Несвоевременная: Хрупкая реальность (2 часть)

Работа в отделении неотложной помощи была для Александры полем боя с невидимым врагом — ее собственным прошлым. Каждый новый день — это преодоление. Она пряталась за маской профессионализма, списывая свои частые паузы, мгновения ступора перед новыми аппаратами и необходимость десять раз перепроверять дозировки, на «слабость и последствия ранения». Коллеги относились к ней с прохладной вежливостью даже спустя месяцы. Они считали ее тихой и замкнутой, устроившейся «по протекции сверху» (вот и все, что о ней знали). Однажды ее поставили ассистировать на лапароскопической операции — минимально инвазивной, с выводом изображения на монитор. Для всех это рутина. Для нее — испытание. Она смотрела на экран, на эти странные, неестественные манипуляции инструментами внутри тела, и чувствовала, как нарастает паника. Ее мир — это скальпель, кровь, живая ткань под пальцами, а не это... И вдруг... ее сознание будто щелкнуло. Руки сами потянулись к аппарату. Пальцы легли на кнопки и рычаги с необъяснимой уверенностью. В голове пронеслось: «Интерфейс устаревший, задержка сигнала 0.3 секунды, компенсировать движение на опережение...» Она машинально поправила настройки, ее движения стали быстрыми, точными, почти виртуозными. “Доктор Смит? — удивленно произнес главный хирург — Вы знакомы с этой моделью?” Она очнулась, резко отдернув руки, как от огня. Сердце бешено колотилось. Голова кружилась от резкого прилива информации, чужого, вшитого в подкорку знания. “Я... читала инструкцию,” — соврала она, чувствуя, как краснеет. Это было физическое, неконтролируемое знание, прорывающееся наружу. Мышечная память, которой у нее не было. Память, которая могла перехватывать контроль над телом. От этого становилось еще страшнее. Но самое страшное было, когда она видела, как Стив возвращался с заданий. Не с триумфом, а с тем же пустым, отрешенным взглядом, что был у него после самых жестоких вылазок в сороковых. Однажды ночью он не ответил на ее стук в дверь его комнаты. Она вошла и застала его сидящим на краю кровати. Он не плакал. Он просто сидел, сгорбившись, сжав голову руками, и все его могучее тело выражало такую бездонное, тихое отчаяние, что у нее сжалось сердце. “Стив?” Он не ответил. Она подошла, села рядом, не решаясь прикоснуться. “Мы допустили смерть невинного сегодня, — его голос был хриплым, разбитым. — Цель была... второстепенна. Но был заложник. Мальчик. Лет десяти. Я... я видел, как пуля... — он сглотнул ком в горле, и его плечи задрожали. — Я был в шаге от него. Один шаг. Моя скорость, моя сила... и все равно не успел. Иногда мне кажется, что сыворотка не дала мне ничего, кроме возможности чувствовать каждую свою неудачу в тысячу раз острее”. В нем говорил, не Капитан Америка, а Стив Роджерс - тот самый хрупкий парень из Бруклина, на которого взвалили неподъемную ношу. Она не говорила слов утешения. Они были бы предательством по отношению к тому мальчику. Она просто обняла его, прижала его голову к своему плечу и позволила ему, наконец, издать тот тихий, сдавленный звук, что был сродни рыданию. Они просидели так молча, может быть час, а может и больше. Потом он просто рухнул на кровать, истощенный, и она легла рядом, не нарушая тишины. Двое потерянных солдат в одной постели, делящихся не страстью, а грузом общей, невыносимой боли. “Они почти все ушли, Алекс, — прошептал он в темноте. — Весь отряд. Все, с кем мы шли в тот последний бой... Погибли, умерли или пропали. Как Баки”. — он повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели. “Осталась только Пэгги. Но