К Элизе

      Элиза ощутила странное физическое напряжение. Она бессознательно подняла взгляд и увидела силуэт у выхода из бара.       Высокий, немного сутулый и худой настолько, что даже большая куртка не могла это скрыть. Чёрные кудрявые волосы, торчащие неровно. Он стоял боком, наклонившись к официанту, и что-то быстро говорил, суетливо шаря по карманам.       Эл замерла.       Незнакомец сунул официанту деньги, даже не дожидаясь счёта, коротко кивнул и торопливо направился к выходу.       Дверь закрылась. А Элиза всё смотрела в пустоту.       — Эл?       Она вздрогнула так резко, что чуть не опрокинула бокал.       Томас слегка склонил голову, и в тёплом свете лампы лицо выглядело мягче, чем днём. Он действительно оказался приятным и заинтересованным молодым человеком.       — Ты вдруг погрустнела. Всё в порядке?       Она несколько раз моргнула, будто возвращаясь в тело. А затем торопливо ответила:       — Да, мне просто… Кое-что показалось.       — Что именно?       Элиза бросила короткий взгляд на дверь.       — Ничего такого. Не бери в голову.       Томас не стал настаивать. Он улыбнулся, сделал глоток глинтвейна и, как ни в чём не бывало, продолжил историю про нелепую аварию на арендованной машине где-то в Норвегии. Легко и без напряжения шутил, в нужных местах делал паузы, давая время рассмеяться.       И Эл смеялась, кивала, отвечала и даже пыталась шутить в ответ. Но всё равно чувствовала причудливую чуждость. Будто вовсе не она должна сидеть с Томасом и занимать его время. Ей здесь не место.       Она снова и снова возвращалась мыслями к загадочному силуэту, но понимала, как это глупо.       Сколько на свете высоких худых мужчин с тёмными кудрявыми волосами? Миллионы. А сколько их в городке? Десятки, может и сотни.       Просто сказывался вечер, в котором Эл очень старалась найти расслабление, но ощущала лишь усталость.       Нужно сосредоточиться на Томасе. Он смотрел с интересом, и что-нибудь могло бы получиться… Но внутри было пусто. И тесно одновременно.       Стало ясно, что растерянность и скованность возникла не из-за дурацких резиновых сапог и дождевика. И не из-за Томаса.       Дело в том, что забыть Майка не получится, вероятно, уже никогда.       Можно заставить себя не подсматривать за его жизнью. Можно отчаянно прогонять из памяти. Можно бросить и этот город, уехать куда-нибудь ещё.       Но нельзя вырвать из сердца человека, который стал его частью задолго до осознания понятия «любовь».       Элиза съела меньше половины порции. Положила приборы, аккуратно сложила салфетку и поняла, что дальше притворяться не получится.       — Прости, — сказала она наконец, — я что-то совсем неважно себя чувствую. Расклеилась.       — Ничего, — Томас тут же отложил вилку. — Правда. Давай я тебя провожу.       Она кивнула. Спорить не хотелось.       На улице было тихо. Дождь закончился, и воздух стал чистым и холодным. На улицы опускался туман.       Когда они дошли до дома, Томас опустил взгляд, сунул руки в карманы и сказал:       — Слушай, вечер у нас вышел странный. Но мне всё равно было с тобой хорошо. Может, увидимся ещё раз?       Тихая щемящая тоска окутала Эл. Она подняла на него взгляд и медленно, подбирая слова, ответила:       — Томас, я очень благодарна. Ты даже не представляешь насколько. За ужин и компанию. Это было очень важно. Но…       Он ждал продолжения, затаив дыхание, и Элиза не стала тянуть:       — Но я не могу. Это будет несправедливо по отношению к тебе.       Томас смотрел внимательно, и в его глазах она пыталась увидеть обиду. Но ни её, ни злости, ни разочарования, и это только усиливало стыд.       — Понял, — сказал он после паузы и кивнул, — по крайней мере, это честно.       — Прости, Томас, — повесив нос сказала Эл.       Он махнул рукой на прощание и ушёл, быстро растворяясь в полумраке улицы. Элиза подождала, пока его силуэт исчезнет, и только потом открыла дверь.       Её встретила давящая тишина и темнота прихожей.       Элиза не стала разуваться сразу. Скинула сумку с плеча, и та упала на пол с непривычным грохотом. Звук отозвался под потолком и тут же стих.       Эл щёлкнула выключателем. Свет резанул глаза, высветив узкое пространство, крючки с одеждой и мокрые следы на полу. Она медленно опустилась на колени и потянулась к сумке. Там лежала книга, про которую на несколько часов получилось забыть.       Сегодня, наверное, какой-то проклятый день, если призрак Майка Уиллера всюду следует по пятам.       