ЛЕД И РИТМ

Подсобка стадиона была крошечной, заброшенной каморкой, отторгнутой временем и вниманием. Пахла она не просто пылью и старым деревом. Она воняла затхлостью, прогорклым льняным маслом для спортивных снарядов, вековой сыростью, просачивающейся из бетонных стен, и едкой пылью, которая стояла в воздухе видимым маревом в узких лучах света. Узкое, как гроб, помещение было забито под потолок шаткими полками, громоздившимися друг на друга, уставленными мячами, потерявшими упругость, свернутыми в кольца прыгалками, ящиками с какими-то ржавыми болтами. На стенах, покрашенных когда-то в грязно-желтый цвет, торчали гвозди и крюки, на которых висели сбитые в беспомощные комки вешалки с забытой чужой формой — выцветшие майки, растянутые шорты, призраки прошлых тренировок. Единственную лампочку под низким, закопченным потолком, обрамленным паутиной, никто не включал годами. Свет просачивался только из-под неплотно прикрытой двери в коридор — тусклая, пыльная полоса, разрезающая бархатную, почти осязаемую темноту на две неравные части. Эта полоса света лежала на полу, как лезвие, и в ней медленно кружились миллиарды пылинок, взметнутые их приходом. Дверь захлопнулась за ними с глухим, финальным стуком, который прокатился по каморке и уперся в стены, не найдя выхода. Звук был оглушительным в этой внезапно наступившей, давящей тишине. Они оказались заперты в полумраке, стоя так близко, что смешивались запахи их тел. Воздух, тяжелый и спертый, был наполнен не только этими запахами. Он был заряжен звуком их учащенным, несинхронным дыханием, свистящим в легких после бега, стуком двух сердец, которые, казалось, бились прямо здесь, в пространстве между их грудями, и тревожной, животной тишиной ожидания, которая гудела в ушах громче любого крика. Скарлетт первой сорвалась с места. Ее терпение, ее ледяной контроль, ее последние остатки разума рассыпались в тот момент, когда дверь отрезала их от внешнего мира. Она резко, почти прыжком, шагнула вперед. Ее руки, сильные, влажные от пота и дрожащие от невыносимого напряжения, впились в его грудь. Не ладонями, а согнутыми пальцами, когтями, вцепившимися в мокрую от пота ткань футболки. Она с силой, рожденной отчаянием и яростью, оттолкнула его назад. Его спина ударилась о торчащие вешалки на стене. Металл звякнул жалобно и испуганно, вся конструкция затряслась, угрожая рухнуть, осыпая их ржавой пылью, которая закружилась в полосе света, как микроскопические золотые искры. — Ты делал это специально, — выдохнула она. Голос был не ее. Низкий, хриплый, разодранный бегом и чем-то, что сидело глубже в горле. Ее лицо, освещенное снизу той самой полоской света с пола, было искажено тенями и внутренним огнем. Скулы казались острыми, как лезвия, глаза утонули в темных впадинах, но в их синеве плясали отраженные блики. — Каждый шаг… каждый толчок… Ты подпрыгивал нарочно. Ты… — она перевела дух, ее грудь, все еще скованная топиком, тяжело вздымалась, почти касаясь его. — Ты все чувствовал. И тебе понравилось. Его глаза, уже адаптировавшиеся к темноте, горели в полумраке, как два узких среза янтаря, в которых тлел уголь. Он не сопротивлялся, позволив ей прижать себя к стене, позволив ее рукам впиваться в себя. Его собственные руки повисли вдоль тела, но это не была поза покорности. Каждый мускул в его торсе, в его бедрах, в его шее был напряжен до предела, как у крупного хищника, замершего в момент перед смертельным броском. Напряжение исходило от него волнами, почти тепловыми. — Докажи, — бросил он вызов. Его губы, полные и влажные, растянулись в опасной, лишенной всякого веселья улыбке. Белые зубы мелькнули в темноте. — Докажи, что это плохо. Докажи, что тебе не понравилось, как твоя киска намокала на каждом моем шагу. Как она пульсировала. Как терлась о меня, жаждала трения. Я чувствовал это. Чувствовал каждую твою судорогу, принцесса. Грубость его слов, эта животная, неприкрытая констатация, была как удар хлыста по обнаженным нервам. Скарлетт вздрогнула, будто ее действительно ударили. Воздух вырвался из ее легких со свистом. Пощечина была не физической, но от нее по коже разлился жар, а в самой глубине, там, где он только что назвал, вспыхнуло сокрушительное, стыдное пламя согласия. Она не стала ничего доказывать словами. Слова были бессильны. Бессилен