ЛЕД И РИТМ

Главный холл «Уингейта» претерпел очередную метаморфозу. Из строгого, аскетичного пространства с лестницами и бетонными стенами он превратился в подобие светского салона. Уборщики скрыли все следы спортивной функциональности под тяжелыми бархатными драпировями тёмно-синего, почти чернильного цвета. С потолка свисали хрустальные люстры, отбрасывавшие на стены и полы дрожащие блики, похожие на свет, играющий на дне глубокого озера. В воздухе, очищенном от запаха пота и мазей, витал густой коктейль ароматов: дорогие духи, воск от свечей в массивных канделябрах, дым сигар из отдельной, застеклённой курительной комнаты и сладковатая, пьянящая нота шампанского, которое лилось рекой из серебряных вёдер, расставленных по всему периметру. Толпа здесь была иной, чем днём. Более сдержанной, но не менее напряжённой. Спортивные костюмы сменились вечерними нарядами. Мужчины в тёмных, идеально сидящих костюмах, женщины в платьях, которые были шедеврами портновского искусства, открывающими ровно столько, чтобы заинтриговать, и скрывающими всё, что могло бы выдать слабость. Здесь были не только спонсоры и администрация «Уингейта». Сюда съехались участники «Вортекса» с других курсов, даже с других университетов-партнёров. Зрелые, уверенные в себе атлеты с проницательными, оценивающими взглядами. Это был настоящий зверинец высшей лиги, и Скарлетт с Эйданом только что в него впустили. Она стояла у высокой колонны, обёрнутой тканью, и чувствовала, как её новое платье — тёмно-синее, из тяжёлого, переливающегося шёлка — обволакивает тело второй кожей. Вырез был действительно глубоким, открывающим верх груди и ключицы, делая её шею длинной и уязвимой, как стебель цветка. Ткань облегала её талию, а затем расходилась мягкими складками, скрывающими разрез на бедре, через который при каждом шаге мелькала полоска безупречно бледной кожи. Она была красива. Это была не броня на сегодня. И когда она увидела его, подходящего сквозь толпу, её броня дала микротрещину от изумления. Эйдан Ривера в костюме. Настоящем, тёмно-сером, трёхчастном костюме, который сидел на нём не как на мальчике, впервые нарядившемся на выпускной, а как на хищнике, временно сменившем шкуру. Ткань, казалось, срослась с его широкими плечами, обрисовывая мощный треугольник торса, и плавно сужалась к узкой талии. Рубашка была белоснежной, галстук тёмно-бордовым, простым узлом. Он подошёл к ней, и его янтарно-зелёные глаза, обычно такие острые и яростные, сейчас светились тихим, насмешливым огнём. Он окинул её взглядом, медленный, оценивающий взгляд, от макушки с её собранными в изящную, небрежную причёску платиновыми волосами до кончиков туфель-лодочек. В его взгляде не было недоумения от её красоты, было признание. И одобрение. — А ты думала, я только в спортивках могу гонять? — произнёс он, его голос был тихим, но отчётливым в общем гуле. Уголки его губ дрогнули в той самой, дерзкой полуулыбке, которая сводила её с ума. Скарлетт рассмеялась. Звук был тихим, сдержанным, но искренним. Она позволила себе это, позволила расслабить на миг мускулы лица, сжатые в светской улыбке. — Признаюсь, были сомнения, — сказала она, её глаза блестели. — Но вынуждена признать, тебе идёт. Опасно идёт. — Опасно — это моё второе имя, принцесса, — парировал он, делая шаг ближе. Запах от него был другим, каким-то свежим, древесным одеколоном, смешанным с его собственной, неуловимой мужской эссенцией. Он взял у неё из рук пустой бокал и передал проходившему официанту, взял два новых, наполненных золотистой жидкостью. Протянул один ей. Их пальцы соприкоснулись, и даже через холодное стекло пробежала искра. — За нас, — сказал он просто, и в его глазах было то же, что и в её — усталое, головокружительное счастье от победы и лёгкое, предвкушающее отвращение от предстоящего спектакля. Они чокнулись. Звон хрусталя был чистым и ясным. И они погрузились в игру. Вечер стал для них чередой однотипных, но необходимых ритуалов. К ним подходили. Много. Спонсоры с дежурными комплиментами и намёками на «интересные предложения». Старшие участники «Вортекса», которые оценивали не их красоту или костюмы, а саму их суть как новых, потенциально опасных конкурентов внутри стаи. Тренеры из других программ с вопросами об их методике. Они стояли рядом, плечом к плечу, отвечая синхронно, дополняя друг друга. Скарлетт говорила гладкими, дипломатичными фразами, Эйдан добавлял лаконичные, грубоватые, но попадающие в точку замечания. Они были идеальным дуэтом и здесь — она, холодная и безупречная грань, он, твёрдая и опасная сердцевина. Ток, всегда бегавший между ними, теперь приглушился до низкого, постоянного гула под кожей. Он проявлялся не в открытых взглядах, а в том, как её