ЛЕД И РИТМ

Время в Зале №3 приобрело иное качество. Оно больше не текло, оно накапливалось, сгущаясь в воздухе, как пар от горячей кожи в холодной комнате. Прошла неделя с того дня, когда понятие «химия» перестало быть метафорой и превратилось в физиологическую реальность, осязаемую в солоноватом привкусе на губах после тренировки, в ноющих мышцах наутро, в навязчивом воспоминании о случайном соприкосновении лопаток или бедер. Они перешли от статики к динамике. К разбегу. Это был качественный скачок, требующий не только силы, но и безрассудной синхронности. И, как выяснилось сегодня, способности к акту абсолютной, слепой капитуляции. Воздух в зале был густым, вязким, наполненным влагой, выступившей на стенах и их телах. Он казался застывшим, лишенным кислорода, превращая каждый вдох в усилие. Эйдан стоял за ее спиной, на расстоянии двух выверенных шагов. На нем привычные серые треники, потертые на коленях, и черная майка без рукавов, ткань которой потемнела на спине и под мышками, облепив рельеф мышц вторым, влажным кожным покровом. Его руки были скрещены на груди, но не в позе ожидания, а в позе сдержанной силы, бицепсы напряжены, вены проступили на предплечьях. Капли пота, словно ртутные шарики, медленно скатывались по его смуглой шее, исчезая в вырезе майки. Скарлетт стояла перед ним, вытянутая в струну, лицом к грязному, пыльному зеркалу, в котором их отражения были смутными призраками. На ней черные, компрессионные лосины, создающие иллюзию второй кожи, и топ-бра цвета маренго, глубокого, как ночное море, с высоким вырезом, открывающим ключицы и длинную, аристократическую шею. Ее спина была обращена к нему: холст из обнаженных, бледных плеч с выступающими, как крылья, лопатками, длинная ложбинка позвоночника, утопающая в тени и ведущая взгляд вниз, к узкой талии и округлости ягодиц, подчеркнутой тканью. — Снова, — его голос прозвучал негромко, но в гулкой тишине зала каждое слово было веским, как удар молотка. В нем не было привычной язвительности. Была холодная, методичная настойчивость. — И на этот раз не замирай, как парализованная. Ты должна упасть, а не изображать падение. Отказаться от вертикали, выключить мозг, отдать тело силе тяжести, как мертвый груз. Она напряглась так, что хрустнули шейные позвонки. Плечи поднялись, пытаясь защитить уязвимую шею, лопатки свелись вместе. — Я не могу, — выдохнула она, и в ее голосе не было каприза. Была паника дикого животного, загнанного в ловушку собственных инстинктов. Ее тело, десятилетиями дрессированное на то, чтобы противостоять падению, удерживать ось, контролировать каждый микрон пространства, на глубинном, спинномозговом уровне отказывалось совершить этот акт предательства — добровольно обрушиться в пустоту. Особенно в его пустоту. — Почему — он сделал один, бесшумный шаг вперед. Теперь он стоял так близко, что между его грудью и ее спиной оставался лишь слой воздуха, нагретый до температуры их тел. Она почувствовала его присутствие всей поверхностью спины — как стену излучающего тепло, как магнитное поле. Легкое дуновение его выдоха коснулось чувствительной кожи у основания ее шеи, заставив мелкие, светлые волоски встать дыбом и послав по позвоночнику ледяную дрожь, контрастирующую с жаром от его близости. — Я не доверяю тебе, — прозвучало тихо, хрипло, но с отчетливой, хрустальной ясностью. Это была не стратегия, не игра. Это была голая, вывороченная наружу правда. За ее спиной он замер. Затем раздался звук, короткий, сухой, лишенный веселья выдох, больше похожий на рычание. — Это взаимно, принцесса. Доверие — это валюта, которой у нас на счету ноль. Но есть более примитивная арифметика. Его голос стал тише, интимнее, он наклонился, и его губы оказались в опасной близости от ее уха. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло раковину, заставив ее непроизвольно содрогнуться всем телом. — Если ты разобьешь себе череп, твое место в «Вортексе» автоматически становится моим. Торренс не будет держать пустую кафедру в память о твоей безупречной дисциплине. Мне финансово и карьерно выгодно, чтобы ты осталась цела. Это достаточно железобетонный аргумент для твоего вычислительного центра? Черный, циничный, беспощадно логичный прагматизм. Он сработал там, где разбились бы любые призывы к партнерству или угрозы. Его слова не апеллировали к чувствам — они обращались к ее интеллекту, к ее собственной, гипертрофированной логике. Уголок ее рта, неконтролируемо, дрогнул. Что-то внутри, сжатое в ледяном тиске страха, дало трещину. Он не требовал веры в его благородство. Он предлагал холодный, взаимовыгодный расчет: его амбиции — гарантия ее физической целостности. В этой чудовищной простоте была удивительная свобода. Она закрыла глаза, отрезав себя от зрелища их двойного отражения в зеркале. Глубокий, дрожащий вдох. Длинный, сдавленный выдох. Она представила не падение. Она представила отпускание. Отпускание того стального стержня контроля, что проходил через все ее существо, был и панцирем, и клеткой. Она мысленно разжала пальцы, державшие этот стержень. — Хорошо, — произнесла она, глаза все еще закрыты. Голос звучал чужо, но твердо. — Делаем. — На счет. Раз… Она ощутила, как его тело за ее спиной изменило конфигурацию. Из расслабленной стойки оно превратилось в готовую, устойчивую конструкцию. Его ноги расставились шире, слегка согнулись в коленях. Его присутствие стало еще плотнее, сфокусированнее, превратилось в живую, дышащую сеть безопасности. — Два… Ее сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, паническими ударами в висках. Мышцы спины, ягодиц, ног дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, как струны, готовые лопнуть. Внизу живота сжалась ледяная пустота, смешанная с острым, щекочущим предвкушением. — Три! Она не подумала. Она отпустила. Ее тело рухнуло назад. Резко, полностью, с отказом от всякого мышечного тонуса. Голова откинулась, обнажив уязвимую дугу горла. Руки безвольно повисли. Она стала просто весом, массой, падающей в небытие. Мир опрокинулся с головокружительной скоростью. Потолок с его паутиной теней и грязными балками пронесся перед зажмуренными веками. И затем столкновение. Не с жестким, бездушным линолеумом, ожидающим боли. А с чем-то твердым, но живым, податливым, согретым изнутри. Его руки. Они поймали ее не с рывком, а с мощной, уверенной плавностью, гася инерцию падения всей своей силой. Одна рука под согнутыми коленями, его предплечье, твердое как сталь, уперлось ей в подколенные сухожилия. Другая под спиной, в районе лопаток. Но в последний миг для фиксации его кисть на той руке, что была под спиной, сместилась выше. И его ладонь — широкая, шершавая, обжигающе горячая — обхватила ее. Он обхватил ее прямо под грудью. Его пальцы, сильные и влажные от пота, впились в мягкую ткань топа, втиснувшись в узкое, интимное пространство между нижней кривой ее правой груди и реберной дугой. Хватка была плотной, почти грубой в своей функциональной необходимости, без тени нерешительности. Он держал ее на весу. Она зависла в воздухе, полностью преданная, отданная на милость