Элиза, конечно, читала два предыдущих романа. Проглатывала залпом, увлекаясь сюжетом. Надо признать, было так интересно, что порой она даже забывала, кто именно их писал. А потом, закончив, вспоминала, аккуратно убирала в нижний ящик комода и больше никогда не доставала.       Дрожащие пальцы провели по обложке. Она раскрыла книгу, и корешок тихо хрустнул.       Сердце, казалось, хрустнуло в ответ.       Взгляд зацепился за первую строчку. Посвящение.       «Той, кто научила верить».       Элиза захлопнула книгу так резко, будто та могла обжечь.       Она выронила роман. Кое-как скинула ботинки. Стянула дождевик и бросила к обуви и книге. Ещё влажная ткань шлёпнулась и наверняка оставила пятно. Но Элизе было не до того.       Она бросилась к дивану и упала на него всем телом, подтянув колени к груди. Свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку, и горячие рваные слёзы вперемешку с хриплыми вдохами прорвались сразу же.       Эл плакала так, словно внутри собрался целый океан печали и подавленной боли. Будто наконец лопнула старая дряхлая плотина, и вода хлынула, сметая остатки самообладания.       — Дура… — прошептала Элиза в подушку. — Какая же ты дура…       Она резко перевернулась на спину и уставилась в потолок. Глаза жгло, ресницы слиплись от слёз.       «Той, кто научила верить».       Губы дрогнули, и новая волна вырвалась против воли. Одиннадцать закрыла лицо ладонями, прижала до боли, будто могла выдавить воспоминания.       Она столько лет пыталась не верить, не надеяться и не ждать.       А Майк верил, не смотря ни на что.       Невыносимая мысль.       Элиза не двигалась, грудь подрагивала от неровных вдохов. А потом медленно повернула голову.       Телевизор.       Нет. Она сжала пальцы, впилась короткими ногтями в диван. Нельзя, она же клялась, что не будет смотреть.       Элиза закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Сердце билось так быстро, словно собиралось выпрыгнуть. Просто тело уже приняло решение, игнорируя доводы разума.       — Нет, — хрипло пробормотала, борясь с собой, — не буду.       Но заманчивая мысль уже пустила корни. Тянула и звала.       Элиза резко села, потом поднялась на ноги почти рывком. Пересекла комнату, вытирая лицо рукавом.       Шарф нашёлся быстро. Она схватила его, даже не задумываясь, и вернулась к дивану.       Телевизор включился с глухим щелчком. Экран зашипел и заполнился помехами.       Элиза села на пол и несколько секунд смотрела на хаотичное мельтешение, словно гипнотизируя себя.       Дрожащие пальцы затянули ткань на затылке, и мир погрузился во тьму. Эл протяжно выдохнула и начала концентрироваться.       Сначала — пустота без формы и звука. А ещё свинцовая тяжесть в голове и яростное сопротивление. Она давно не тренировалась.       Тьма начала оформляться, Под ногами появился тонкий холодный слой воды. Бесконечно большое, наполненное ничем, пространство снова приняло Эл.       Чтобы держать в голове мысли и чувства о Майке, не пришлось даже прилагать усилия. Она так долго им сопротивлялась, вытравливала, что теперь это своеобразное поражение чувствовалось освобождением.       Время растянулось. Может, прошли секунды, а может — часы. И вдруг резкая боль над переносицей.       По губе потекла тёплая струйка. В реальности Эл машинально провела ладонью по лицу. Кровь размазалась по коже, и это не имело значения.       Пространство начало сужаться. Появились неровные жалкие очертания, собранные из обломков бытия. Маленькая и слишком тесная для взрослого человека комната. Это не Нью-Йоркская квартира Майка, точно не она.       Элиза замерла.       Он сидел в углу, обхватив голову руками. Тело было сжато так, будто Майк пытался стать меньше или даже исчезнуть.       Эл подошла ближе и услышала глухой, разрывающий сердце, звук. Майк не плакал, а рыдал. Она ни разу не видела его таким. Даже когда всё только случилось…       Внутри всё оборвалось.       — Майк… — выдохнула она.       Он, конечно же, не поднял головы.       Одиннадцать медленно протянула ладонь, собираясь коснуться кудрявой макушки. Кончики пальцев зависли в воздухе в нескольких сантиметрах от волос.       А Элиза резко одёрнула руку, сжала пальцы в кулак и прижала к груди. Она не имела права.       И решила оглядеться.       Комната походила на временное убежище, выбранное наспех. Низкий потолок, облупленные стены. И маленькое с мутным стеклом окно. За ним — ночь. Лужи.       Свет неоновой вывески ломано отражался в воде. Мокрая улица и брусчатка.       Элиза затаила дыхание.       Это он был в баре.       Внутренности обожгло жгучим холодом. Майк видел их с Томасом и не подошёл. Она опустила голову и зажмурилась.       