она…она в доме престарелых. Мы сходим к ней, обязательно сходим…” С другой Картер она столкнулась в больнице, на работе. Шэрон представилась новой медсестрой-интерном, устроившейся на практику. Александра сразу почувствовала несоответствие — слишком уверенная, слишком наблюдательная, в ее взгляде читался не интерес новичка, а профессиональная оценка. Инцидент случился в конце одной из смен, при поступлении ребенка с ожогом. Обычное дело. Но запах паленой кожи, смешанный с антисептиком, ударил ей в нос, и ее снова отбросило в прошлое. Вспышка Тессеракта, запах горелой плоти и металла... Руки задрожали, в глазах помутнело. Но она не ушла. Стиснув зубы, она продолжила обработку раны, ее движения стали механическими, лицо — каменным. Шэрон, работающая рядом, заметила это. Она не стала спрашивать. Она просто подошла, настойчиво, но мягко взяла у нее из рук инструменты. “Доктор Смит, у вас вид как у призрака. Вы сейчас сами упадете. Идите, сядьте, глубоко подышите. Я доделаю”. Александра попыталась возразить, но Шэрон уже повернулась к пациенту, ее действия были такими же точными и уверенными. Ослушаться означало выдать себя с головой. Она, пошатываясь, вышла в коридор и опустилась на ближайший стул, пытаясь отдышаться. Через несколько минут вышла Шэрон и принесла ей пластмассовый стакан с водой. “Вам плохо. Вы едва стоите на ногах. Смена закончилась. Я провожу вас домой. Это не обсуждается,” – ее тон, знакомый тон, не оставлял пространства для споров. В ее глазах читался уже не только расчет, но и что-то еще. Александра не помнила, как добралась с Шэрон до квартиры Стива. Ее руки дрожали так, что она с трудом вставила ключ в замок. Он был дома. Увидев ее бледную, он мгновенно подскочил, отложив книгу. “Алекс? Что случилось?” Она не могла говорить. Она просто покачала головой, обхватив себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Он не стал допытываться. Он просто подошел, мягко приобнял ее, следя за реакцией. А затем повел к дивану, усадил и накрыл плечи пледом. И осторожно сел рядом на краешек дивана. “Все хорошо. Ты в безопасности. Дыши. Со мной”. — он повторял это снова и снова, мягко и настойчиво, пока ее дыхание не начало выравниваться. Когда дрожь немного утихла, он отодвинулся к спинке дивана и, глядя в пространство, тихо сказал: “Раньше... после особенно тяжелых дней, мне помогало рисование. Это... вытаскивает боль наружу. Превращает ее во что-то осязаемое. Что-то, что хоть как-то можно контролировать”. Он встал, достал с полки старый, потрепанный альбом. “Я не особо умею. Но это не важно. Важен процесс.” Он протянул ей альбом. Она машинально открыла его. Внутри были пейзажи полные тоски. Зарисовки Бруклина, который он помнил. Рисунки животных, людей, предметов, выведенные рукой мастера. Но во всех них сквозила тихая боль. Она листала, и вдруг из альбома выпали сложенные между страниц листы. И не заметив изменения в Стиве, она развернула один из них. И замерла. На бумаге был ее портрет. Не идеальный, не законченный, но удивительно живой. Следующий лист – она в лагере, увлеченно перебирающая лекарства. Затем — ее профиль, когда она смотрела в окно. Еще один — просто ее глаза. Десятки набросков, спрятанных среди пейзажей и других рисунков, будто их стыдились, но одновременно бережно хранили. “Я... я пытался не забыть твое лицо, — тихо, смущенно, признался он, не поднимая на нее глаза. — После заморозки... воспоминания начали стираться, становиться плоскими, как фотографии. Я боялся, что забуду твой голос, твою улыбку... твои ямочки на щеках, когда ты смеешься. Это было все… все что у меня