его силы. Ее тело образовало изогнутую дугу, опирающуюся только на его руки. Голова была запрокинута, дыхание перехвачено в горле острым спазмом. Весь ее мир, все ее сознание сжалось до одной-единственной точки: до его ладони, сжимающей ее под грудью. До невероятной, шокирующей интимности этого захвата. Через тончайший слой технологичной ткани она чувствовала качество его прикосновения: шершавость кожи на подушечках пальцев, твердость суставов, сухую, концентрированную теплоту, которая прожигала ткань и достигала ее собственной плоти, оставляя на ней невидимый, но жгучий след. Она чувствовала, как ее собственная плоть, мягкая и упругая, подается под его хваткой, как под давлением. Он не поставил ее на ноги сразу. Он держал. Несколько секунд, которые в искаженном восприятии растянулись в вечность. Его дыхание было слышно прямо над ее лицом — ровное, глубокое, но с учащенным ритмом, выдававшим напряжение. Его глаза, янтарно-зеленые, с расширенными от концентрации зрачками, смотрели на ее лицо, искаженное шоком, растерянностью и медленно проникающим осознанием ситуации. Он чувствовал под своей ладонью бешеный, неистовый стук ее сердца. Бум-бум-бум. Часто, как африканские барабаны, отбивающие ритм чистого, животного страха… или чего-то иного, более древнего и опасного. — Вот видишь, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым, налитым густым, темным тембром, которого она раньше не слышала. — Целая и невредимая. Ни трещинки на ледяном фасаде. Он начал опускать ее. Медленно. Слишком медленно. Не просто вернув на землю. Он повернул ее в своих руках с невероятной, кошачьей легкостью, так что она оказалась лицом к нему, все еще поддерживаемая им, ее ноги лишь слегка касались пола. Когда ее стопы полностью обрели опору, его руки не убрались. Они скользнули. Правая рука, что была под коленями, медленно, почти ласкающе, проехала вдоль внешней стороны ее бедра, оставляя по коже, даже через лосины, след жгучего воспоминания. Левая же… Левая рука совершила путь. Она медленно, плавно, с невыносимой задержкой, двинулась от того места под грудью, где все еще пылал отпечаток. Она поползла по ее боку, чувствуя каждый изгиб ребер, впадину талии, и остановилась на самом гребне ее бедра, чуть ниже тазовой кости. Его пальцы впились в упругую плоть, обтянутую черной тканью, захватив ее снова, но теперь с иным, невербальным намерением. Они стояли так, притянутые невидимой силой, грудь к груди. Ее грудь, все еще ощущавшая жар его ладони, почти касалась его торса, обтянутого мокрой майкой. Его руки опоясывали ее, держа за бедра властно, интимно, без тени сомнения. Их лица были в сантиметрах. Она видела каждую деталь: поры на его смуглой коже, золотистые искорки в зеленовато-янтарных глазах, каплю пота, медленно скатившуюся по виску к белому шраму, темные, влажные ресницы. Она чувствовала его дыхание — теплый, влажный воздух, пахнущий мятной жвачкой, мужским дезодорантом и чем-то глубоким, чисто физиологическим, что было сутью его, Эйдана Риверы. Она не оттолкнула его. Ее руки, которые по всем канонам самообороны должны были вцепиться в его запястья, вырваться из этого двусмысленного плена, безвольно повисли по бокам, ладони раскрыты, пальцы слегка дрожали. Все ее тело, только что напряженное до предела страха, теперь казалось ватным, тяжелым, липким от странной, разливающейся по венам слабости. Внутри, в самом низу живота, сжался и тут же распустился горячий, влажный цветок стыда и желания. Там, где его ладонь лежала на ее бедре, пылал настоящий