был и разум. Она схватила его за лицо. Ее пальцы, холодные и влажные, впились в горячие, твердые скулы, в жесткую щетину на его щеках. И потащила его губы к своим. Движение было не просьбой, не приглашением. Это был захват. Присвоение. Первый по-настоящему совместный поцелуй не был исследованием. Это было столкновение материков. Битва титанов. Их губы сошлись с такой силой, что зубы стукнулись, и в уголках рта появился солоноватый привкус, возможно, кровь, возможно, просто соль пота. В этом поцелуе смешались недели немой ненависти, дни тлеющего, отравляющего желания, ярость от бесчисленных унижений и потерь контроля, и дикое, неистовое, всепоглощающее облегчение от того, что наконец можно перестать бороться. Можно утонуть. Его рот был горячим, влажным. Ее губы, всегда такие сжатые, правильные, не допускающие фамильярности, теперь были мягкими, податливыми, жадными до него. Она открылась ему, как раскалывается скорлупа. И он ответил ей с той же яростью, той же необузданной силой. Его руки рванулись с места. Они обхватили ее голову, его пальцы, шершавые и сильные, вцепились в тугую, совершенную косу. Он распутывал ее косу, запутываясь сам в платиновых, шелковистых прядях, которые пахли дорогим шампунем и ее потом. Он притянул ее лицо еще ближе, если это было возможно, стирая последние миллиметры между ними. Языки встретились не в нежном танце, а в слепой, яростной схватке. Скользили, давили, отступали и наступали снова, забирая вкус, отдавая свой. Звуки, доносившиеся из их сомкнутых глоток, были низкими, первобытными: хриплые, прерывистые вздохи, приглушенные, заглушаемые друг другом стоны, влажное, непристойное чмоканье соединяющихся и разъединяющихся губ. Дыхание спуталось, стало одним, горячим, быстрым, отчаянным. Он оторвался от ее рта с рычанием, похожим на стон. Его губы, распухшие от поцелуя, перекинулись на ее щеку, на скулу, на виски, оставляя влажный, горячий след. Он спускался по линии ее челюсти к шее, к тому месту, где пульс бился, как сумасшедший, прямо под тонкой кожей. Его зубы, острые, слегка задели чувствительную кожу под мочкой уха. И она сломалась. Резкий, судорожный вдох вырвался из ее груди. Ее тело выгнулось дугой, инстинктивно прижимаясь к нему грудью, животом, бедрами. Через все слои одежды она почувствовала его ответ, эту твердую, мощную выпуклость в его шортах, упирающуюся ей в лобок. Это было подтверждение. Визуализация ее собственного желания. Его руки соскользнули с ее головы. Одной рукой он прижал ее бедра к своим, с силой, не оставляющей сомнений, ощущая через тонкие, мокрые лосины всю ее податливость, весь жар, исходящий от самого центра. Другой рукой он рванул вверх ее ветровку и топ. Ткань, мокрая от пота, сопротивлялась, зацепилась за ее грудь, но он был сильнее. Он задрал все вверх, к ее подмышкам, обнажив плоский, влажный от пота и покрытый мурашками живот, нижний край простого черного спортивного бра. Он не стал возиться с застежкой. Он просто резко, грубо, задрал и лифчик вверх, к ее ключицам, обнажив грудь. В полумраке, в пыльной полосе света, ее грудь казалась нереальной. Совершенно бледная, гладкая, как полированный мрамор, с безупречной, фарфоровой кожей. И на этом холодном фоне два темно-розовых, налитых кровью, твердых, как бусины, соска. Скарлетт была идеально, безупречно ухожена, ни единого лишнего волоска, только шелк и совершенство линий. Он замер на мгновение, и из его груди вырвался низкий, похожий на сдавленный рык, звук чистого, животного голода. Затем он опустил голову. Его рот, горячий и влажный, закрылся вокруг ее левого соска. Он не просто взял его в рот. Он завладел им. Зажал упругую плоть между губами и языком, и начал нежно, но с неумолимой настойчивостью теребить, покалывая самым кончиком языка самый чувствительный, нервный центр. Волна огненного, ослепляющего удовольствия ударила от соска прямиком в лоно, превратив ноги в вату, а разум в белый шум. Из ее горла вырвался крик, высокий, обрывающийся, непроизвольный, полный шокирующего, запретного наслаждения. Он тут же прикрыл ее рот своей широкой ладонью, грубо заглушая звук. Его губы не отпускали сосок, а его глаза, поднятые к ее лицу в полутьме, приказывали молчать. Она зажмурилась, ее веки задрожали, все тело содрогалось в мелкой, непрекращающейся дрожи, а ее крик