К Элизе

      Элиза торопливо перебирала вещи в шкафу. Гардероб у неё, надо признать, не предназначен для свиданий. Простые рубашки, свитера, джинсы. И термобельё, конечно.       Она вытащила бесформенный джемпер тёмно-синего цвета и тут же повесила обратно. Слишком буднично. Но новый наряд покупать уже некогда, но излишнюю простоту всегда можно исправить лёгким макияжем.       Взгляд упал на часы. Без двадцати семь. Значит, без косметики. Пора бежать.       Элиза быстро накинула тот самый свитер, натянула джинсы, заплела волосы в небрежную косу. В зеркале отразилась привычная Эл: немного бледная, с тенью усталости под глазами. Она задержала на себе взгляд. И задала себе вопрос:       «Всё ещё красивая?»       Эхо очень давнишнего воспоминания на секунду пробралось наружу и отразилось на лице, но Эл быстро отогнала это.       Она кинула короткий взгляд в окно, но, к сожалению, дождь так и не прекратился. На кухне она схватила сумку, машинально проверила ключи и уже взялась за дверную ручку, как вдруг её осенило.       Место.       Элиза замерла. Медленно опустила руку. Время-то они назначили. А вот о месте ни слова.       — Чёрт, — тихо сказала она в пустоту квартиры.       На секунду мелькнула спасительная мысль: позвонить в гостиницу, где остановился Томас. Но она понятия не имела, где он ночует. Элиза закрыла глаза и шумно выдохнула, пытаясь сообразить, что же теперь делать.       Часы снова привлекли внимание. 18:50.       Единственное место, где они теперь могли пересечься, – книжный магазин. Тянуть больше нельзя. Эл метнулась к вешалке, сорвала дутую куртку и сухой дождевик, торопливо надела их. Ботинки промокли насквозь, поэтому единственным вариантом обуви были дурацкие ярко-красные резиновые сапоги. Совершенно неуместные для ужина. Но делать нечего.       Элиза схватила сумку, распахнула дверь и выбежала на улицу. Её тут же накрыло плотным холодным дождём.       Красные галоши плюхали по лужам, и Эл с каждой секундой чувствовала себя всё более нелепо. Она злилась и одновременно боялась. Томас ведь мог даже и не подумать о магазине. Может, он вообще передумал куда-то идти.       Мысль пришла внезапно: можно просто развернуться и пойти домой. Снять мокрую одежду, залезть под плед, включить телевизор и смотреть «Друзей», делая вид, что ни о какой встрече она ни с кем не договорилась. Это было бы так легко.       Элиза даже сбавила шаг, позволяя дождю намочить себя ещё сильнее. В груди стало тесно и тоскливо. Она представила ставший родным диван, маленький телевизор и одиночество.       И ноги понесли её вперёд.       Магазин появился из серой пелены дождя неожиданно. Тёплый свет витрины разливался по мокрому асфальту, отражался в лужах.       Под козырьком стоял Томас.       В дурацком дождевике, который был ему на пару размеров больше. В таких же дурацких резиновых сапогах, только в жёлтых. Он переминался с ноги на ногу, поглядывая то на улицу, то на дверь магазина.       — Томас, — позвала она, сама удивляясь, как спокойно прозвучал голос.       Он резко обернулся, и на лице тут же отразилось облегчение, которое он даже не попытался скрыть.       — Привет, — сказал он и неловко улыбнулся. — Я решил ждать тут, потому что…       — Мы не назначили место, — закончила Элиза и улыбнулась.       Томас вдруг рассмеялся, а затем посмотрел себе под ноги.       — Я вымок до нитки, — честно признался он, — но голоден как волк. Так что готов идти куда угодно.       — Тогда тебе повезло, — Эл всё ещё улыбалась, — тут за углом есть бар. Я туда обедать хожу. Ничего особенного, но ребрышки они готовят восхитительные.       — Я боялся, ты предложил пить шнапс и заедать исландским вонючим акульим мясом, — Томас широко усмехнулся.       — Фу, гадость, — фыркнула Эл, — я тоже не местная, забыл?       Она шагнула из-под козырька первой и сразу ускорилась, словно боялась передумать. Томас быстро подстроился под её шаг.       — Тут совсем близко, — сказала Эл через плечо. — Пара минут, не больше.       — Я тебе полностью доверяю, — отозвался Томас.       Элиза усмехнулась, но почти сразу нахмурилась и неловко поправила край дождевика. Она вдруг зарделась. Хорошо, что на улице темень, дождь, а уличных фонарей и гирлянд не хватало, чтобы рассмотреть лиц друг друга.       — Ты прости… За внешний вид.       Томас на секунду замедлился, а потом вдруг выскочил вперёд вприпрыжку, словно ему внезапно стало необычайно весело. Он обернулся, пошёл задом, балансируя на мокрой брусчатке, и с совершенно серьёзным видом заявил:       — Шутишь? Это идеальный наряд для свидания.       Эта фраза неожиданно зацепила. Где-то теплилась детская глупая надежда на вечер в приятной компании без романтического подтекста. Без смысла, ожиданий и прочей чепухи.       Почему?..       Она знала, кто бы понял. Кто-то, кого пора отпустить, забыть, не мучаться. Кто-то, понимающий её лучше всех на свете.       Мысли о годах, за которые она так и не обзавелась друзьями; о том, что всех местных знала в лицо, но так и осталась для них чужачкой, не успели развиться. Томас шагнул вперёд, и они почти одновременно толкнули дверь.       Внутри было тепло.       Элиза сделала шаг и замерла, прислушиваясь. По залу разливалась красивая, живая и печальная мелодия.       Томас склонился к ней ближе и почти шёпотом сказал:       — Надо же! Это же «К Элизе» Бетхновена.       На небольшой импровизированной сцене в глубине зала сидел пианист. Приглушённый свет падал мягко, касаясь клавиш и его рук. Почти все столики были заняты.       Эл тихо выдохнула.       — Я сюда по вечерам никогда не заходила, — призналась она, — даже не знала, что в баре бывает… Такое.       — Похоже, мы попали на вечер классической музыки, — сказал он буднично, — с резиновой обувью и рёбрышками.       Затем Томас помог ей снять дождевик. Движение было аккуратным и почти заботливым. Пальцы коснулись плеча и задержались там на пару секунд. И этого оказалось достаточно.       Одиннадцать вздрогнула. Именно она, а не Элиза. Внутри что-то резко дёрнулось, будто её только что поймали на месте преступления. Она тряхнула головой и шагнула вперёд, стараясь не думать о том, как неправильно ощущается это невинное прикосновение.       Элиза уже собиралась сказать что-нибудь дежурное, когда к ним подошёл официант. Мужчина лет пятидесяти с сединой на висках улыбнулся и поздоровался:       — Добрый вечер, вон там есть ещё пара свободных столиков, — он указал пальцем в дальний угол.       Элиза кивнула в ответ, и в этот момент Томас взял её за руку.       Тело вновь вздрогнуло. В груди кольнуло остро и неприятно. И внутренности обожгло стыдом.       Но она не выдернула ладонь, и от этого стало только хуже.       Они дошли до столика, и только когда Томас отодвинул стул, её пальцы наконец освободились. Элиза опустилась на сиденье чуть быстрее, чем следовало.       — Знаешь, — шёпотом сказал Томас, — никто до сих пор не знает, кто такая Элиза.       Её сердце пропустило удар. Мир сузился до одной фразы. Эл замерла, пальцы сжались на плотной хлопковой салфетке.       — Что?.. — выдохнула она.       Томас задумчиво наблюдал за пианистом.       — «К Элизе», — продолжил он, — Бетховен написал шедевр на века. Но никто до сих пор не знает наверняка, какой конкретно женщине это посвящено.       Элиза медленно выдохнула. Напряжение отступило, но оставило после себя пустоту и усугубило странную вину.       Она посмотрела на Томаса и прежде задала первый пришедший в голову вопрос:       — Откуда ты знаешь такие вещи?       Он пожал плечами:       — Я потратил на музыку много лет. Учился, слушал и играл.       К столику подошёл официант.       — Вы готовы сделать заказ? — спросил он, доставая блокнот.       Элиза улыбнулась и попросила:       — Ваши фирменные рёбрышки. Две порции.       — И глинтвейн, — добавил Томас после короткой паузы.       — Конечно, — кивнул официант и сделал пометку.       Эл провела пальцами по краю салфетки, потом подняла взгляд.       — А чем вообще ты занимаешься? Кем работаешь?       Томас усмехнулся и слегка покачал головой.       — Так не честно, — сказал он мягко, вопросы по очереди. Теперь я спрашиваю.       Элиза на секунду растерялась, а потом вдруг улыбнулась.       — Ладно, — согласилась она тихо. — Договорились.       Музыка продолжала литься. Мелодия сменилась другой, и её Эл не узнавала. Стало немного легче.       