огонь, и этот жар струился вверх, к животу, и вниз, к тому самому пульсирующему центру. — Еще не вечер, — выдохнула она в узкое, заряженное пространство между их губами. Фраза задумывалась как угроза, как возвращение контроля, как ледяная отмашка. Но прозвучала она иначе. Приглушенно, с хрипотцой, как признание поражения. Как тихое, невольное обещание продолжения. Уголки его губ, полных и четко очерченных, дрогнули, наметив тень улыбки, которая не была ни насмешкой, ни торжеством. Это было что-то вроде… понимания. Его взгляд, тяжелый и пристальный, упал на ее губы — алые, слегка приоткрытые от учащенного дыхания, влажные. Он медленно, почти незаметно для постороннего глаза, наклонил голову еще чуть ближе. Расстояние между их ртами сократилось до миллиметров. Она почувствовала, как ее собственное дыхание замерло, как все мускулы тела приготовились не к отпору, а к чему-то невообразимому. И в эту самую секунду, когда воздух, казалось, загустел до состояния железа, дверь в зал с громким, пронзительным скрипом отворилась. Послышались голоса, пара студентов из секции фехтования, громко спорявших о забытой здесь маске. Хрупкая, натянутая до предела реальность момента разбилась о банальность внешнего мира с оглушительным, почти физически болезненным хрустом. Они отпрыгнули друг от друга синхронно, как два акробата, пойманные на месте преступления. Эйдан резко отвернулся, делая вид, что с необычайным вниманием изучает шнурок на своем кроссовке, его плечи были напряжены, шея покрылась свежим румянцем. Скарлетт схватилась за холодный металл станка, уткнувшись в него лбом, изображая внезапный приступ интереса к сварным швам, чувствуя, как огненная волна стыда и возбуждения заливает ее щеки, шею, грудь. Когда незваные свидетели, забрав свое, наконец ушли, хлопнув дверью, зал снова погрузился в тишину. Но это была уже не прежняя тишина ожидания. Это была тишина после. Насыщенная гулом невысказанных слов, воспоминанием о прикосновениях, взрывоопасным осадком того, что едва не произошло. Воздух пах теперь не только пылью и потом, но и их общим, горько-сладким, запретным возбуждением. — На сегодня… думаю, достаточно, — сказал Эйдан, не оборачиваясь, глядя куда-то в стену. Его голос был неестественно ровным, натянутым, как струна, готовая лопнуть. — Завтра… продолжим. Он, не глядя на нее, собрал свою бутылку и полотенце, и вышел, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Скарлетт осталась одна, прислонившись горящим лбом к прохладному, спасительному металлу станка. Ее тело, ее предательское, отзывчивое тело, помнило все. Свободное падение в небытие. Железную, неумолимую хватку его рук. Его ладонь под грудью — властную, грубую, оставившую на коже невидимый, но жгучий шрам. Его пальцы, впившиеся в ее бедро, заявляющие права. Их дыхание, смешавшееся в одном, пылающем сантиметре. И тот момент не-поцелуя, который ударил по нервам сильнее любого реального касания. Доверие оказалось не абстрактной концепцией. Оно было конкретным, как отпечаток его пальцев на ее коже, как слабость в коленях, как влажный жар, пульсирующий глубоко внутри. Как она теперь, после этого, сможет снова стать просто «айс-леди»? Как сможет восстановить свой ледяной фасад, когда весь ее лед только что растаял, превратился в пар от одного его прикосновения, от одного взгляда, от одного несостоявшегося поцелуя? Война за место в «Вортексе» внезапно превратилась в нечто неизмеримо более опасное и захватывающее — в войну за самообладание, где поражение грозило быть сладким и абсолютным.