плечо, казалось, само собой тянулось к его плечу. В том, как его ладонь, подавая ей бокал, на секунду задерживалась на её пальцах. Это было не напряжение, это было присутствие. Густое, живое, не требующее выхода, потому что его выходом было уже само это шествие сквозь толпу плечом к плечу, двумя частями одного целого, которое теперь, наконец, перестало разрываться изнутри Они скучали. Под масками вежливости их души рвались на волю, к простому, понятному соперничеству на мате, к яростным спорам, к тем горячим, лишённым условностей прикосновениям, что были их истинным языком. Но они играли, потому что Торренс был прав. Каждое рукопожатие, каждый обмен визитками, каждый внимательный взгляд мог стать кирпичиком в фундаменте их будущей карьеры.

***

Они нашли относительно тихий угол у огромного, задрапированного окна, выходившего на ночной кампус. Шум отступил, превратившись в приглушённый гул. — Ещё час, — вздохнул Эйдан, сняв пиджак и перекинув его через руку. Его рубашка натянулась на груди, обрисовывая рельеф. — И я задушу себя этим галстуком, — он потянул пальцем за галстук. — Да, здесь очень скучно, — согласилась Скарлет. — По скорее бы снять с себя это платье, не могу дышать Он обвел её взглядом, потом медленно поднял его по её телу к лицу. В его глазах вспыхнул знакомый, тёмный, голодный огонь, который не имел ничего общего с шампанским или светской беседой. — Хочешь, чтобы я его снял? — спросил он, и его голос стал низким, интимным, предназначенным только для неё. Она закусила губу, чувствуя, как по её внутренней поверхности бедра пробежала тёплая, предательская волна. — Если только дашь снять с себя этот костюм, — прошептала она в ответ. Он ухмыльнулся, широко, по-настоящему, и в этой ухмылке было больше обещаний, чем во всех речах спонсоров, вместе взятых. В этот момент к ним подошла ещё одна пара — высокий, седовласый мужчина с лицом полководца и его жена, элегантная, как фарфоровая статуэтка. Начинался новый раунд. Они обменялись едва заметным взглядом сообщников, уставших, но не сломленных, и снова включили свои маски. Но теперь они знали, что в конце этого спектакля, за пределами этого зала с шампанским и бархатом, их ждёт нечто настоящее. Тот угол у окна, куда они отступили, был временной передышкой. Но даже в этой передышке между ними висела незримая нить накала. Они стояли, разделённые сантиметрами и тоннами невысказанного желания, когда сквозь приглушённый гам прорезались другие голоса — знакомые, живые, лишённые фальшивой светской сладости. — Ну что, звёзды «Вортекса», нашли где от блеска своих нимбов спрятаться? Хлоя вынырнула из толпы, как акула из тёмной воды. Её чёрное каре, идеально ровное и острое, блестело в свете люстр. На ней было короткое платье-футляр алого цвета. Оно обтягивало её узкие бёдра и упругую грудь с дерзкой откровенностью. Её глаза, подведённые чёрным, блестели знакомым ехидством и неподдельной радостью. А за её плечом, затмевая собой часть оконного проёма, возник Маркус. Он казался исполином даже среди этой рослой толпы. Его тёмная кожа отливала глубоким, тёплым бархатом под мягким светом. Он был в дорогом, но расслабленном тёмно-бордовом пиджаке поверх чёрной водолазки, которая лишь подчёркивала мощь его груди и плеч. Его волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, сегодня были распущены — дреды обрамляли спокойное, улыбчивое лицо. В его карих глазах светилось искреннее, огромное удовольствие. Воздух вокруг них сразу изменился. Давящая атмосфера светской игры рассеялась, уступив место чему-то простому и тёплому. Скарлетт почувствовала, как непроизвольная, настоящая улыбка тронула её губы. Эйдан рядом с ней расслабил плечи, и его лицо, только что напряжённое под маской вежливости, смягчилось. — Вы где пропадали? — Скарлетт сделала шаг навстречу, и Хлоя обняла её с такой силой, что захрустел шёлк. — Пропадали? Мы на лучших местах были! — Хлоя отстранилась, её глаза сверкали. — Сверху, на галёрке. Такой вид, мать вашу! Когда ты у него на ладонях выгнулась, а он на тебя смотрел так, будто готов был прямо там, на матах, тебя… — она заговорщицки подмигнула, не договаривая, но смысл висел в воздухе густым, сладким и неприличным намёком. Маркус тем временем обхватил Эйдана в медвежьих объятьях, похлопал его по спине так, что тот слегка качнулся. — Братан! — голос Маркуса был низким, бархатным, как звук контрабаса. — Я знал, что у тебя получится. Но то, что вы там устроили… это было не про спорт. Это было про искусство. До сих пор мурашки. Эйдан фыркнул, но в его глазах читалось удовольствие от похвалы друга. — Я до сих пор в шоке, — сказала Хлоя, взяв со столика два бокала и протянув один Маркусу. — Вы их всех на лопатки положили. Все