К Элизе

      «Я верю. Верю. Я всегда буду верить».       С этой фразой он засыпал, проводил бессонные ночи, повторял шёпотом и мысленно. Слова срывались с губ по утрам. Мантра, молитва, самовнушение или всё вместе, но какая, к чёрту разница? Ведь Майк, честное слово, действительно верил. А можно ли иначе? Мир не остановился. Планета продолжала вращаться, люди влюблялись и расставались, смеялись, строили планы. Жили так, словно ничего не произошло.       Но только не Майк.       В его груди зияла дыра размером с портал, в котором растворилась Оди. Рана ныла, кровоточила, отравляла. И только слепая упрямая надежда позволяла дожить до следующего дня.       Сегодня наступил три тысячи девятьсот девяносто шестой такой день.       Практически десять лет.       Майк закрыл глаза и крепко зажмурился. Ему снова снились кошмары. Почти каждую ночь он видел, как Одиннадцать бесследно исчезает вместе с изнанкой. Стыдно признаться, но только эти сны помогали не забыть черты её лица. Чего не сказать о голосе. Всё, что осталось — «Прощай, Майк». Ни «Я люблю тебя», ни «Я всегда буду с тобой». Он не помнил ни голоса, ни интонаций. И от этого становилось невыносимо больно. Время беспощадно стирало существование Одиннадцать отовсюду. Но Майк отчаянно сопротивлялся.       Пальцы правой руки медленно скользнули по левому запястью и коснулись старой потёртой розовой резинки для волос — самой ценной вещи на свете. Похожую резинку, принадлежавшую погибшей дочери Хопа, Оди когда-то надевала на руку.       Но эту носила в волосах. Майк нашёл её в подвале почти сразу после того ужасного дня. Какое-то время резинка хранила запах волос — лёгкий, едва уловимый аромат цитруса.       Он поднёс запястье к лицу и глубоко вдохнул, хотя знал: запах давно исчез.       За окном начиналось утро. Город жил и шумел, а Майк лежал неподвижно, считая удары сердца и повторяя про себя, почти беззвучно: «Я верю. Я всё ещё верю».       До вылета оставалось семь часов. Пора собираться.       Наконец, он поднялся и сел на краю кровати, жмурясь от солнечных лучей. Взгляд скользнул по комнате, и Майк усмехнулся. Ох, как бы разозлилась мама, увидев этот бардак. Печатная машинка стояла на полу рядом с раскрытым чемоданом. Её почётное место на дубовом письменном столе занял новенький ноутбук. Вокруг лежали горы бумаг, письма, книги и пустые банки кока-колы. Раскиданные по полу вещи убирать уже некогда. Да и незачем, если честно. Ведь если всё получится, из этого отпуска Майк не собирался возвращаться.       Карьера, имя «Майкл Уиллер» на обложках трёх книг, проданных сумасшедшими тиражами, многочисленные интервью и пресс-конференции, встречи с фанатами. Всё это не имело значения. Майку нравилось писать, но у всего этого была лишь одна цель — гонорары и отпуска, в которые он отправлялся каждый раз, когда заканчивал книгу.       Десять лет назад, когда беспроглядная боль немного отступила, у него появился план. Первым делом (не без помощи Дастина) Майк выяснил, что одновременно три водопада бывает не только в сказках. Оказывается, таких мест на Земле не мало.       На пробковой доске над рабочим столом висели фотографии и короткие заметки.       Городок Ниагара-фолс штат Нью-Йорк. Это было первое место, где Майк провёл целый месяц.       Бревард, штат Северная Каролина. Сорок четыре дня и прогулки по лесу Дюпон.       Лаверс-Хилл, штат Виктория, Австралия. Полтора месяца и десятки визитов на водопады Триплет.       Следующим в списке был городок с труднопроизносимым названием Сейдисфьордюр в далёкой Исландии. Майку предстоял первый в жизни трансатлантический перелёт. Прямых рейсов нет. Это будет долгая дорога с пересадкой в Лондоне. Но это не имело значения. Если понадобится, Майк был готов достать билеты хоть на луну. Что такое несколько суток по сравнению с десятилетием?       И Нэнси, и Холли, и мама догадывались о цели его странных отпусков, но никто напрямую вопросов не задавал. Майк видел боль в глазах близких, но свою научился прятать. Ему не хотелось говорить, делиться и признавать страшную вещь: взрослый двадцативосьмилетний мужчина живёт лишь одним детским призраком прошлого.       Порой здоровый скептицизм и логика пробивались сквозь пелену грёз, и Майк погружался в удручающие размышления. Если Одиннадцать жива, если его догадки оказались верны, почему она ни разу не дала о себе знать?       И ответы были один хуже другого: Майк ей не нужен, у неё давно своя жизнь, может, даже Оди вышла замуж и родила детей кому-нибудь другому. Лишь один вариант, самый очевидный и тот, в который верили все вокруг, не допускала даже холодная логика.       Она не могла умереть. В это нельзя поверить, сколько бы времени ни прошло.       