***

Дни, последовавшие за тем первым, леденящим душу падением-доверием, сплелись в единый клубок из мышечной боли, солёного пота и молчаливого, всепоглощающего напряжения. Граница между отвращением и влечением истончилась до состояния паутины, и они оба постоянно запутывались в её невидимых нитях. Каждая тренировка превращалась в череду коротких, ярких вспышек — взрывных подхватов, стремительных вращений, моментов, когда их тела сливались в единый, дышащий механизм, — а затем наступали долгие, тягучие минуты, когда они, избегая взглядов, пытались отдышаться и загнать обратно в клетки ту странную, животную энергию, что рождалась в точке их соприкосновения. Сегодняшняя работа была адской. Они отрабатывали финальную связку после подбрасывания. Скарлетт должна была, взлетев на его руках, не просто рухнуть обратно, а в полёте совершить пол-оборота и застыть в статичной, идеальной позе на его опоре — воздушной «ласточке», где её тело, вытянутое в струну, должно было покоиться горизонтально на его ладонях. Это был акробатический кошмар, требующий слепого доверия и телесной памяти на грани экстрасенсорики. Подход был девятый. Воздух в зале стал непроходимо густым, им можно было резать ножом. Он был насыщен запахом — едкой магнезии, окисляющегося пота, пыли и чего-то ещё, тёплого и животного, что источали их перегретые тела. Солнце за высокими, грязными окнами клонилось к горизонту, окрашивая косые лучи в багрово-медные тона, которые, как раскалённые ножи, вонзались в полумрак, подсвечивая миллиарды пылинок, кружащих в столбах света. Скарлетт стояла, согнувшись пополам, упёршись ладонями в колени, её поза была позой полного истощения. Серая ткань топа насквозь промокла, тёмное, мокрое пятно расползалось между её лопатками, очерчивая хрупкие крылья костей. Дыхание вырывалось из её сдавленного горла короткими, хриплыми, надсадно-свистящими звуками, каждое ребро болезненно выпирало под кожей при вдохе. Её мышцы, все до единой, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, как у загнанной лошади, а в низу живота стояла тупая, ноющая тяжесть от перенапряжения. Эйдан застыл в паре метров от неё, его фигура в сгущающихся сумерках казалась вырезанной из тёмного гранита. Его чёрная майка без рукавов прилипла к торсу, как вторая кожа, откровенно обрисовывая каждый валик пресса, каждую межрёберную мышцу, твёрдые выпуклости грудных. Он вытирал лицо подолом футболки, и на мгновение обнажился плоский, смуглый живот с чётким рельефом кубиков, от которых вниз, под пояс треников, уходили тёмные, чёткие стрелы косых мышц. Его волосы, тёмные и вьющиеся у корней, были влажными, отдельные кудри прилипли ко лбу и вискам. — Десятый. Финишный, — прозвучал его голос, хриплый, лишённый какой-либо интонации, кроме чистой, выжатой усталости. Звук был грубым, как трение наждачной бумаги. — Выдави из себя всё. Последний рывок. Она лишь молча, с трудом, кивнула, не в силах разжать челюсти для слова. Её ноги горели огнём, каждая икроножная мышца, каждое бедро кричало о капитуляции. Она оттолкнулась от линолеума, сделав несколько шагов разбега — движения были тяжёлыми, пьяными, — и прыгнула в его ожидающие руки. Он поймал её за талию, его пальцы, горячие и влажные, впились в её бока, и с последним, рваным усилием подбросил вверх. В воздухе, в этом коротком миге невесомости, она собрала всю свою волю, все остатки дисциплины, совершила резкий поворот на сто восемьдесят градусов и вытянулась в идеальную, горизонтальную линию. Он поймал её падение, приняв вес на свои руки: одна под её животом, ладонь пришлась точно на низ, чуть выше лобковой кости, другая под бёдрами, его пальцы обхватили её чуть ниже ягодиц. Они замерли. Её тело, вытянутое в струну, было безупречно прямым, но он, державший его, чувствовал тончайшую, непрекращающуюся вибрацию. Дрожь предельной усталости, бег электрических импульсов по измотанным нервам. Она же чувствовала, как под ней дрожат его руки, мышцы предплечий напряжены до каменной