четверо наконец образовали тесный, свой круг. Звуки отошли на второй план, превратившись в фон для их разговора. Скарлетт впервые за вечер позволила себе полностью расслабить спину, прислонившись плечом к холодному стеклу окна. Она наблюдала, как Эйдан и Маркус оживлённо обсуждают какой-то технический момент их номера, жестикулируя. Как Хлоя, притулившись к Маркусу, время от времени вставляла едкие комментарии, от которых тот лишь добродушно покачивал головой. Именно тогда Скарлетт заметила деталь. Небольшую, но говорящую. Рука Маркуса лежала на пояснице Хлои не как у приятеля. А Хлоя, эта вечная скептичка, позволяла ему это, более того, её тело, обычно такое колючее и независимое, слегка изгибалось в эту сторону, ища точку опоры. Их взгляды иногда пересекались, не такие яростные и заряженные, как у неё с Эйданом, но наполненные тёплым, почти домашним пониманием и… удовольствием от присутствия друг друга. Эйдан, похоже, заметил то же самое. Его взгляд скользнул с лица друга на его руку на талии Хлои, потом на самк Хлою, и его губы растянулись в медленной, понимающей ухмылке. — Что-то изменилось в атмосфере, — произнёс он, его голос приобрёл лёгкий, подкалывающий оттенок. Он облокотился о колонну, скрестив руки на груди, и его глаза, янтарные и хищные, перешли с Маркуса на Хлою. — Или это мне кажется? Маркус лишь шире улыбнулся, его белые зубы ярко сверкнули на тёмном лице. Он не стал ничего отрицать. Просто поднял бокал, как бы предлагая тост. Хлоя же подняла подбородок с привычным вызовом, но в её глазах, под слоем чёрной подводки, мелькнуло что-то неуверенное, почти… смущённое. Редчайшее для неё состояние. — Смотрели на вас двоих, — парировала она, глядя на Скарлетт и Эйдана. — И как-то само собой… решили, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на дурацкие игры. Правда, Марки? — Правда, — просто подтвердил Маркус, его бархатный голос звучал твёрдо. Его рука на её талии слегка сжала её. — Хотя, если честно, она меня до сих пор гоняет. Но уже не так сильно. Скарлетт рассмеялась. Звук был чистым, счастливым, и она не пыталась его сдержать. Она посмотрела на Хлою, которая теперь стояла, прижавшись к огромному, спокойному Маркусу, и в её взгляде читалась странная смесь из прежнего ехидства и новой, тихой нежности. — Поздравляю, — сказала Скарлетт искренне, и её голос был тёплым. — Вы… отличная пара. — Да уж, громадина и шило, — добавил Эйдан, его ухмылка стала ещё шире. Он поднял свой почти пустой бокал. — За вас. Чтобы ты, Маркус, её хоть иногда контролировать мог. А ты, Хлоя, чтобы не съела его совсем. — Попробую, — с деланной кротостью сказала Хлоя, но её губы дрогнули в улыбке. Они чокнулись. Четыре бокала сошлись в центре их маленького круга с тихим, но звонким «чок». В этот момент, среди чужих людей, поддельных улыбок и фальшивого блеска, они были островом подлинности. Две пары. Два союза, рождённых в огне «Уингейта», но таких разных. Один — взрывной, из бушующих стихий, высекающий искры от каждого соприкосновения. Другой — прочный, спокойный, как скала, обросшая ярким, ядовитым, но прекрасным плющом. И в глазах Эйдана, когда они встретились со взглядом Скарлетт над краем бокала, она прочитала то же самое. Сравнение. Их история была не про спокойствие. Она была про ураган. И этот ураган, наконец переставший крушить всё вокруг, теперь бушевал внутри, требуя выхода. Скоро. Очень скоро. Приём превратился в фантомную бесконечность, казалось, он длился вечность, хотя стрелки часов едва преодолели ещё один мучительный час. Бархат, хрусталь и сладковатый запах шампанского начали вызывать физическое отвращение. Шутки Маркуса и ядовитые комментарии Хлои на время стали спасательным кругом, но и друзья, почувствовав усталость в их глазах, вскоре растворились в толпе — Маркус с лёгким подмигиванием, Хлоя с красноречивым жестом «валите отсюда, пока не задохнулись». Идея созрела одновременно, без слов. Скарлетт встретила взгляд Эйдана поверх плеча очередного важного спонсора с лицом, похожим на размягшееся тесто. В его янтарных глазах она прочла ту же мысль — острую, нетерпеливую, как голод. Бежать. Не уйти. Не удалиться. Бежать. Сорваться с цепи этого золотого цирка. Он кивнул почти незаметно. Она ответила лёгким движением ресниц. Ещё десять минут светской пытки, улыбок, кивков, обещаний «обязательно связаться». И вот они уже скользят вдоль стен, минуя группы гостей, к чёрному, ничем не примечательному выходу для обслуживающего персонала. Дверь захлопнулась за ними, отсекая мир бархата и лжи. Их встретила плоская, бетонная тишина служебного коридора, пахнущая моющими средствами и сыростью. И свобода. Она ударила в лёгкие, резкая и холодная, как удар хлыста. Следующая дверь