осталось”. В ее душе что-то перевернулось. Вся его боль, его одиночество в этом новом времени, его тихая, верная преданность — все это оказалось запечатлено на этих страницах. Он не говорил о любви. Он ее рисовал. Она подняла на него глаза. В ее взгляде не было смущения. Была только бесконечная, щемящая нежность и понимание. “Ты никогда не забывал, — прошептала она. — И я — тоже”. После этого они сидели в тишине, и этот молчаливый альбом с ее портретами лежал между ними как самый дорогой и самый болезненный артефакт их общего прошлого. Воздух в комнате был густым от непроизнесенных слов. На утро следующего дня между ними еще висела тень недосказанности. Разрядить обстановку могло лишь одно проверенное средство — изматывающая физическая нагрузка. Стив, уже собравшийся на утреннюю пробежку, застенчиво постучал в дверной косяк гостиной. “Пойдешь на пробежку? — спросил он, избегая прямого взгляда, будто стесняясь вчерашней эмоциональной открытости. — Солнце светит. Свежий воздух... полезен”. Она, все еще чувствуя себя немного разбереженной, кивнула. Бег стал их новым ритуалом – способом молчаливо быть рядом, не погружаясь в тяжелые разговоры. Соседний парк был их обычным маршрутом. Стив бежал не в своем обычном темпе, да мощно и неутомимо, но он учитывал, что был не один. Она бежала чуть сзади, все еще прислушиваясь к своему телу. К ноющим старым ранам, которые напоминали о себе при каждом неловком движении. Именно там их и нагнал Сэм. Он появился словно из ниоткуда, легко поравнявшись с Стивом с широкой, дружелюбной ухмылкой. “Что-то ты сегодня, старина, замедлился!” — подзадорил он, и между ними тут же завязалось легкое, привычное соревнование. Александра, сбавив темп, перешла на быстрый шаг, наблюдая за ними. Она видела, как Стив на мгновение забыл о своей тяжести, отозвавшись на вызов, как его лицо просветлело. Это было похоже на те давние воспоминания из военного лагеря — его дружба с Баки, их братское подшучивание. Через несколько минут, отстав от Стива, Сэм поравнялся ней. “Вижу, капитан решил взять себе нового напарника, — сказал Сэм, легко попадая в шаг с ней. Его тон был легким, но взгляд — внимательным и острым. Он не спрашивал «кто вы?». Он считывал ситуацию. — Сэм Уилсон. Друг вашего... бегового партнера”. “Александра,” — ответила она, сдерживая учащенное от бега дыхание. “Приятно познакомиться, Александра”. — Он какое-то время молча бежал рядом, давая ей возможность его оценить. “Вы, должно быть, особенная, — вдруг заключил он, и в его голосе не было намека на панибратство, только искреннее любопытство. — Он обычно бегает один. Ну, или со мной. Не любит брать на себя ответственность за чью-то еще выносливость”. “Я умею за себя постоять,” — парировала она, но без агрессии, скорее констатируя факт. “В этом я не сомневаюсь, — он улыбнулся, и его улыбка была теплой и открытой. — Просто... рад видеть, что у него появился кто-то еще. — Он посмотрел на Стива, сделавшего круг и приближающегося к ним. — Он иногда слишком уж старается нести все в одиночку”. Сэм не лез с расспросами. Он не спрашивал, откуда она, как они познакомились. Его профессиональный психологический радар, отточенный работой с ветеранами, уже уловил главное: легкую настороженность в ее позе, усталость в глазах, которую не скрыть, и ту особую связь, что была между ней и Стивом — связь людей, прошедших через общее горе. “Не отвлекайте моего тренера!” — крикнул по-доброму Стив, подбегая к ним. Он выглядел расслабленным, почти счастливым. “Да я ее, наоборот, мотивирую! — засмеялся Сэм. — Говорю, если будет отставать, ты ее на руках по