***

             Майк смертельно устал. Он проспал семнадцать часов, но понял это не сразу.       Сначала пришло тяжёлое, вязкое ощущение пустоты. Тело не болело, но ощущалось ватным и чужим. Мысли не шли. Только глухая пустота.       Он лежал неподвижно, уставившись в низкий потолок. На нём даже сквозь густой полумрак было отчётливо видно желтоватое пятно и трещинку, уходящую к небольшому плафону.       За окном яростно и монотонно шумел дождь.       Майк медленно повернул голову. На прикроватной тумбочке горели кислотно-красные цифры электронных часов. Он прищурился, сфокусировал взгляд.       17:32.       — Чёрт… — хрипло выдохнул Майк.       Он резко сел, и мир на секунду поплыл. Желудок тут же напомнил о себе недовольным урчанием. Майк машинально прижал ладонь к животу и безрадостно усмехнулся.       Когда он последний раз ел? Сендвича в кафе с Нэнси так и не дождался, а от самолётной стряпни воротило.       Нужно срочно разыскать еды. Майк заставил себя подняться и дойти до ванной. Душ оказался спасением. Горячая вода хлестала по спине, смывая липкость дороги и возвращая ясность мыслей.       Он даже нашёл силы побриться. Бритва скользила по коже, и в зеркале постепенно проступало узнаваемое лицо.       Выйдя из душа, Майк снова посмотрел в окно.       Лило как из ведра. Не просто дождь, а сплошная водяная стена, будто кто-то бесконечно опрокидывал на землю океан. Неон вывески мотеля отражался в мокром асфальте, создавая причудливые узоры в лужах.       Майк вдруг ясно представил, какой хайкинг его ждёт. Размокшие тропы, скользкие камни, липкая грязь, а ещё холод и мокрые ботинки. Ничего. Такие ощущения очень полезны. Он любил запоминать подобные приключения в красках, чтобы потом описывать в книгах.       Но…       Мир ведь не рухнет, если позволить себе денёчек отлежаться с дороги?       Майк натянул чистую футболку, толстовку и тёплую куртку. Внешний вид его совершенно не заботил.       А вот урчащий на всю комнату желудок — очень даже.       На ресепшене сидела девушка лет двадцати с небольшим. Тонкая, светловолосая, с усталым лицом. Она подняла голову и вежливо улыбнулась.       — Простите, — сказал Майк, подходя ближе, — не подскажете, где можно поесть?       Девушка замялась, будто подбирая слова, а потом ответила с очень сильным акцентом, растягивая гласные и проглатывая согласные:       — По близости ничего хорошего нет…       Она виновато пожала плечами, словно в этом была её вина.       — Совсем?       — Ну есть кое-что, — девушка нахмурилась и сморщила нос, — но я бы не советовала. Лучше прогуляйтесь до центра. Там полно хороших мест.       Майк скептически поднял бровь и машинально глянул в стеклянную дверь, за которой дождь всё так же безжалостно бил по асфальту.       — Прогуляться?       Девушка проследила за его взглядом и тут же покачала головой.       — Нет-нет, — быстро сказала она. — Пешком… сейчас не надо. Я могу вызвать такси. У нас есть стационарный телефон.       — Было бы здорово. Спасибо.       Пока девушка говорила в трубку, Майк опёрся локтями о стойку и прикрыл глаза. Усталость никуда не делась.       — Пять минут, — сообщила девушка, повесив трубку. — Машина будет у входа.       — Отлично.       …Такси тронулось мягко, почти неслышно. Майк откинулся на спинку сиденья и уставился в окно.       Сейдисфьордюр оказался маленьким и почти игрушечным. Узкие улицы, аккуратные домики с двускатными крышами.       Фонари стояли редко. Но их редкие отражения на мокрой дороге создавали ощущение уюта. Окна домов светились, и за занавесками угадывались силуэты.       Майк заметил деревянные лавки под навесами, стойки с сувенирами, закрытые на ночь маленькие магазины.       Наверное, этому городу дождь к лицу. Вода стекала с крыш ровными струями, собиралась в канавках, тихо бежала к морю.       Отличное место, чтобы начать жизнь с нуля.       Такси замедлилось.       — Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у невысокого здания с большими окнами.       Бар выглядел так же, как и всё вокруг: дерево, тёплый свет, простая вывеска. Майк расплатился, поблагодарил и вышел под дождь.       У входа он задержался на секунду, оглянулся. Улица была почти пустой. Только дурная погода, блеклый желтый свет и странный, обволакивающий покой, которым городок убаюкивал.       Майк толкнул дверь. Внутри оказалось неожиданно людно.       