вывела их на ночную набережную. Шум бала сменился другим, живым, глубоким гулом спящего города. Воздух был влажным, прохладным, несущим с реки запах мокрых камней, водорослей и далёкого дыма. Луна, бледная и неполная, висела в разорванных облаках, роняя на чёрную воду рваные серебряные блики. Скарлетт остановилась на каменных плитах, задрала подол платья и, не задумываясь, согнулась, чтобы снять каблуки. Её движения были стремительными, почти яростными — словно она сбрасывала не обувь, а последние оковы вечера. Она выпрямилась, держа изящные лодочки в одной руке, подол тяжёлого шёлка — в другой. Босые ноги коснулись холодного, шершавого камня. Она вздохнула, долго, глубоко, чувствуя, как лёд в груди тает, уступая место чему-то живому и дикому. — Дай, — сказал Эйдан, его голос в ночной тишине звучал грубовато и невероятно родно. Она протянула ему туфли. Его пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись её ладони, и снова та самая искра, но теперь ей не мешал шум толпы. Он взял каблуки, держа их за задники, как трофеи какой-то странной, интимной охоты. — Пойдём, — сказала она не ему, а ночи, и сделала первый шаг по набережной. Она шла впереди. Босиком, ощущая каждой клеткой стопы холод и фактуру камня, неровности, крошки. Ветер с реки, игривый и прохладный, трепал её платиновые волосы, выбившиеся из сложной причёски, шуршал тяжёлыми складками её тёмно-синего платья, облепляя ткань к телу, а потом отрывая, обнажая на мгновение линию бедра в разрезе. Она была похожа на нимфу, сбежавшую из позолоченной клетки, — бледная, почти светящаяся в полумраке, с развевающимися, как знамя, волосами. Эйдан шёл следом, в двух шагах. Он сбросил пиджак, перекинул его через плечо, галстук болтался расстёгнутым. В его руках болтались её каблуки, абсурдный, хрупкий символ всего того, от чего они сбежали. И его взгляд… Его взгляд был прикован к ней. Не к её ногам, мелькавшим из-под подола. Не к оголённому бедру. К ней. К тому, как ветер рисует невидимые пальцы в её волосах. К тому, как тень от ресниц ложится на её щёку, когда она смотрит на воду. К игре света и тени на её губах, которые то складывались в улыбку, то приоткрывались, чтобы вдохнуть ночной воздух. Они говорили. Сначала о дурацких спонсорах. Она передразнивала одного, с голосом, похожим на сипение проколотой шины. Он фыркнул, коротко и глухо, и добавил свою колкость про другого, чьё рукопожатие было «как держать медузу». Они смеялись тихо, сдержанно, но смех был настоящим, рвущимся из живота, очищающим. Потом речь зашла о Торренсе. О его «гениальной проверке». — Чёртов манипулятор, — проворчал Эйдан, но без прежней ярости. Скорее с каким-то странным, невольным уважением к изощрённости удара. — Подстроил всё. Как шахматную партию. — И поставил нам шах и мат, выведя в финал, — закончила мысль Скарлетт. Она обернулась к нему, идя задом наперёд, её глаза в полумраке были огромными и синими, как два осколка ночного неба. — Мы были его пешками, но пешками, которые превратились в ферзей. — Королеву, — поправил он тихо, и в его голосе прозвучала не шутка, а констатация. Она была королевой. Его королевой. И он… Он был чем? Чем-то большим. Именно в этот момент, глядя на её профиль, на то, как луна выхватывает из темноты чистую линию её скулы, до него это и дошло. Волна осознания, тихая и сокрушительная, как прилив. Это было уже не то. Не та животная, слепая страсть, что бросала их друг на друга в пустых аудиториях и воровала дыхание в спортзале. Та страсть была как лесной пожар — яркая, пожирающая, оставляющая после себя пепелище. То, что он чувствовал сейчас, глядя, как она идёт босиком по ночным камням, смеётся над дурацкими спонсорами и доверяет ему свои каблуки… это было глубже. Тайнее. Манящее иначе. Это было желание не просто обладать. Это было желание знать. Знать каждую её мысль, каждую тень на её лице, каждый повод для улыбки. Хотеть не просто её тело в пылу борьбы, а её усталую улыбку вот здесь, на холодном ветру. Хотеть быть не просто тем, кто её ловит на мате, а тем, кто идёт за ней следом в ночи, держа её хрупкие каблуки, готовый пройти так хоть до самого горизонта. Это было… причастие. И оно пугало своей бездонностью и манило сильнее любой первобытной жажды. Скарлетт ловила его взгляд. Каждый раз, оборачиваясь, она видела, как его глаза, обычно такие острые и насмешливые, теперь были прикованы к ней с какой-то новой, почти невыносимой интенсивностью. В них не горел знакомый голод, который она умела читать и которому умела отвечать вызовом. В них было что-то спокойное, изучающее, берущее в плен не силой, а самой этой тишиной. И она… хотела этого взгляда. Хотела, чтобы он всегда был там — позади, рядом, при ней. Чтобы эти