всему парку пронесешь, лишь бы не бросать”. Александра фыркнула, и этот звук прозвучал почти по-девичьи, неуместно и неожиданно легко для нее. В этот момент Сэм поймал ее взгляд и подмигнул — молчаливое «все в порядке, я свой». И она, к своему удивлению, почувствовала, что это, возможно, правда. Он не был угрозой. Он был... союзником. Еще одним якорем для Стива в этом странном новом мире. И, возможно, когда-нибудь, якорем для нее самой. Стив остановился рядом, переводя дыхание. Он посмотрел на Сэма, затем на Алекс, и на его лице появилось редкое в последнее время выражение — простое, легкое облегчение. Он видел, что два важных человека в его новой жизни нашли общий язык. И для него это значило больше, чем любые слова. Но эта легкость, подаренная утром, была хрупкой, словно тонкий лед. Она рассеялась по дороге к мрачному, невзрачному зданию на окраине – одному из старых архивов Щ.И.Т.а. В подвальном помещении, пахло пылью и старой бумагой. Здесь не было места улыбкам. Здесь был нервный центр личной войны для Стива, место, где он пытался вернуть прошлое, копаясь в его руинах. Наташа, казалось, родилась из самой этой атмосферы отчаяния. Она возникла в дверном проеме, бесшумно, как призрак. Он сидел, сгорбившись над столом, заваленным бумагами и картами, и его поза кричала об отчаянии громче любых слов. “И как долго ты будешь это делать?” — спокойно спросила она, шагнув вглубь комнаты. “Что? Искать его? Пока не найду”. “Не это. Я о том, как ты смотришь на нее. Как на призрака, который вот-вот исчезнет. – сказала она твердо, но вдруг ее тон изменился, — Ты признался ей тогда, в сороковые?” Стив промолчал, но Наташа уловила малейшее изменение в его позе и взгляде. “Признался. И теперь боишься, что любое твое слово, любой взгляд — это давление на нее. Что она сбежит. Так?” – произнесла она приближаясь к столу. Он молчал. “Она не сбежит, Роджерс. Она прошла через слишком многое, чтобы сбежать от тебя. Ей нужна не твоя осторожность. Ей нужна твоя сила. Рядом. Как опора. Перестань ходить на цыпочках. Она не хрустальная ваза, она титановая сабля, которую ты упорно пытаешься запихнуть в бархатные ножны. Она сильная, Стив. Сильнее, чем ты думаешь. И ей не нужна твоя гиперопека. Ей нужен партнер. Равный. Она не будет сидеть сложа руки. Ведь она тоже ищет, как и ты, хоть и не совсем законными способами”. – одобрительно усмехнулась она. Стив на секунду замер. Его голова резко поднялась, а взгляд, оторвавшись от бумаг, уперся в Наташу, требуя ответа. Его пальцы в это время непроизвольно сжали листок с очередным бесполезным докладом. “Что ты имеешь в виду?” “Твоя доктор, — Наташа сделала еще несколько шагов к нему, ее взгляд скользнул по хаосу на столе. — Она пробивается через медицинские базы данных по всему миру. Она не взламывает. Она ищет аномалии. Необъяснимые случаи амнезии, пациентов с биониками, совпадающих по возрасту и параметрам. Просматривает информацию о неподтвержденных военных экспериментах за последние семьдесят лет. Она использует свой доступ, как врача и свои знания, Роджерс. И, должна сказать, ее методы... местами блестящи. И абсолютно незаконны”. Он молчал, переваривая ее слова. Он представлял ее — не сломленную, не пассивную жертву обстоятельств, а хищника, выслеживающего свою цель. Врача, роющегося в самых темных уголках мировой медицины, чтобы найти следы своего друга. Гордость и боль сжали его горло. “Она не сказала мне,” — наконец произнес он хрипло. “А ты бы ей позволил? — парировала Наташа, приподняв бровь. — Ты бы одобрил, если бы она полезла в эти дебри? Ты бы стал ее отговаривать, волноваться, пытаться оградить. Она избавила тебя от этого. Она просто делает то, что умеет лучше всего. Ищет. Анализирует. Не сдается”. Наташа встала рядом со столом и аккуратно положила перед Стивом флешку. “Это ее последний запрос. К одному закрытому архиву в Восточной Европе. Щ.