***

      — Хоп, тут снова почта.       Джойс хлопнула дверью, быстрым шагом прошла в гостиную и бросила стопку писем на журнальный стол.       Хоппер встрепенулся, шумно поставил кружку кофе и судорожно принялся перебирать конверты. Джойс нахмурилась, поджала губы и отвернулась. Она сделала вид, что занята: поправила плед на спинке дивана, смахнула со стола крошки, которых там не было. Но боковым зрением пыталась разглядеть имена отправителей на конвертах. Ей казалось, что Хоп нервничал. Его жесты были слишком напряжёнными и быстрыми.       Джойс аккуратно заглянула за спину Джиму. Рекламные буклеты он отбросил сразу, пару секунд посмотрел на счета и кинул их в ту же кучу. А потом его пальцы на мгновение замерли, и этой секунды Джойс хватило сполна. В груди неприятно кольнуло.       — Хоп, — она изо всех сил старалась оставаться спокойной, — всё в порядке?       — Да, милая. Дождался свою открытку, наконец.       Джойс ещё сильнее нахмурилась. По началу увлечение посткроссингом показалось ей безобидным и милым. Но потом одно из имён и мест стало мелькать слишком часто. А ещё Хоп относился к этим открыткам по особенному, трепетно. И как бы не старалась Джойс унять тревогу, стыд и ревность, ничего не выходило. Она заметила, как дрожащая ладонь Хопа коснулась глянцевой бумаги с изображением разноцветных домиков у подножия заснеженных гор, и это была последняя капля.       — Я так больше не могу, — выпалила она.       Хоппер обернулся и удивлённо поднял брови.       — В смысле?       — Я всё знаю, Хоп. Кто такая Элиза? Я не слепая, Джим. Кто это? Почему она тебе постоянно пишет? Разве смысл посткроссинга не в том, чтобы получать открытки от разных людей?       Хоппер медленно и тяжело выдохнул. Он опустил открытку на стол, но ладонь так и осталась лежать сверху, будто боялся, что она исчезнет, стоит отпустить.       — Джойс… — начал он и замолчал.       Это молчание было хуже любых слов. Джойс скрестила руки на груди, чувствуя подступающий к горлу ком.       — Ты уходишь каждый раз, когда приходят эти открытки, — продолжила она тише, — Становишься другим. Отстранённым. Будто тебя здесь и нет. И я… — голос дрогнул, и Джойс с усилием сглотнула. — Я устала. Скажи мне как есть, я же тебя не держу.       Хоппер наконец поднял глаза. В них не было ни вины, ни раздражения. Он вдруг улыбнулся.       — Милая, мне почти шестьдесят. К тому же, — я толстый и никому, кроме тебя, ненужный, — он хлопнул себя по животу, будто это должно её убедить, — то, что за меня вышла самая лучшая женщина, — невиданная удача. Ты правда ревнуешь?       — Не надо переводить тему, Хоп, — по щеке Джойс покатилась слеза, — если я ошибаюсь, дай мне открытку. Я хочу увидеть, что она тебе пишет.       Хоппер замер, и улыбка стёрлась с его лица. Даже дыхание, казалось, остановилось.       — Джойс… — повторил он тихо.       — Я не прошу невозможного, — сказала она глухо, — просто дай письмо. Я хочу понять, с кем приходится тебя делить.       Хоппер опустил взгляд и медленно протянул открытку.       — Там всё равно не будет ответов, — сказал он наконец, — по крайней мере, не тех, которые ты ищешь. У меня никого нет, Джойс, и мне никто больше не нужен.       Джойс не ответила, взяла несчастную открытку и рассмотрела её получше. Красивые домики, фьорд, вода.       А на обратной стороне аккуратный почерк, почтовые марки незнакомый адрес и отправитель: Элиза Д. Харт.       «Всё по-старому. Люблю и скучаю».       Сердце упало в пятки. Джойс перечитала. Потом ещё раз. И ещё. Солёные капли упали на аккуратные буквы, ладонь задрожала.       — Люблю и… Скучаю?..       Хопер поднялся, сделал шаг к Джойс, протянув руки, но она резко сделала шаг назад.       — Не подходи, — выпалила она неожиданно резко.       