глаза, видевшие в ней и ледяную стену, и бушующий пожар, теперь видели и вот это, уставшую, босоногую, настоящую. Ей нужно было не только его тело, хотя боже, как нужно было, каждый нерв пел об этом, и холодный ветер лишь разжигал под шёлком платья знакомый, постыдный жар. Ей нужно было его плечо в моменты, когда мир давил. Его слова, грубые и правдивые, в море лжи. Его молчаливое присутствие, которое было сильнее любых клятв. Её страсть к нему больше не была просто реакцией на вызов, на силу, на опасность. Она проросла сквозь всё это, как плющ сквозь камень, опутала корнями все страхи и победы, и теперь это было одно целое — и желание, и доверие, и потребность, и это странное, щемящее чувство, что без него этот ночной побег, эта свобода, даже эта луна над рекой — были бы неполными. Просто красивой декорацией. Она остановилась, упершись босыми ногами в холодный парапет набережной. Река внизу текла чёрной, тяжёлой лентой, унося отблески фонарей. Она обернулась к нему. Ветер швырнул ей в лицо прядь волос, и она не стала её отбрасывать. — Доволен побегом, дикарь? — спросила она, и в её голосе, обычно таком ровном, дрожал смешок. Он подошёл ближе. Теперь их разделяли сантиметры. От него пахло ночным воздухом, дорогим мылом и той самой, неуловимой, чисто мужской эссенцией, которая сводила её с ума. Он всё ещё держал её каблуки. Его взгляд скользнул с её глаз на губы, задержался там на мгновение, насыщенном тишиной, гуще любой музыки, и вернулся обратно к глазам. — Это не побег, Скарлетт, — сказал он тихо, и его голос был грубым шёпотом, который смешался с шорохом реки. — Это начало. Он сделал шаг вперёд, сокращая последние сантиметры. Ночной воздух между ними сжался, наполнился статикой. Его руки, тёплые и огромные, поднялись к её лицу. Они не схватили, не притянули. Они обняли его, ладони легли на её щёки, большие пальцы провели по скулам, стирая невидимые следы усталости и фальши. Его взгляд, тёмный и бездонный, впился в её синеву. — Я доволен тем, что ты здесь, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее прохладой и ним, коснулось её губ. — Но побег — это когда ты убегаешь от чего-то. А мы… — он наклонился ещё ближе, и его лоб коснулся её лба, — …мы бежим к. И тогда он поцеловал её. Это не было похоже на те поцелуи, что были раньше — яростные, голодные, взрывные. Этот поцелуй был медленным. Отчаянно нежным и одновременно бесконечно жарким. Его губы двигались по её губам с такой нежностью, словно он заново открывал для себя их форму, вкус, отклик. Это было признание. Скарлетт откликнулась с той же неистовой серьёзностью. Её руки вцепились в складки его рубашки на груди, её тело прижалось к его, ощущая через тонкую ткань всю твёрдую, живую мощь его торса. Она открыла рот, и их языки встретились в медленном, влажном, бесконечно интимном танго. Вкус его, знакомый и всегда новый, смешался с прохладой ночи и её собственным, сладковатым от шампанского дыханием. Ветер с реки обвил их, трепля его волосы, её платье, но они его не чувствовали. Всё их существо было сконцентрировано на точке соприкосновения губ, на влажном жаре, на тихом стоне, который вырвался у неё из груди и был немедленно поглощён его ртом. В этом поцелуе не было спешки. Была лишь нарастающая, невыносимая волна, которая поднималась от самых пяток, сжимала живот в тугой, горячий узел и пульсировала в висках. Когда они наконец разъединились, дыхание у них было сбитым, прерывистым. Их лбы снова соприкоснулись. В его глазах горело то самое «новое» — та глубина, которая пугала и манила сильнее всего. — Такси, — выдохнула она, и это было не вопросом, а приказом, мольбой, согласием. Он кивнул, одной рукой всё ещё прижимая её к себе, другой нащупывая в кармане телефон. Его пальцы скользнули по экрану, вызывая машину. Всё это время их взгляды не расцеплялись. Машина подъехала быстро, жёлтое пятно в ночи. Он открыл дверь, пропустил её внутрь. В салоне пахло дешёвым освежителем и старым кожзамом. Они сели на заднее сиденье, и мир сузился до размеров этой кабины, до тёплого темноты, нарушаемой лишь мельканием уличных фонарей. Он не сказал адрес водителю. Произнёс название района. Они ехали молча. Его рука лежала на её колене поверх шёлка платья. Его большой палец медленно водил по внутренней стороне её бедра, там, где ткань расходилась в разрезе. Она смотрела в окно на мелькающие огни, чувствуя, как её кровь стучит в такт этому движению пальца. Сексуальное напряжение в салоне было густым, сладким и удушающим. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвого освежителя, и было единственной реальностью. Машина остановилась у ничем не примечательной пятиэтажки из рыжего кирпича. Дом был старым, потрёпанным временем и жизнью. Эйдан расплатился, вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. Он протянул руку, и она взяла её, ступая босыми ногами на асфальт, всё ещё влажный от вечерней сырости. — Добро пожаловать в мой мир, принцесса, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни защиты. Он повёл её через тёмный, пахнущий сыростью подъезд. Лёгкая лампочка слабо освещала обшарпанные стены с детскими рисунками и объявлениями. Они поднялись по лестнице на третий этаж. Скрип ступеней под его тяжёлыми шагами и её лёгкими, босыми касаниями был единственным звуком. Она шла за ним, и её босые ступни на липком от времени линолеуме чувствовали не отвращение, а гравитацию. Тяготение к его центру. Этот подъезд, этот запах, это была обратная сторона его силы, изнанка его гордости. И позволить себе увидеть это, войти в это, было последним, самым рискованным актом доверия. Более интимным, чем любое прикосновение в темноте. Ключ щёлкнул в замке. Дверь открылась внутрь. Запах ударил её первой. Не тот стерильный, холодный аромат дорогих чистящих средств, что витал в её квартире. Это был густой, сложный, жилой букет. Запах лет, щедро сдобренных десятками разных жизней: тушёной капусты и лука, въевшегося в стены, сладковатой пудры и лака для волос, старой краски с подоконников и ещё чего-то тёплого, домашнего, возможно, печенья. Он включил свет. Прихожая была крошечной. Вешалка, заваленная куртками, на полу пара разношёрстных кроссовок. Дверь в ванную была приоткрыта, внутри виделась знакомая ей по спортзалу мужская бутылка геля для душа и розовая с блёстками — явно не его. Никакого смущения, никакой неловкости не возникло. Это было просто… другое. Настоящее. И в этой подлинности была своя, грубая красота. Она переступила порог, чувствуя под босыми ногами прохладный, немного липкий от старости линолеум. — Ты живёшь один? — спросила она, её голос прозвучал громче, чем ожидалось, в этой тихой квартире. Он закрыл дверь, повернул ключ, и щелчок замка прозвучал как окончательный, интимный аккорд. Он бросил пиджак на единственный стул в прихожей. — Неа, — ответил он, его голос был спокойным. Он подошёл к ней, но не прикасаясь. — В прошлом году сестра поступила в старшую школу здесь, поэтому мама с ней переехали ко мне… сейчас они гостят у тети в соседнем городке. Скарлетт кивнула, её взгляд скользнул по узкому коридорчику, ведущему в небольшую гостиную. Она увидела старый диван, заваленный подушками, книжную полку с учебниками и потрёпанными фэнтези-романами, фотографии на холодильнике. Сердце в её груди сжалось от чего-то острого и тёплого. Это был не мир, в котором она жила. Это было в корне иначе. Но разве это имело значение? Нет. Потому что он был здесь. Его дух жил в этих стенах. — Вот как, — прошептала она, и её голос был мягким. — Здесь… уютно. Слово повисло в воздухе. «Уютно». Оно было не тем, что ожидал услышать Эйдан. Не «бедно», не «странно», не «маленько». Уютно. И в её глазах, когда она повернулась к нему, не было снисхождения. Было принятие. Любопытство. Желание понять. Этот взгляд, это слово стали последней каплей. То напряжение, что копилось с момента их побега, с того поцелуя на набережной, в такси, здесь, в этом узком коридоре, прорвалось плотину. Он двинулся к ней. Одно мгновение, и его руки уже обхватили её бёдра, подняли, прижали к стене в прихожей. Её спина ударилась о шершавые обои, но боль потерялась в море ощущений. Его тело вжалось в неё, твёрдое, горячее, не оставляющее места для воздуха. Его губы нашли её губы, и на этот раз поцелуй был таким, каким она его ждала, каким требовала её кровь, жёстким, властным, безжалостным. Её руки впились в его волосы, оттягивая голову, чтобы получить больше, глубже. Их языки сошлись в яростном, мокром танце, полном вкуса друг друга, ночи и этой новой, жгучей реальности — он вёл её в свой дом. В свою крепость. И она шла, отдаваясь полностью. Звуки, которые они издавали, были дикими, неприличными, заглушающими тиканье старого холодильника на кухне. Стон, вырвавшийся из её горла, когда его зубы слегка задели её нижнюю губу. Его хриплый, прерывистый выдох, когда её ноги обвили его талию, прижимая его ещё ближе. Шорох шёлка её платья о его штаны, громкий в тишине квартиры. Он оторвался от её губ, его поцелуи, горячие и влажные, поползли по её шее, к ключице, к тому месту, где начинался вырез платья. Его руки под её бёдрами держали её вес легко, словно она ничего не весила, а его пальцы впивались в её плоть сквозь тонкую ткань, оставляя обещания синяков. — Эйдан… — прошептала она, и в её голосе не было ничего, кроме желания и полной, абсолютной отдачи. Он поднял на неё глаза. Его лицо в полумраке прихожей было искажено той самой, знакомой ей страстью, но