твёрдости, но в этой твёрдости была предательская слабость на грани. Но они держали. Не потому, что могли. Потому, что должны были. Медленно, с невероятной, почти болезненной плавностью, он начал опускать её. Её ступни коснулись прохладного линолеума, но ноги тут же подкосились, не выдержав веса. Она не упала, она просто осела. Плавно, как подкошенный цветок, опустилась на пол, скрестив уставшие ноги, и уронила голову на колени. Тугой пучок её волос окончательно распался, и пряди платиновых, мокрых от пота волос прилипли к её шее и щекам, как серебряные морские водоросли. Эйдан постоял над ней несколько секунд, его грудь высоко поднималась при каждом тяжёлом вдохе. Потом, не говоря ни слова, он опустился рядом. Не касаясь её, но так близко, что тепло его плеча, его бедра ощущалось её кожей как отдельная, излучающая энергия сфера. Он потянулся к своей потрёпанной спортивной сумке, вытащил оттуда две бутылки с изотоником. Одну открутил одним резким движением и залпом осушил почти половину, запрокинув голову. В тусклом свете его горло работало, капли прозрачной жидкости стекали по напряжённым сухожилиям шеи, исчезая под мокрым краем майки. Затем он протянул вторую, запечатанную бутылку ей. Просто. Без взгляда. Без комментария. Рука с бутылкой повисла в пространстве между ними, как белый флаг в дыму после битвы. Она медленно, с усилием, подняла голову. Её лицо было раскрасневшимся, кожа горела, ресницы слиплись от солёного пота и, возможно, от чего-то другого. Она посмотрела на бутылку — обычный пластик, конденсат на стенках, — потом перевела взгляд на его профиль. Он не смотрел на неё. Уставился в какую-то точку на противоположной стене, его челюсть была сжата, в уголке рта залегла тень не то усталости, не то чего-то глубоко запрятанного. Она взяла бутылку. Их пальцы не соприкоснулись, но она ощутила лёгкое, остаточное тепло от его руки на пластике. Она открутила крышку и сделала маленький, осторожный глоток, потом ещё, уже больше, давая прохладной, чуть сладковатой жидкости затопить пересохшее горло. В зале стояла тишина. Но это была уже не враждебная тишина противостояния. Это была тишина совместного выживания, наполненная лишь постепенно утихающим, синхронизирующимся ритмом их дыхания. Где-то за окном, в реальном мире, проехала машина, и луч фар на мгновение, как вспышка, прорезал сумрак зала, скользнув по их неподвижным, притихшим фигурам, осветив капельки пота на её шее, мокрые волосы на его висках, пространство в десять сантиметров между их почти соприкасающимися плечами. — У тебя… получается, — сказал он наконец. Голос был тихим, приглушённым, словно слова пробивались сквозь толщу физической усталости и какой-то невысказанной тяжести. Она замерла с бутылкой у губ, её глаза широко раскрылись в полумраке. Это была не похвала. Это была не издёвка. Это была простая, чистая констатация факта. Первая нейтральная, почти… человеческая фраза за весь срок их адского знакомства. — Что именно? — спросила она так же тихо, не отрывая взгляда от профиля его скулы, от белого шрама, который сейчас казался не отметиной врага, а просто шрамом. — Падать, — ответил он, не меняя интонации. Голос был глухим, усталым. — Отключать контроль. Раньше ты не умела. Деревянная была. А сейчас… сдаёшься. Правильно. Она сделала ещё глоток, давая жидкости смыть внезапно нахлынувший, странный ком в горле. Ком, который был не от воды. — А ты… ловишь. Неплохо. Для уличного капоэйриста. Уголок его рта — этих полных, чётко очерченных губ, которые она уже представляла себе в сантиметре от своих, — дрогнул. Не в усмешку. В нечто утомлённое, почти что… человеческое. — Приходилось. У меня… сестра младшая. Вечный двигатель. Вечно куда-то лезла, срывалась. Падала. Воздух в зале сгустился ещё сильнее, но теперь по другой причине. Это была первая добровольно выданная, безоружная информация о нём самом. Не о сопернике. О человеке. Маленький, но невероятно весомый осколок его жизни за пределами этой пыльной