Эл сделала шаг назад. Вода под ногами тихо плеснула, и пространство начало размываться, выталкивая её обратно.       Она резко вдохнула и сорвала с глаз шарф.       Приглушённый свет комнаты резанул глаза. Элиза прижала ладонь к солнечному сплетению, прислушиваясь к сердцебиению. Зажмурилась, пытаясь удержать себя от глупого необдуманного поступка.       Не получилось.       Она даже не осознала, в какой момент поднялась. Мысли не поспевали за телом. Все причины побега проиграли острой всепоглощающей жажде коснуться щеки Майка, упасть в объятия и выбросить из памяти десяток лет.       Одиннадцать метнулась в прихожую. Куртка висела на крючке, дождевик валялся на полу, но она пролетела мимо. Кое-как натянула ботинки, и за спиной хлопнула дверь.       Сырой колючий воздух с йодовым привкусом моря ударил в лицо. Холод мгновенно пробрался под джемпер, а дыхание перехватило. Но Оди неслась, не разбирая дороги, зная наверняка: это первое правильное решение за долгое время.       Чего стоит жертва ради безопасности любимых людей, если самый любимый и особенный человек разбит на мелкие осколки?       Чего стоит новая жизнь, если она не принесла облегчения?       Это безрассудство, безумие. Одиннадцать проклята, навеки обречена скрываться, но прямо сейчас ей хотелось быть простым человеком. В конце концов, Майк сделал слишком много шагов навстречу, и она просто не имела права закрыть на это глаза.       Голубовато-розовый неон вдалеке ярко рассёк ночную темноту. Словно маяк, обещавший спасение, и Оди бросилась на свет. Влетела в стеклянные двери. За стойкой была усталая девушка. Она подняла глаза, уже готовая произнести заученное приветствие.       Но Одиннадцать не дала ей заговорить:       — Пожалуйста скажите, у вас остановился Майкл Уиллер? Приехал недавно, высокий, с тёмными волосами. Американец.       Слова сыпались неровно, почти наугад. Девушка внимательно выслушала, но мягко отказала:       — Простите, но я не в праве разглашать информацию о постояльцах.       Одиннадцать шагнула почти вплотную к стойке.       — Пожалуйста, — голос сорвался, стал тише, —я не прошу сказать, где он. Не прошу номер комнаты. Просто позовите. Скажите, что его ждёт Оди.       Девушка несколько секунд молчала, рассматривая растрепанную Одиннадцать. А затем вздохнула.       — Подождите здесь.       Шаги на лестнице стихли. Минуты растянулись до бесконечности. Сердце билось и в груди, и в висках, и в горле одновременно.       И вдруг движение.       Он появился в пролёте.       Раскрасневшееся лицо и блестящие глаза. Майк неровно и по-детски всхлипнул, когда увидел её.       На мгновение замер, словно не мог поверить. А Оди просто бросилась к нему. Майк успел только выдохнуть её имя, и они столкнулись, вцепились друг в друга, словно утопающие. Осели прямо на пол, не разжимая рук.       Одиннадцать рыдала, уткнувшись ему в плечо, а Майк — в её волосы.       Отель, незнакомка с ресепшена и весь мир исчезли.       Майк первым пришёл в себя. Отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть лицо. Ладони легли на щёки, и Оди зажмурилась от чего-то огромного щемящего и невыносимого, разрывающего сердце.       — Я… — его голос сорвался, он сглотнул и поджал губы, — не хотел, чтобы ты узнала. Точнее… Очень хотел. Но я видел, что у тебя другая жизнь, поэтому не собирался влезать.       Оди фыркнула сквозь всхлип и покачала головой:       — Это всё глупости.       Она судорожно вдохнула, прижалась лбом к его лбу.       — Я ведь и сама ждала. Иначе зачем, по-твоему, выбрала город с тремя водопадами?       В глубине души Оди не переставала мечтать о встрече. Как в самых красивых мелодрамах. Что Майк появится на фоне ошеломляющего пейзажа, а шум воды заглушит слова.       Но всё случилось здесь: на холодном полу безымянной гостиницы. И это тоже не имело значения.       Майк снова притянул её к себе и крепко сжал плечи. А потом тихо, почти на ухо заговорил:       — Я, наверное никогда не смогу тебя разлюбить. И если честно… Совсем не хочу.       Он замолчал на миг, собираясь с силами.       — Но готов уехать и отпустить. Теперь я знаю, что ты жива. Мне этого достаточно.       Одиннадцать замотала головой так яростно, что потемнело в глазах.       — Нет, ни за что.       Она не дала ему возразить. Потянулась вперёд и поцеловала. Дрожь, боль, слёзы, прожитые годы смешались в не очень красивом и совсем не киношном поцелуе.       И в этот миг Одиннадцать ощутила веру. Такую же упрямую, какая была у Майка. И поняла: любовь, прошедшая время, страх и потери, никуда не денется.       Оди тоже не сможет разлюбить. Да и если честно, совсем не хочет.