Серия «Москвабурги/Москваграды»

Физическая боль была тупой, разлитой по всему телу. Она чувствовала её, но она была будто отстранена, как бы на другом уровне. Главной была боль иного рода. Боль, которая пронзала её душу, разрывала её на части. Ощущение осквернения. Ощущение разбитости.

— Прошла неделя, Мишенька, — голос Саши был искренне приглушён, инстинктивно старался не нарушать хрупкий покой. — Они празднуют. Весь мой Петербург сияет огнями. Они думают, что, потому что враг ушёл, всё вернулось на круги своя. Легко верить в идеальную линию, когда ты не видел огня в самом сердце.

— Моя Шура… Моя единственная, — голос его был низким, дрожащим. — Прости, что я… Что я не умею иначе. Ты такая хрупкая, я боюсь тебя сломать. Но ты ведь не уйдёшь, правда? Не оставишь меня одного с этим… шумом. *** — Ты мой свет. Мой самый чистый свет. Не серый, нет… он золотой, когда ты смотришь на меня… Прошу тебя, не уезжай надолго. Мне нужно, чтобы ты здесь спала… Чтобы я видел тебя… Я не вынесу снова… — Его слова обрывались.

Миша бредил. Его речь превратилась в каскад не связанных, яростных обрывков. — …И Звенигород должен быть немедленно отстранён! Он… он сговорился с этими… с этими польскими ромашками! А Шура! Шура — ты не должна слушать их! Ты моя… ты моя крепость!

Шура вздрогнула, но не успела отстраниться: зубы Москвы впились в кожу резко, без предупреждения. Боль пронзила её, острая и внезапная, как удар током. Она ахнула, инстинктивно прижав ладонь к его рту, пытаясь оттолкнуть, но он уже успел вцепиться, и его зубы оставляли глубокие следы. — Миш, ужасно больно… — её голос сорвался на шёпот, пальцы дрожали, когда она наконец оттолкнула его голову.

Увидев, как Шура пытается снова завернуться в одеяло, Миша перешёл к действию. Он подошёл к кровати, сбросил с себя пиджак и галстук, и лёг рядом, прижимаясь спиной к стене, чтобы не нарушать границы слишком резко. — Я останусь. Ты мне нужен в рабочем состоянии. Как только ты поправишься, мы поговорим о твоей чрезмерной чувствительности.