Несвоевременная: Хрупкая реальность (2 часть)

Прошла неделя с посещения Наташи. Семь дней хрупкого, вымученного затишья. Александра привыкла к ритму квартиры: скрип половиц, звук кофеварки, тихие шаги Стива, который, казалось, всегда находился в радиусе десяти метров от нее. Его забота была теплой, но невыносимо плотной, как свитер на два размера меньше. Спасением стали книги, привезенные Наташей. Тяжелые, пахнущие типографской краской тома по медицине стали ее якорем. Здесь, среди знакомых терминов и логичных процессов, она чувствовала себя собой — доктором Старковой. Она жадно поглощала информацию о новых открытиях, лекарствах, хирургических техниках. Но чем дальше она углублялась в чтение, тем острее становилось чувство собственной неадекватности. Описания лапароскопических операций, эндоскопических исследований, новых сложных аппаратов ИВЛ и мониторов представляли в ее воображении жутковатый калейдоскоп из блестящих непонятных трубок и мигающих панелей. Даже картинки мало что давали — они были плоскими, безжизненными, не передающими ни масштаба, ни тактильных ощущений, ни самого главного — алгоритма работы. Она ловила себя на том, что пытается мысленно приспособить к этим технологиям скальпель и пилу-листовку. От этой беспомощности ее охватывало отчаяние. Ее знания устарели. Основа — та же, но мир ушел далеко вперед. Наташа заезжала раз в неделю, ненадолго. Их общение перестало быть формальным. “Как наш пациент?” — спросила она как-то раз, наблюдая, как Александра с маниакальной точностью перевязывает учебный манекен, отрабатывая новые узлы одной рукой. “Живет. Считает каждую мою ложку супа,” — буркнула та в ответ, не отрываясь от работы. “Он так переживает. Дай ему время”. “У меня его не так много,” — отрезала Александра, и в голосе ее прозвучала неожиданная сталь, заставившая Наташу уважительно приподнять бровь. В один из дней она привезла с собой несколько пакетов с одеждой. “Это неброско, удобно и не вызовет вопросов, — деловито сказала она, выкладывая на диван джинсы, простые футболки, свитера и даже несколько платьев. — Ходить в вещах Стива, конечно, романтично, но непрактично. Вы же не можете вечно сидеть в этой крепости”. Александра поблагодарив, молча перебирала мягкую ткань свитера. Это был простой, но невероятно важный жест. Это давало ей почувствовать, что у нее есть хоть какая-то собственность, хоть какая-то часть личности в этом новом мире. Идея спуститься в метро родилась спонтанно. Это был вызов самой себе. “Я пойду с тобой,” — заявил Стив, услышав ее план. “Я не ребенок, Стив. Я могу дойти до станции сама”. “Я знаю. Но я все равно пойду с тобой”. Спорить было бесполезно. Спуск в подземку стал для нее испытанием. Давящая теснота, грохот приближающегося поезда, оглушительный рев — все это ударило по ней с физической силой. Она замерла на перроне, побледнев, вжавшись в стену. Мир снова поплыл. Его рука мягко легла ей на спину. “Ничего страшного. Просто дыши. Со мной”. Она кивнула, не в силах говорить, и позволила ему ввести себя в вагон. Поездка стала расплывчатым кошмаром. Она вышла на поверхности с ощущением, что только что побывала на поле сражения. Маленькая победа, давшаяся ценой огромного напряжения. Но она сделала это. Полетели долгие, мучительные дни поисков. Стив наблюдал, как она снова уходит в себя. Вечера напролет она просиживала за его ноутбуком (с горем пополам освоив базовый поиск), листая архивные базы данных, строчка за строчкой, пока глаза не начинали слипаться от усталости. Он приносил ей чай и бутерброды, которые она забывала съесть, и тихо убирал их обратно на кухню через несколько часов, нетронутыми. “Алекс, тебе нужен отдых,” — мягко сказал он однажды вечером, видя, как она снова пялится в экран, не мигая, уже третий час подряд. “Я должна найти его,” — был ее автоматический, выученный ответ, больше похожий на заклинание, чем на осмысленную фразу. “Ты не найдешь его, если упадешь без сил. Ты не спала нормально три дня”. Она даже не обернулась. Он вздохнул. Уговоры не работали. Логика не работала. Он чувствовал себя в тупике, беспомощным наблюдателем ее медленного самоуничтожения. И тогда в его голове, отчаянно ищущей выход, щелкнуло. Это была отчаянная, почти безумная идея, идущая вразрез с его натурой. Но другого выхода он не видел. Он подошел ближе и сел на край дивана, нарочито громко