Хоппер остановился. Ладони повисли в воздухе, а потом медленно опустились. Он смотрел на неё растерянно, почти беспомощно. Но в глазах не было ни капли вины, и от этого Джойс разозлилась ещё сильнее.       — Это не то, что ты думаешь.       — Ну, конечно. Самая банальная в мире отговорка — это всё, что ты можешь сказать?       Она швырнула открытку ему в грудь, отвернулась и зашагала в сторону двери, утирая рукавом слёзы. Но Хоппер быстро нагнал её, схватил за плечо и умоляюще прошептал:       — Пожалуйста. Ты должна мне верить.       Джойс остановилась, сжав кулаки до побелевших костяшек. Сердце колотилось так быстро, что мешало дышать.       — Кто она такая, Джим? И почему пишет, что любит тебя?       Молчание.       — Понятно…       Она обернулась, надеясь испепелить Джима взглядом. В душе творилось бог знает что. Надо же! Кто бы мог подумать, что Хоппер, с которым они столько пережили, окажется мерзавцем.       — Как ты думаешь, — вдруг заговорил он осторожно, будто подбирая слова, — кто, кроме тебя мог бы мне такое написать?       — Да откуда мне знать! — рявкнула Джойс и вдруг осеклась.       Её глаза расширились от удивления. Нет, Хоппер не стал бы оправдывать интрижку такими вещами. Но и поверить слишком сложно. Джойс снова уставилась на открытку, складывая в голове пазл до конца.       И Хоп снова улыбнулся, а затем шагнул к ней и прижал к себе.       

***

      — Дядя Майк!       Звонкий детский голос прорезал монотонный гул аэропорта. Мальчишка с круглыми щёчками и распахнутыми руками, не разбирая дороги бежал сквозь поток людей.       Майк широко улыбнулся, присел и поймал его в объятия. Удар получился неслабый: Стивен врезался всем телом, обхватив шею, как маленький ураган.       — Эй, полегче, чемпион! — рассмеялся Майк. — Ну привет, Стивен Байерс. А ты подрос!       От племянника пахло сладкой ватой, сливочным мороженым и чем-то ещё едва уловимым. Аромат детства, не иначе. Майк уткнулся в кудрявую макушку, позволяя этому ощущению задержаться.       Майк был уверен: по доброй воле Стив не захотел ехать в аэропорт провожать любимого дядю. Но за обещание посмотреть на самолёты — пожалуйста.       Майк ласково потрепал растрёпанные непослушные волосы, от чего Стив отстранился и скривился. А затем поднялся и ловко поймал племянника за руку, потому что тот уже порывался сбежать.       — Я тебе сто раз говорила: иди рядом! — проворчала запыхавшаяся Нэнси, появляясь рядом.       Она нахмурилась для порядка, но тут же улыбнулась       — Привет, дорогой.       — Привет, — ответил Майк и чмокнул её в щёку.       — Как ты? — спросила Нэнси, схватив его за плечи, — живём в одном городе, а видимся раз в полгода…       Она шагнула назад и осмотрела Майка с ног до головы.       — Что поделаешь, взрослая жизнь…       — Я знаю, — перебила она мягко, — но ты должен почаще приезжать в гости.       Майк хотел что-то ответить, но в этот момент Стивен дёрнул его за рукав и восторженно указал на гигантское окно.       — Самолёты!       — А вот и вы, — раздался знакомый голос.       Джонатан вынырнул из толпы, положил руку сыну на плечо и улыбнулся.       — Извини, Майк, нам придётся тебя покинуть.       — Пойдём скорее, папа, он сейчас взлетит! — радостно отозвался Стив.       Джонатан тяжело вздохнул, взял Стива за руку и исчезнул с ним в людском потоке.       Нэнси проводила их взглядом, а потом снова повернулась к Майку и кивнула в сторону кафе.       — Кофе? Пока у нас есть время. Хочу тебя украсть хотя бы на полчаса.       Майк хотел отказаться, но в животе заурчало. Естественно, он не успел позавтракать, поэтому позволил Нэнси утащить себя к стойке с кофе. В зале пахло свежей выпечкой и ароматным кофе. Официантка, женщина лет пятидесяти, носилась между столиками с большим стеклянным кофейником.       