И.Т. заблокировал его как слишком рискованный. Я думаю, тебе стоит на это взглянуть. Прежде чем она решит послать туда запрос еще раз, подставив себя”. Стив взял флешку. Крошечный кусок пластика вдруг показался ему невероятно тяжелым. Он видел теперь не только свою боль, но и ее — тихую, яростную, упорную. Они шли к одной цели с разных сторон. И, возможно, именно ее путь, путь ученого и врача, знающего систему изнутри, окажется короче его силового прохода. “Спасибо, Нат,” — тихо сказал он. “Не за что, — она уже поворачивалась к выходу. — И, Стив? Перестань тащить этот груз в одиночку. У тебя теперь есть напарник. И она, кажется, даже упрямее тебя”. Тот же вечер. Его квартира. Он уже был дома. Алекс пришла с дежурства и решила сделать себе чай. Она потянулась, чтобы достать чашку с верхней полки. Ее домашняя футболка задралась, обнажив поясницу и часть спины. Стив, проходящий мимо в этот момент, для того чтобы выключить чайник, замер. Его острый глаз солдата, привыкший замечать малейшие детали, увидел то, что скрывала одежда. Дыхание у него перехватило. Ее спина была... изрезана. Несколько толстых белых рубцов, напоминавшие следы от прутьев решетки. Старые шрамы пыток и плена. Шрамы войны и последующих поисков. И выше, на плече, таился шрам, который он знал, но сейчас не видел — новый, рваный и неопрятный. От пули Зимнего Солдата. Его взгляд непроизвольно скользнул с ее израненной кожи на свои собственные руки — идеальные, целые, не знавшие настоящих ран. Впервые его исцеляющая сила, его физическое совершенство показались ему несправедливой привилегией, почти предательством. «Я проспал ее тяжелые годы во льду. А она... она все это прожила. Страдала. А я не смог ее защитить тогда...» “Алекс…” — его голос прозвучал сдавленно, полный неподдельной боли и вины. Она, услышав его голос, и почувствовав то ли поток воздуха, то ли его взгляд, резко опустила футболку. Она быстро обернулась, прижимаясь спиной к столешнице, как пойманная на месте преступления. “Что?” “Твоя спина…” — он не мог подобрать слов. Она увидела его взгляд, полный не ужаса, а чего-то более глубокого — почти стыда. Она поняла его молчаливую мысль. “Не смотри так, — тихо сказала она, и в ее голосе вдруг послышалась нежность. — Не волнуйся. У тебя их, хоть и не видно... но они есть. Просто... здесь. — она легонько ткнула пальцем в его грудь, у сердца. — Как и у всех нас”. Его рука сама потянулась к ней, к самому новому и страшному шраму. Но он не сделал этого, боясь ее напугать, сжечь своим прикосновением. Его пальцы замерли в сантиметре от ее футболки, дрожа. Она поняла. Медленно, давая ему время отступить, она повернулась к нему спиной и снова подняла футболку. Это был жест глубочайшего доверия. Он замер, глядя на историю ее боли, написанную на коже. Его лицо становилось все суровее. Он видел не шрамы. Он видел битвы, которые она проиграла и которые выиграла, чтобы выжить. Наконец, он прикоснулся. Не к шрамам. Он обнял ее сзади, осторожно прижав к себе, будто пытаясь защитить ее от всей боли мира, которая уже успела ее коснуться. Прикрыть своим телом все, что было до него. “Больше никто, — прошептал он ей в волосы, и его голос низким гулом отдавался у нее в спине. — Больше никто не причинит тебе боли. Я обещаю”. И в этот раз его обещание звучало не как надежда, а как присяга.