превратился в сдавленный, горячий стон, потерявшийся в его волосах. Он перешел к другому соску, отдавая ему такое же безраздельное, разрушительное внимание, заставляя ее бедра непроизвольно, судорожно тереться о твердый, огромный бугор в его шортах, ища трения, давления, чего угодно, чтобы утихомирить бурю, которую он сам и разжег. — Эйдан… — ее голос, хриплый и разбитый, вырвался сквозь его пальцы как молитва и как проклятие. Он оторвался от ее груди с влажным, громким звуком. Его дыхание было горячим на ее мокрой, сверкающей в полумраке коже. Его рука, та, что была у ее рта, скользнула вниз. Медленно. Смертельно медленно. Она чувствовала, как шершавые подушечки его пальцев прочерчивают огненную дорожку по ее шее, по хрупкой ключице, обходят стороной влажную, чувствительную грудь, скользят по плоскому, трепещущему животу. Каждое микро-движение было пыткой и обещанием. Он не спешил, как будто намечая карту территории, которую собирался завоевать. Его пальцы остановились, упершись в тугую, мокрую от пота резинку ее лосин. Он посмотрел ей в глаза. Его взгляд в полутьме был серьезным, вопрошающим, но не сомневающимся. Он искал не разрешения, а окончательного подтверждения. Последнего кивка. В ее взгляде, утонувшем в тени и отраженном свете, в расширенных зрачках, в дрожании нижней губы, он увидел все, что нужно было увидеть. Не сопротивление. Не страх. Голод. Такой же дикий, всепоглощающий, как его собственный. Одним резким, решительным движением он засунул пальцы под резинку ее лосин и тонких спортивных трусов. Ткань, мокрая и липкая, поддалась с тихим шуршанием. Он рванул ее вниз, насколько позволяла стесняющая пространство одежда сверху до середины бедер. Прохладный, затхлый воздух подсобки с пылью и запахом ржавчины обжег ее обнаженную кожу, но это ощущение было мгновенным и тут же перекрылось жаром его приближающейся ладони, и собственным, гораздо более сильным жаром, идущим изнутри. Он не стал искать, не стал ласкать предварительно. Его пальцы, уверенные, требовательные, знающие, сразу нашли то, что искали. Гладкую, выбритую начисто, шелковистую кожу. А под ней горячую, трепещущую, пульсирующую щель, уже насквозь мокрую от ее возбуждения, готовую, распахнутую. Он провел одним пальцем, средним, по всей ее длине от выпуклого, набухшего, невероятно чувствительного клитора к самому входу во влагалище, собирая густой, прозрачный сок, который обильно сочился из нее. Движение было медленным, оценивающим, наслаждающимся. Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее ноги ослабели настолько, что она едва устояла, и вцепилась в его плечи, ее ногти впились в мокрую ткань футболки, доставая до кожи под ней. Ее голова откинулась назад, обнажая длинную линию горла. — Боже… — прохрипел он, и в его голосе было дикое, хищное торжество, смешанное с почти благоговейным изумлением. — Ты вся мокрая... И он ввел один палец внутрь. Ее внутренние мышцы, горячие и бархатистые, сжались вокруг него, приняв, обхватив. Она была тугой и невероятно влажной, обжигающе горячей изнутри. Скарлетт вскрикнула коротко, резко, закусив губу, чтобы не выдать всей глубины этого пронзительного, сладкого вторжения. Он начал двигать пальцем. Медленно сначала, исследуя глубину, изгибы, находя ту самую чувствительную, волшебную точку на передней стенке. Когда он нашел ее, он не прошелся мимо. Он прижался к ней подушечкой своего пальца, надавил. — Вот здесь? — спросил он. Его голос был соблазнительным, хриплым шепотом прямо в ее ухо, пока его палец продолжал свое мерзкое, прекрасное дело внутри нее. Его дыхание обжигало мочку уха. Она могла только кивнуть, беззвучно, ее голова упала ему на плечо. Слова были невозможны. Мысли немыслимы. Существовало только это: темнота, его запах, его палец внутри и нарастающая, сокрушительная буря в ее животе. Он добавил второй палец. Растягивая ее, заполняя еще больше. Ее внутренние мышцы судорожно, протестующе сжались, но тут же приняли новый объем, адаптировались. Его пальцы двигались теперь быстрее, глубже, с отвратительной, божественной точностью, стимулируя ее изнутри, в то время как его большой палец нашел ее клитор снаружи — тот самый, набухший и невероятно чувствительный узел желания — и начал описывать над ним мелкие, быстрые, неумолимые круги. Это было слишком. Слишком