Болезнь

      Шура действительно заболел. Не просто усталость, а настоящий, навалившийся со всей силой финский холод грипп. Температура высокая, тело ломит, а главное — он не может приехать к Москве, потому что не в силах даже встать.       Миша получил сообщение от Красногорска и прибыл через три часа, в состоянии полной прострации.       Он стоял в дверях спальни Шуры, одетый в лучший свой костюм, как будто собирался на парад. Он не знал, что делать с этим хаосом.       В Кремле всё было подчинено идее и порядку. Болезнь была нелогичным сбоем системы. Тело Ленинграда, которое всегда было таким управляемым и гранитным, вдруг стало горячим и хрупким.       — Шура? Ты… — Миша запнулся. Его обычно агрессивный взгляд смягчился до растерянной голубизны. Он не знал, как обращаться к больному, который не может ответить сухо. Он не мог его укусить, чтобы «встряхнуть».       Шура лежал, прижав к себе одеяло. Его каштановые волосы были влажными от пота, а серые глаза выглядели мутными и отстранёнными. Он выглядел опасно маленьким.       — Миша… Уходи… — прохрипел Шура, пытаясь отвернуться. Ему было больно от присутствия Миши, даже когда он был ласков. Сразу вспоминалась Империя.       Миша вошёл в комнату, чувствуя, как его собственный корпус напрягается. Его потянуло на инстинктивный жест — укусить себя за палец, чтобы вернуть себе реальность, но он сдержался. Что, если это ухудшит состояние Шуры ещё сильнее от волнения за него?       Понимая, что слова бессильны, Миша начал действовать по инстинкту, который он, видимо, подхватил от Коломны или Гатчины.       Он вспомнил, что сам ходил в аптеку, чтобы убедиться в качестве лекарств. Он достал из портфеля небольшой бумажный пакет, следом вытащил термометр, и сунул его Шуре под язык.       — Терпи. Посмотрим, насколько ты сломался, — сказал он, но его голос был непривычно тихим.       Увидев, как Шура пытается снова завернуться в одеяло, Миша перешёл к действию. Он подошёл к кровати, сбросил с себя пиджак и галстук, и лёг рядом, прижимаясь спиной к стене, чтобы не нарушать границы слишком резко.       — Я останусь. Ты мне нужен в рабочем состоянии. Как только ты поправишься, мы поговорим о твоей чрезмерной чувствительности, — он проговорил это как угрозу, но сам обнял Шуру за поясницу, нежно, но крепко. — Не смей уезжать, пока не пройдёт три дня без температуры. Я приказал.       Миша увидел, что у Шуры пересохло во рту. Он взял стакан воды, приподнял голову Ленинграда и, не спрашивая разрешения, напоил его мелкими глотками. Это было вторжение, но Шура был слишком слаб, чтобы протестовать. Когда он, наконец, задремал, прижавшись к тёплой, крепкой спине Миши, Москва осторожно выдохнул. Он просидел так, не двигаясь, боясь нарушить этот хрупкий покой. Он не знал, как утешать, поэтому просто предоставлял своё тело как неподвижную, надёжную опору.       «Сломанный Ленинград — это катастрофа для Союза», — подумал он, и впервые за долгое время его алые глаза смотрели не с агрессией, а с неприкрытым, почти животным страхом потери. Он не знал, как общаться с болезнью, но знал одно: он не отпустит его, пока этот кошмар не пройдёт.