Они устроились за маленьким круглым столиком у окна. За стеклом медленно катился по полосе самолёт, и Майк машинально проследил за ним взглядом, пока Нэнси делала заказ.       Когда перед Майком оказалась кружка чёрного кофе, а на кухне уже готовили его сендвич с курицей, Нэнси спросила:       — Так куда ты на этот раз?       — В Исландию, — ответил спокойно. — Давно хотел. Горы, вулканы, реки…       — Водопады… — буднично добавила Нэнси, не поднимая глаз.       Майк отвернулся и отпил кофе.       — Ага, — сказал он после паузы, — и водопады тоже.       Нэнси замолчала. Потом пододвинулась ближе, так что их колени почти соприкоснулись, и накрыла его руку своей.       — Майк, — тихо сказала она, — может, уже хватит?       Он напрягся, но не убрал руку.       — Десять лет, — продолжила Нэнси, — десять. Жизнь… — она запнулась, подбирая слова, — жизнь продолжается. У всех. И у тебя тоже должна.       Он открыл рот, чтобы ответить. Нужно было объяснить, что и его жизнь тоже не останавливалась, просто он выбрал другой путь. Единственную дорогу, на которой можно не сойти с ума. Но в этот момент рядом раздался неуверенный голос:       — Простите… вы Майкл Уиллер?       Он поднял голову. Перед ними стояла девушка с двумя светлыми косичками. Невысокая, симпатичная, чуть взволнованная. С книгой, прижатой к груди.       — Я буквально только что её купила, — она неловко улыбнулась, — а тут такая удача! Вы не могли бы… расписаться?       Майк на секунду растерялся, потом автоматически улыбнулся.       — Конечно, — сказал он, достал ручку из нагрудного кармана и взял книгу.       Нэнси откинулась на спинку стула, отпустив его руку, и внимательно наблюдала. Майк пролистал титульный лист, остановился, спохватившись, и поднял на девушку взгляд.       — Простите, — сказал он мягко, — как вас зовут?       Она заметно смутилась, щёки тут же порозовели.       — Клэр.       — Клэр, — повторил он и кивнул.       Ручка коснулась бумаги. Майк писал медленно, аккуратно, выводя каждую букву.       С наилучшими пожеланиями для Клэр. Майкл Уиллер.       Он поставил подпись и закрыл книгу.       — Надеюсь, чтиво вам понравится, — сказал он и протянул роман обратно.       — Шутите? Да я с вашей дебютной книги жду с нетерпением каждую следующую! Вас называют вторым Кингом, а по мне, так Майкл Уиллер пишет куда круче!       Она вдруг осеклась и покраснела ещё сильнее. А потом прижала книгу к груди, словно боялась уронить, благодарно кивнула и исчезла.       Нэнси проводила её взглядом и приподняла бровь.       — Хорошенькая, — заметила она как бы между прочим. — Ты можешь её догнать и продолжить пить кофе с ней, а не со мной.       Майк фыркнул и отмахнулся, делая ещё один глоток.       — Даже не начинай.       — Я серьёзно, — Нэнси чуть склонила голову. — Почему нет? Когда у тебя в последний раз было свидание?       — Нэнс…       — Майк, — перебила она мягко, но настойчиво, — нельзя скорбеть столько времени. Это неправильно.       Он устало провёл рукой по щетине на щеках. Побриться тоже не успел. Майк вдруг представил себя со стороны. Долговязый, худощавый. Небритый и взъерошенный, словно городской сумасшедший.       — О чём ты говоришь? Я люблю хайкинг. Нет страны для этого лучше, чем Исландия.       Нэнси вздохнула и, немного помедлив, добавила:       — У меня есть контакт очень хорошего психотерапевта. Записать тебя к нему?       Майк резко отодвинул кружку, и кофе плеснулся через край, расползаясь по глянцевой поверхности стола тёмным пятном. Он выругался, взял пару салфеток и, промакивая пролитое, резко сказал:       — Прекрати. Просто… Прекрати.       Нэнси вздрогнула, но не отступила.       — Я не враг тебе, Майк.       — Тогда не надо меня лечить или переубеждать.       Он наконец поднял взгляд. Злость смешалась с усталостью и легла тяжёлым валуном на грудь. Самым мучительным было то, что в глубине души, где-то очень-очень далеко, Майк признавал: этот отпуск — просто ритуал. Глупая традиция, за которую тонкой ниточкой держалась психика. И если её перерезать… От одной только мысли становилось невыносимо.       Губы Нэнси дрогнули, а между бровями пролегла морщинка. Она хмурилась всегда, когда собиралась сказать что-нибудь неприятное.       — Даже если допустить, — она подчеркнула это слово паузой, — что Оди жива. Почему она ни разу не вышла на связь?       Майк сглотнул. Горло саднило, словно он слишком долго кричал. Сердце забилось быстрее. Мысли путались, но одна упрямо зудела, как заевшая пластинка: если я остановлюсь, то Оди умрёт по-настоящему.       — Ты правда не задавался этим вопросом? — продолжила Нэнси, и по выражению её лица Майк понял: она ненавидит себя за эти слова. — Может… может, она не хочет, чтобы её нашли.       — Конечно задавался, Нэнс, — голос Майка прозвучал глухо, словно говорил он сквозь дверь, — я спрашиваю это по сотне раз на дню. Но мне никто не отвечает. И да…       В груди стало совсем пусто. Глаза защипало. Удивительно, но он очень давно не плакал. Майк отвёл взгляд.       — Мне будет достаточно просто увидеть её. Понять, что всё в порядке.       Он замолчал, потому что почувствовал: бесполезно переубеждать Нэнси. Майк снова ощутил привычное: его никто не понимает и вряд ли сможет понять. Слёзы стояли где-то совсем близко, но он сдерживал их по привычке.       Нэнси смотрела неотрывно. Он видел, как дрожит её подбородок, как она торопливо моргнула, будто надеялась, что этого хватит.       Но не хватило. Слёзы всё-таки сорвались с её глаз, потекли по щекам, и от этого у Майка внутри болезненно сжалось.       — Я боюсь за тебя, — выдохнула она, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе.- Ты каждый раз уезжаешь так, будто… — она запнулась, смахнула слезу ладонью, — будто можешь не вернуться. И однажды…       Она не договорила, но Майк всё понял.       Под рёбрами кольнуло. Острый, точный укол — это была правда, от которой невозможно спрятаться. Да, шансы таяли. С каждым днём, с каждым перелётом, с каждым новым местом, где Одиннадцать снова не было. И всё чаще и чаще тяжёлая и ядовитая идея накрывала его.       Может, правда пора отпустить.       Мысль мелькнула и тут же вызвала панику. Почти физическую. Майк стиснул зубы.       «Нет. Ни за что. Я верю. Я всегда буду верить.»       — Пообещай мне, — почти шёпотом сказала Нэнс, — что это последнее место. Последний раз, Майк. Если там её не будет, ты вернёшься. По-настоящему вернёшься.       Внутри всё рвалось надвое. Одна часть — та, что невыносимо устала считать прошедшие дни и бесконечно кровоточить, — тянулась к просьбе Нэнси. Но другая была куда сильнее. До сих пор, несмотря на три тысячи девятьсот девяносто шесть дней, упрямилась и надеялась.       Дать обещание значило солгать. Отказаться — ранить Нэнси ещё сильнее.       — Я… — начал Майк и осёкся.       Объявление о посадке прозвучало неожиданно громко, разрезав воздух, словно ножом. Его рейс.       Майк выдохнул, встал, потянул за ручку чемодана. Колёса глухо застучали по полу. Он шагнул к Нэнси и крепко обнял.       — Береги себя, — прошептала она сквозь слёзы.       — Ты тоже. И передай своим привет. Когда вернусь, обязательно приеду в гости.       Майк покатил чемодан к выходу на посадку и опустил голову. Слёзы пробились сквозь упрямство и душили, жгли горло, размывали всё вокруг.       Он шёл вперёд сквозь шум аэропорта, сквозь людей и объявления, повторяя про себя, как заклинание, молитву, мантру:       Я верю.