Тепло ударило в лицо вместе с шумом. Голоса, смех, движение, звон посуды. В глубине зала на небольшой сцене пианист готовился играть поправлял ноты, проверял клавиши. Короткие отрывистые звуки рассекали гул разговоров.       Майк замер у входа, раздумывая, не развернуться ли обратно. Но голод оказался сильнее усталости и раздражения.       Он быстро огляделся и выбрал столик подальше от сцены, где было тише и темнее, чем везде. Сел, с облегчением сбрасывая куртку на спинку стула.       Официант подошёл почти сразу. Майк заказал, не раздумывая: картофель, баранину и большой чайник травяного чая. Хотелось чего-то простого и горячего.       Когда еду принесли, он понял, насколько проголодался. Ел медленно, но жадно, почти не поднимая глаз. Тёплая пища унимала напряжение. Чай оказался пахучим, густым и хвойным.       В зале стихли разговоры. Пианист сел ровнее, положил руки на клавиши и мягко заиграл.       Майк откинулся на спинку стула, позволив себе немного расслабиться. Сытость и тепло сделали своё дело: тело обмякло, мысли притихли.       Он закрыл глаза всего на секунду, а потом решил, что можно никуда не торопиться. Пианист закончил «Времена года» почти прозрачными аккордами, и в зале раздались несмелые аплодисменты.       Шелест нот. Руки музыканта снова зависли над клавишами и затем мягко опустились.       Зазвучала «К Элизе» Бетховена.       Простая и узнаваемая с первых нот. Майк медленно выдохнул и отвёл взгляд к тёмному окну.       Именно в этот момент у входной двери поднялся шум.       Дверь хлопнула чуть громче, чем следовало. В обычный вечер Майк бы не обратил внимания. Но сейчас звук оказался слишком резким на фоне ровной мелодии.       Майк невольно поднял голову, и из груди вышибло весь воздух. Он моргнул. Потом ещё раз.       Силуэт у входа. Мокрый плащ, движение. Свет фонаря, просочившийся внутрь вместе с дождём.       Давление в груди стало почти физическим. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар.       Нет, быть того не может. Показалось.       Музыка продолжалась, разливаясь по залу мягкими волнами, но Майк больше не слышал.       Она повернулась.       И мир сделал странный невозможный шаг в далёкое прошлое.       Майк больше не сидел в баре. Не было ни дождя, ни запаха еды, ни тепла. Он снова в хижине Хоппера, ему тринадцать. Он ждал её почти год. Вызывал по рации каждый день. И дождался.       Майк помнил ту встречу в мельчайших подробностях. Её взгляд, пиджак не по размеру. И если то, что он видел сейчас, — не видение воспалённого рассудка, этот миг он тоже запомнит навсегда.       Не было сил отвести взгляд. Оди двигалась по залу медленно, будто музыка задавала ей ритм. Свет скользил по лицу, подсвечивал знакомые черты, и сердце каждый раз болезненно сжималось. Ведь в них он находил и свою Оди, и совершенно незнакомую женщину.       И только когда она оказалась почти у противоположного конца зала, увидел то, что до этого словно отказывался замечать.       Чужую руку, уверенно державшую её ладонь.       Рядом с ней был высокий, мокрый от дождя незнакомец.       В груди что-то болезненно дёрнулось.       Ревность пришла не вспышкой, а тяжёлой, вязкой волной. Такой, от которой немеют пальцы и перехватывает дыхание. Но в этом не было злости.       Глаза внезапно предательски защипало. Майк опустил взгляд, снял очки и уставился в столешницу. Он не заметил, как сорвалась и упала первая слеза, а затем и вторая.       Внутри щемило невыносимо. Боль, к которой он давно привык, не была острой, но сейчас вдруг обрела форму.       «Я верил. Я всегда верил. И снова нашёл. Но… Опоздал.»       Последние ноты «К Элизе» растворились в тёплом воздухе зала. Аплодисменты снова были сдержанными. Пианист кивнул, перелистнул ноты. А Майк поймал себя на том, что наконец-то дышит глубже.       Звуки и свет, собственные ладони на краю стола и тяжесть тела. Затем он услышал своё дыхание. Ревность оказалась минутной слабостью. Резкой и унизительной, но мимолётной. Она приходила лишь затем, чтобы принести ясность.       Следующая композиция была «Pas de deux» Чайковского. Тянущая и щемящая, оттеняющая обволакивающую боль.       Майк ещё немного полюбовался Оди.       Она здесь. Живая и настоящая.       Этого оказалось достаточно.       Майк решил, что не имеет права вторгаться. Оди сделала выбор, теперь и ему пора. Он медленно поднялся, накинул куртку и, двигаясь вдоль стены, выбрался к выходу. Хорошо, что официант стоял неподалеку. Майк сунул ему купюры, не разбираясь, и спешно вышел.       Дождь перестал.