней у него хватило бы энергии выслушать, сегодня был день, полный веселья, волнения, и его тело было вялым и уставшим. — Я иду спать, — начал он мягким и медленным голосом. — У меня завтра школа… — Прости, — слова вылетели из её рта, как пуля, вонзившись ему в грудь. Дыхание Майка перехватило, а глаза затуманились. Она встретилась с ним взглядом, и в её глазах появился мягкий блеск, который каким-то образом заставил её выглядеть печальной и потерянной. — Майк, мне очень жаль, и я хотела бы забрать назад каждое своё слово… Она замолчала, поперхнувшись чем-то, вероятно, слизью. У неё текло из носа, она шмыгала и вытирала палец под покрасневшими глазами. Её грудь дрожала. — Мне жаль. Майк стоял, его губы слегка приоткрылись от внезапного удивления, охватившего его вены. Он не знал, что сказать, и вместо этого, естественно, с его губ сорвалась правда. — Ты уже это говорила. Его мать тихо рассмеялась — смехом, который не был смехом. — Я знаю, — она покачала головой. — Мне очень жаль. Я слишком стараюсь… Я думаю, я просто… Я не хочу этого делать, потому что люблю тебя. Я правда люблю. Ты мой сын, мой ребёнок, конечно, я люблю тебя… Но иногда, иногда я просто… Я не знаю; Нэнси всегда хотела поступить в колледж, она всегда хотела заметную карьеру, что-то реалистичное, а ты… У тебя есть мечты, устремления… У меня никогда не было такой амбиции, и, возможно, поэтому я тебя не понимаю…. Рука Майка нервно сжала перила. Боясь, что если он отпустит, то упадёт. — Но я хочу… Я хочу понять тебя. Я просто… Я не хочу, чтобы ты пострадал, так что… — Она остановилась, её дыхание дрожало, и она выглядела немного расстроенной. — Если хочешь, возможно, на следующих выходных мы могли бы сходить вместе пообедать, и мы могли бы… мы могли бы просто поговорить. Ты мог бы рассказать мне о той песне, которую пишешь, и мы могли бы пойти попить молочных коктейлей, как раньше… так что… Её голос затих, и она подняла взгляд, в глазах загорелась надежда. — Что скажешь? — Я… — слова Майка застряли в горле. Он не знал, что сказать. Потому что, конечно, всё, чего он хотел, — это чтобы она попыталась понять, попыталась уважать его, и всё же… — Я подумаю. Она молчала, и внезапно тихого шороха телевизора не стало слышно, но он знал, что он включён, потому что видел отражение широкого света, разливающегося по стене. — Ладно, — кивнула его мама, и её голос был глухим. Влажным. — Ладно, эм… ну, дай мне знать. — Хорошо, — пробормотал Майк, и он сделал шатающийся шаг, поднимаясь по лестнице. — Майк, — он остановился, взглянув на мать. — Что? Её губы нахмурились, и она выглядела взволнованной, выталкивая слова из горла. — Спокойной ночи, и… — она сделала глубокий вдох, позволяя напряжению спасть с плеч. — Прости, у меня нет оправдания, правда. Майк моргнул, глядя на неё, недоверие и привкус гнева поднимались в его груди, потому что где эта сторона была в День благодарения? Где эта сторона была все те месяцы назад, когда он впервые сказал ей, что не хочет поступать в колледж? Где, чёрт возьми, была эта сторона? Он не знает и слишком устал, чтобы злиться, поэтому его голос звучит довольно тускло и монотонно, когда он отвечает. — Всё нормально… — он тащит себя вверх по ступеньке. — Спокойной ночи. Она смотрит ему вслед, пока Майк не скрывается из виду, и он вваливается в свою комнату, запираясь там. Он направляется прямиком к кровати, падая лицом вниз, и тяжесть его гитары присоединяется к нему.