вздохнув, позволив усталости окрасить его голос. “Ладно. Тогда хотя бы я голоден. А ты, я смотрю, и не думаешь есть. – Он сделал паузу, давая словам достичь ее сознания. — Не заставишь же ты меня одного разбираться на этой кухне? Я тут как-то макароны поджег. С тех пор сам не готовлю. Умираю с голоду, а помочь некому”. Она медленно оторвала взгляд от экрана. Ее сознание, зацикленное на поиске, с трудом переключилось. Она увидела его — большого, могучего, и нарочито беспомощного в бытовом плане. И сработало именно это — ее врожденное, врачебное желание помочь, позаботиться. “Что у вас... то есть, что у тебя там с макаронами?” — она с трудом выдавила из себя вопрос, голос ее был хриплым от молчания. “Беда, — с легкой улыбкой сказал он. — Полная беда. Выручай, доктор. Может, найдется что-то простое, что не требует пожарного расчета?” Она молча кивнула, с трудом поднялась с кресла и, пошатываясь от усталости, поплелась на кухню. Он последовал за ней, молча наблюдая, как она машинально открывает шкафы, находит муку, яйца, дрожжи. Ее движения были медленными, но точными — мышечная память, выученная еще в другом веке. Алекс не думала, что готовить, действуя по памяти. Она молча замешивала тесто левой рукой, ловко и быстро, и он видел, как постепенно, с каждым движением, скованность в ее плечах начала отпускать. Монотонный, ритмичный процесс делал свое дело — вытаскивал ее из плена навязчивой идеи. На кухне пахло детством. Стив сидел за столом, наблюдая. “Пончики?” — уточнил он, когда она выкладывала первые обжаренные кругляшки на бумагу, стараясь звучать как можно более непринужденно. Она на секунду замерла, потом обернулась, и на ее лице впервые за несколько дней появилось какое-то выражение — легкое недоумение. “Не пончики,” — поправила она тихо. “Пышки,” – прошептала она на русском. “Пш... пшыкки?” — с усилием попытался повторить он. Она уже было собралась улыбнуться его произношению, поправить его, но вдруг застыла. Улыбка замерла на ее губах, не достигнув глаз, и медленно стекла с лица. В ее взгляде появилась такая глубокая, щемящая тоска, что у Стива похолодело внутри. Он увидел, как на ее глаза навернулась слеза, которую она тут же попыталась смахнуть тыльной стороной ладони, испачканной в муке. “Алекс?.. Я... я что-то не то сказал? Прости, я не хотел…” “Нет... нет, все хорошо,” — она быстро отвернулась к плите, чтобы скрыть лицо. “Просто... ты так похоже произнес. Как она. Как мама. – ее слова повисли в тишине кухни, но затем она еще тише, почти шепотом, продолжила – Она тоже... она была американкой. И долго не могла запомнить это слово. Говорила «пшики», «пушкин», «пышкы»…” — голос ее дрогнул. “А отец смеялся и учил ее. Она на него дулась и твердила, что пышки все равно никогда не будут такими же вкусными, как пончики ее детства”. Она стояла, опершись о столешницу, и вся ее спина выражала такую беззащитную грусть, что он боялся пошевелиться. “Готовка... это как лечение, — тихо продолжила она, словно сама себе. — Точные пропорции. Четкая последовательность. Но... у меня никогда не получалось, как у нее. Я слишком сосредотачиваюсь на задаче. На идеальном результате. А она... она отдавалась процессу. Она пела, когда готовила. И они всегда получались... живыми. А мои — просто съедобными”. Она потушила огонь и молча положила перед ним на тарелку несколько еще теплых, румяных кругляшков. Он взял одну, откусил и замер. “Алекс, это... невероятно вкусно!” Она медленно обернулась, посмотрела на него скептически, потом взяла одну и сама откусила. На ее лице появилось редкое, легкое, почти неуловимое выражение — уголки губ дрогнули в намеке на улыбку. “Врунишка, — тихо, но тепло сказала она без упрека. — Это... лучшее, что у меня выходило. Но у мамы... у мамы все равно было лучше”. Она не плакала. Она просто стояла и доедала свою пышку, смотря в окно на темнеющий город, давая себе на несколько минут помолчать о том, что было безвозвратно потеряно. А потом она также молча помыла руки, кивнула ему и... не вернулась к ноутбуку. Она прошла в гостиную и просто села на диван, уставившись в стену. Но это был уже не тот отчаянный, затравленный ступор. Это была тихая, усталая грусть. Маятник ее одержимости качнулся назад, и Стив безмерно благодарил за это небо, старые рецепты и ту американскую женщину, которая когда-то учила свою дочку печь пышки.