много, слишком скоро, слишком грубо, слишком откровенно и слишком… идеально. Все напряжение последних недель — ненависть, конкуренция, подавленные взгляды, накал совместных тренировок, ярость от его близости и невыносимое влечение к ней — все это сконцентрировалось в одном месте, под его пальцами, внутри нее. Волна нарастала в ее животе, горячая, тяжелая, неотвратимая, как прилив. Она копилась с каждым движением его руки, с каждым его хриплым вздохом у ее уха, с каждым биением его сердца, которое она чувствовала всем телом. — Я… я сейчас… — она задыхалась, слова выходили обрывками. Ее ногти впивались в его плечи так, что, казалось, проткнут ткань и кожу. Все ее тело напряглось, как струна, готовая лопнуть. — Кончай, — приказал он. Голос был жестким, властным, не допускающим возражений. В нем не было нежности. Была требовательность триумфатора. — Кончай на моих пальцах, Скарлетт. Его слова, эта прямая, грубая команда, стали последним спусковым крючком, тем финальным щелчком, который сорвал все предохранители. Оргазм нахлынул на нее не волной. Это был взрыв. Бесшумный, сокрушительный взрыв изнутри, который вырвал из ее горла сдавленный, хриплый, бесконечный крик. Она тщетно пыталась подавить его, уткнувшись лицом в его мокрую от пота шею, но звук вырывался, давясь в ткани его футболки. Ее тело выгнулось в неестественной, прекрасной дуге, оторвавшись от стены, ее влагалище судорожно, ритмично сжалось вокруг его пальцев, выжимая из себя потоки горячей влаги, которая залила его руку, ее бедра, внутреннюю поверхность спущенных лосин. Конвульсии били через нее, долгие, изнурительные волны, которые выбивали из нее все остатки сил, мысли, достоинства. Она не помнила своего имени. Помнила только его и то, как он, причинявший ей эту сладкую пытку, был теперь единственной опорой в рушащемся мире. Он держал ее, пока она трепетала в его руках, его пальцы внутри нее замедлили движение, но не вышли, позволяя ей допить каждую последнюю, сладкую и горькую каплю этого запретного, совершенного наслаждения. Он был свидетелем ее падения. И ее палачом. И ее спасителем Конвульсии постепенно стихли, перейдя в мелкую, изнурительную дрожь. Скарлетт обмякла на нем, ее тело стало тяжелым и безвольным, как тряпичная кукла. Дыхание вырывалось из ее груди короткими, прерывистыми рыданиями, больше похожими на всхлипы после плача. Веки были влажными от пота, от сдерживаемых слез или от простого физического истощения, она сама не знала. Мир сузился до ощущений: липкий пот на коже, грубая ткань его футболки под щекой, влажное пятно между ее бедер и… его рука. Медленно, почти нежно, он вынул пальцы из ее влагалища. Звук был влажным, непристойно громким в наступившей после бури тишине. Она почувствовала пустоту, физическую и странно метафизическую, и слабое, стыдное сожаление, что это закончилось. Он держал ее еще секунду, давая ногам окрепнуть, потом осторожно отвел от себя, чтобы посмотреть ей в лицо. Ее лицо было разбитым. Платина волос выбилась из разрушенной косы и прилипла ко лбу и вискам. Губы, распухшие и яркие от поцелуев, были слегка приоткрыты. Глаза, сине-стальные, смотрели сквозь него, в какую-то внутреннюю пустоту, но когда он поймал ее взгляд, в них вспыхнула тень осознания и стыда. Глубокого, пронизывающего стыда. Он не сказал ничего. Медленно поднес свою правую руку к полосе света, падающей из-под двери. Его пальцы, сильные и смуглые, были покрыты блестящей, прозрачной слизью. Ее сок. Доказательство. Он разглядывал их с каменным, нечитаемым выражением лица, поворачивая руку так, чтобы свет играл на влажной пленке. Потом, не сводя с нее темных, горящих глаз, медленно поднес пальцы ко рту. Скарлетт замерла, забыв дышать. Он облизал указательный палец, потом средний, медленно, с демонстративной, почти оскорбительной тщательностью. Его взгляд при этом буравил ее, фиксируя каждую реакцию — расширение зрачков, легкую дрожь в веках, бессознательное движение языка по ее собственной пересохшей губе. Выражение его лица было первобытным, хищным, удовлетворенным. Он попробовал ее. И ему понравилось. — Сладкая, — произнес он хрипло, и это одно слово прозвучало в тишине как приговор и как самая развратная похвала. Он вытер остатки влаги о свои темно-серые шорты, оставив темное, мокрое пятно на дорогой ткани. Жест был намеренно грубым, оскверняющим ее подарок, и в то же время интимным — он стирал следы ее тела о то, что она ему подарила. Затем его руки снова обхватили ее, но теперь уже с практичной целью помочь ей выпрямиться, поддержать дрожащие, непослушные ноги. Он наклонился, подтянул ее лосины и трусы обратно на бедра, поправил скомканный топ и бра, застегнул ветровку. Движения были быстрыми, эффективными, без тени нежности, но и без прежней агрессии. Как у солдата, оказывающего помощь товарищу после боя. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание постепенно выравнивалось, смешиваясь в узком пространстве между лицами. В воздухе висел густой, непроветриваемый коктейль запахов: пот, секс, пыль, ржавчина. Запах их общего греха. Запах новой реальности. — Мы… мы не должны были, — прошептала она наконец. Голос был слабым, хриплым, лишенным всякой убежденности. Это были слова, которые нужно было произнести. Пустая формальность. Ее руки все еще держались за его плечи, пальцы вцепились в мокрую ткань, не желая отпускать опору. Он откинул голову, чтобы посмотреть на нее. Его лицо было серьезным, усталым. Под глазами легли темные тени, щетина на щеках казалась гуще в полумраке. Но в его глазах, тех самых янтарно-зеленых глазах, что так часто смотрели на нее с ненавистью, не было ни капли сожаления. Только та же тяжелая, обжигающая, всепоглощающая ясность, что и у нее в животе. Ясность случившегося. — Уже должны, — сказал он тихо, но твердо. — Слишком поздно для «не должны». Но я не жалею. Ни на секунду. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее разбитому лицу, по распухшим губам. — А ты? Она посмотрела на него. На его распухшие от ее поцелуев губы, на его темные, взъерошенные волосы, на следы от ее ногтей на шее, которые уже начинали краснеть. Она вспомнила не только что было здесь. Она вспомнила его смех, вибрирующий у нее в спине во время бега. Его пальцы, владевшие ее телом с такой уверенностью. Его вкус у себя на губах. Вспомнила сокрушительную волну освобождения, когда контроль наконец рухнул. И вспомнила его глаза, смотревшие на нее в момент ее падения не с насмешкой, а с торжествующим пониманием. Она молча, медленно, покачала головой. — Нет. Это слово, тихое, но четкое, было всем, что нужно было сказать. Оно повисло в воздухе, скрепив их молчаливое соглашение. Он кивнул, как будто этого и ожидал. Затем осторожно, будто имея дело с чем-то хрупким, что он сам только что разбил, разжал ее пальцы на своих плечах. — Нужно идти. Кто-то может прийти. Она кивнула, машинально поправила волосы, хотя это было бессмысленно. Ее отражение в любом зеркале сейчас было бы ужасающим. Они вышли из подсобки по одному, с интервалом в несколько минут, как в плохом шпионском романе. Скарлетт первой, выскользнув в пустой коридор и направившись к женской душевой, не оглядываясь. Эйдан вышел позже, его шаги были тяжелыми, но уверенными. Под ледяными струями душа Скарлетт тщетно пыталась смыть с себя не только пот и запах его кожи, но и ощущение его пальцев внутри, вкус его пота на своем языке, память о его взгляде, когда он облизывал ее сок со своих пальцев. Вода была холодной, но ее тело все еще горело изнутри. Она смотрела на белую кафельную стену и видела не ее, а его лицо в полутьме. Стыд был все еще там, острый и жгучий. Но под ним, как фундамент под пеплом, лежало что-то другое. Ощущение завершенности. Разрушенной преграды. И страшное, неизбежное знание: назад пути нет. Завтра они снова увидятся в зале №3. И все будет иначе. Всегда. Она вышла из душа, завернулась в жесткое, казенное полотенце и встретила свое отражение в потускневшем зеркале над раковиной. Глаза были чуть припухшими, но синими и ясными. На шее, чуть ниже уха, краснел небольшой синяк — след его зубов. Она дотронулась до него кончиками пальцев. Не чтобы стереть. Чтобы почувствовать. Потом надела чистую одежду из сумки, собрала вещи и вышла на улицу, где уже вовсю светило солнце, разгоняя утренний туман. Мир снаружи был ярким, шумным и нормальным. Но она была уже не той. И он тоже. Они перешли черту. И от этой мысли, стоя на солнце, Скарлетт Прескотт почувствовала холодок страха, который тут же был смыт волной того же темного, опасного предвкушения, что читалось во взгляде Эйдана. Игра изменилась. Навсегда.