арены, их взаимной ненависти и этого странного, магнитного напряжения. Она медленно, преодолевая сопротивление уставших мышц шеи, повернула к нему голову. В сгущающихся сумерках его профиль казался резче, трагичнее, бесконечно более реальным. Шрам был не меткой дикаря, а просто шрамом. — И ты её… ловил? — Старался, — кивнул он коротко, почти незаметно. Потом и он повернулся к ней. Их взгляды встретились в полумраке. В его глазах, этих янтарно-зелёных глубинах, не было привычного насмешливого или яростного огня. Была лишь глубокая, бездонная усталость. И что-то ещё. Что-то вроде… уязвимой, разоружённой открытости, которую она видела впервые за всё время. — Она… неугомонная. Вспышка. Как ты… в разбеге. Перед прыжком. Сравнение повисло в воздухе между ними. Не как оскорбление. Не как комплимент. Как точное, почти поэтичное наблюдение одного живого существа за другим. Она не нашла, что сказать. Она просто смотрела на него, и в этот момент в её сознании что-то безвозвратно перевернулось. «Дикарь Ривера», «уличный выскочка», «соперник» — эти ярлыки отслоились, как старая краска, и перед ней оказался просто парень. Парень с младшей сестрой, за которой он присматривал. Парень, который только что выложился до предела, чтобы поймать её в десятый раз. Парень, который сейчас сидел рядом, усталый и человечный, протянувший ей бутылку воды без единого колкого слова. И где-то глубоко в её груди, под слоями усталости и многолетнего льда, шевельнулось странное, щемящее тепло. Оно было опасным. Невыразимо опасным. Потому что врага можно ненавидеть, с соперником — бороться. А что делать с человеком, который увидел в тебе не конкурента, а «вспышку»? — Спасибо, — выдавила она наконец, слегка приподняв бутылку. Благодарность была за воду. Но висела в воздухе и за что-то другое. За эту минуту перемирия. За эту крошечную щель в стене между ними. Он кивнул, снова отводя взгляд, будто смущённый этой внезапной, немой близостью. Потом поднялся на ноги, его суставы хрустнули громко в тишине. — На сегодня хватит. Он собрал свои вещи, закинул пустую бутылку в сумку. У двери, уже почти растворившись в тени коридора, он обернулся. Она всё ещё сидела на полу, её силуэт в потоках багрового закатного света был хрупким и уставшим. — И, принцесса? — его голос вновь приобрёл лёгкий, узнаваемый оттенок. Но не злорадный. Скорее… предостерегающий. Игриво-суровый. Она подняла взгляд, бровь чуть приподнялась в немом вопросе. — Не привыкай, что я тут такой… сентиментальный, — сказал он, и в его глазах, теперь уже скрытых тенью, всё же мелькнула знакомая искра. Но это была не враждебность. Это было что-то более сложное, почти что дразнящее. — Завтра я снова буду тем заносчивым мудаком, которого ты терпеть не можешь. И он вышел, оставив дверь приоткрытой, впуская в зал прохладный воздух пустого коридора. Скарлетт осталась сидеть в почти полной темноте, сгущавшейся вокруг, как бархатный полог. Она смотрела на бутылку в своих руках, чувствуя, как прохлада конденсата на пластике смешивается с призрачным, воображаемым теплом от его руки. — Не привыкай, — прошептала она его слова в наступающую тишину, и её голос прозвучал странно хрупко. Но было уже поздно. Что-то фундаментальное сместилось в самой тектонике их противостояния. Химия изменилась. Вражеский лагерь оказался населён не чудовищами, а людьми. И его руки, эти самые руки, что сегодня держали её в самых интимных точках, оказывается, умели не только бросать и ловить в бою, но и подхватывать падающую сестру. И это знание — тихое, личное, опасное — было страшнее любой открытой вражды. Потому что ненавидеть просто. А что делать с этим странным, щемящим теплом в груди, с этим внезапным пониманием, что по ту сторону баррикады тоже бьётся человеческое сердце? Завтрашняя тренировка уже не могла быть прежней. Теперь между ними висело не только напряжение желания, но и призрак чего-то, что могло бы быть… другим. И от этого было не по себе. И безумно, предательски интересно.