теперь она была окрашена чем-то ещё — обладанием, триумфом, глубокой, животной нежностью. Он нёс её, не отпуская, по коридору, в сторону двери, которую она инстинктивно поняла — его комната. Он отпустил её на пороге комнаты, и она ступила внутрь сама, как входящая в новое, интимное святилище. Комната была камерой, вырезанной из ночи. Единственный источник света — уличный фонарь за грязным окном — отбрасывал косые, жёлтые полосы на голые стены и потертый линолеум. Воздух был спёртым, насыщенным запахом его кожи, пота, оставшегося от утра, и старой древесины. На стуле громоздилась груда футболок и штанов, в углу стояла штанга. И кровать. Узкая, железная, с потертым серым покрывалом. Он закрыл дверь. Щелчок замка отрезал не просто улицу. Он отрезал «Уингейт», «Вортекс», деда в первом ряду, Сибиллу, Торренса, все их роли и все маски. Остался только этот узкий коридор, пахнущий жизнью его семьи, и они вдвоём в нём. Тишина после щелчка была не пустотой. Она была наполняющейся чашей — тихим гулом их дыхания, стуком двух сердец, медленно синхронизирующихся, и немым вопросом, висящим в воздухе: «И что теперь?» Он повернулся к ней, и в полосе жёлтого света его лицо казалось вырезанным из темного камня — резкое, сосредоточенное, с горящими углями глаз. Он снял рубашку одним плавным, мощным движением. Ткань с шелестом упала на пол, обнажив торс, знакомый ей до каждой прожилки мышц, до каждого шрама, но сейчас, в этом контексте, казавшийся новым, более диким, более его. Она стояла посреди комнаты, и ветер с набережной, казалось, все ещё трепетал в её волосах. Она не двигалась, позволив ему смотреть. Он подошёл. Не спеша. Каждый шаг отмерял расстояние между мирами, которые они покинули, и этим. Его руки поднялись к застёжке её платья на спине. Его пальцы, обычно такие грубые и уверенные в спортзале, сейчас двигались с неожиданной, почти болезненной медлительностью. Молния поползла вниз с тихим, растянутым звуком, который в тишине комнаты звучал непристойно громко. Тяжёлый шёлк дрогнул и сполз с её плеч, упал на пол к его ногам бесшумным, тёмно-синим облаком. Она осталась в одном лишь чёрном, кружевном белье, дорогом, жутко контрастирующем с грубым окружением. Кожа на её плечах и груди покрылась мурашками от его взгляда. Он смотрел, как смотрел на что-то невероятно ценное и смертельно опасное. Его глаза скользили по изгибам её тела, выхваченным кружевом и тенями, и в них не было спешки. Он наклонился. Его губы коснулись её обнажённого плеча. Прикосновение было таким лёгким, почти воздушным, но от него по всему её телу пробежал электрический разряд. Его поцелуи поползли вверх по шее, к линии челюсти, к виску. Медленные, влажные, бесконечно терпеливые. Его руки скользнули ей на талию, большие пальцы врезались в мягкие впадины по бокам живота. Он повернул её к себе, и их губы наконец встретились. Этот поцелуй был тихим взрывом. Не яростным, а глубоким, исследующим, бесконечно сладким и в то же время пронизанным такой концентрацией желания, что у неё перехватило дыхание. Его язык скользнул между её губ, не торопясь. Она ответила, её руки вплелись в его короткие, жёсткие волосы, притягивая его ближе. Их тела прижались друг к другу — её мягкие изгибы к его твёрдой, рельефной плоскости. Жар, исходивший от него, был почти осязаем. Не разрывая поцелуя, он поднял её на руки. Она обвила его ногами вокруг талии, чувствуя сквозь ткань твёрдую, мощную выпуклость его возбуждения. Он сделал два шага и опустил её на кровать. Пружины жалобно заскрипели под их весом. Он стоял над ней, снимая оставшуюся одежду. В полумраке его тело было скульптурой из тёмного мрамора и живого, дышащего напряжения. Потом он опустился на колени на краю кровати, его руки нашли застёжки её бра и трусиков. Кружево расступилось. И тогда уже он не просто смотрел. Он касался. Его руки, шершавые от мозолей, двинулись по её коже с такой нежностью, что это было почти больно. Ладони скользили от рёбер к талии, к бёдрам, считывая каждую дрожь, каждый мурашек. Его большие пальцы провели по внутренней стороне её бёдер, заставив её вздрогнуть и слегка раздвинуть ноги. Он наклонился, и его губы, горячие и влажные, закрыли один сосок, потом другой. Она закинула голову назад, подавив стон, её пальцы вцепились в покрывало. Его поцелуи и прикосновения опускались ниже. По плоскому, трепещущему животу, по линии бикини, к самой чувствительной, скрытой точке. Его дыхание обжигало кожу. Он не торопился. Изучал её реакцию на каждое движение, на каждый мимолётный контакт. Когда его пальцы, наконец, коснулись её там, она была насквозь мокрой, горячей, пульсирующей от нетерпения. Он ввёл один, потом два пальца, медленно, глубоко, и её тело выгнулось на кровати в немом крике. Его пальцы двигались внутри неё с выверенным, разрушительным знанием, находя те самые точки, которые сводили её с ума, в то время как его большой палец описывал нежные круги снаружи. Она теряла контроль, её дыхание стало прерывистым, хриплым, в горле стоял комок немых стонов. Он поднялся над ней, его тело встало между её раздвинутых ног. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде была тихая, всесокрушающая уверенность. Он взял себя в руку, направляя. И вошёл. Медленно, неумолимо, с таким глубоким, растянутым во времени проникновением, что она почувствовала каждый миллиметр, каждое мгновенное сопротивление, а затем абсолютную, заполняющую пустоту полноту. Он вошёл до самого основания и замер, их взгляды сцепились в немом диалоге, более красноречивом, чем любые слова. В его глазах она прочла не триумф, а подтверждение. Да. Так. Ты и я. Здесь. Теперь. И тогда он начал двигаться. Это не была ярость их первых встреч. Это была мощь. Глубокая, ритмичная, бесконечная мощь прилива. Каждый толчок достигал самой глубины, отзываясь в ней эхом, которое гудело в костях. Он держал её за бёдра, его пальцы впивались в плоть, фиксируя её, позволяя контролировать угол, глубину. Скрип пружин слился в монотонный, навязчивый аккомпанемент к их тяжёлому, синхронному дыханию и тихим, влажным звукам их соединения. Он наклонился, его грудь коснулась её груди, кожа к коже, пот к поту. Его губы нашли её губы в новом поцелуе, более глубоком, более отчаянном, передающем всё, что они не могли сказать. Она обняла его за шею, за спину, чувствуя, как под её ладонями играют каждый мускул, каждое сухожилие. Их тела слились в единый, дышащий, стонущий механизм. Он изменил ритм, ускорился, но даже теперь в его движениях не было слепой ярости. Была сосредоточенная сила, направленная на то, чтобы довести её, а вместе с ней и себя, до края. Его руки подняли её бёдра, меняя угол, и новый, более острый всплеск удовольствия заставил её вскрикнуть коротко, сдавленно. Он поймал этот звук своим ртом. Напряжение в них росло, как давление перед грозой. Оно было видно в том, как напряглись мышцы его спины, в том, как её ногти впились ему в плечи, в том, как их взгляды, наконец, затуманились, не в силах больше удерживать зрительный контакт под натиском физического ощущения. Но даже в этом тумане была связь — через кожу, через дыхание, через этот немой, абсолютный диалог тел. Когда разрядка наконец наступила, она пришла почти одновременно. Не со взрывом, а с долгой, глубокой, выворачивающей судорогой извержения, которое вырвало из него беззвучный, хриплый выдох прямо в её шею. А её собственный оргазм накрыл медленной, горячей, всепоглощающей волной, вымывающей всё, кроме ощущения его внутри, его веса на себе, его запаха. Она не кричала. Просто издала долгий, дрожащий выдох, и её тело обмякло под ним, полностью опустошённое и невероятно полное. Он не выскользнул сразу. Остался внутри, тяжёлый и мягкий, его лицо уткнулось в подушку рядом с её головой, дыхание горячим потоком обжигало её кожу. Его руки всё ещё держали её бёдра. Тишина, наступившая после, была густой, сладкой, наполненной звуком их медленно успокаивающихся сердец и этим новым, безмолвным знанием, которое висело в воздухе между ними, прочнее любого произнесённого слова Тяжёлое, сытое дыхание Эйдана постепенно выровнялось, перешло в глубокий, медленный ритм сна. Его рука, всё ещё лежащая на её талии, ослабела, но не отпустила. Скарлетт лежала, прислушиваясь к биению его сердца под ухом, к звукам старого дома — скрипу трубы где-то в стене, дальнему гудку машины. Запах их секса, пота и кожи смешался в душном, интимном коктейле. Осторожно, словно боясь разбить хрустальную грёзу, она высвободилась из его объятий. Его рука безвольно соскользнула на простыню. Он крякнул во сне, но не проснулся. В полосе грязноватого света из окна его лицо, лишённое привычной жёсткости, казалось молодым, почти беззащитным. Щемящее чувство, острое и нежное, кольнуло её под рёбра. Она поднялась с кровати, её голые ноги коснулись холодного линолеума. Воздух в комнате остыл, и по коже побежали мурашки. Она в спешке выскользнула из комнаты. Ванная была крошечной, обложенной старой кафельной плиткой цвета увядшей мяты. Всё здесь было чужое, простое, местами поношенное: пластиковая занавеска с жёлтыми разводами, ржавое пятно под краном, дешёвый гель для душа с резким запахом хвои. Мир, в котором выросла Скарлетт Прескотт, не знал таких мест. Здесь не было подогреваемых полов, встроенной акустики или дизайнерского мыла. Здесь была просто вода, сперва ледяная, потом, после долгого скрежета в трубах, обжигающе горячая. Она встала под душ. Струи, жёсткие и шумные, смывали с кожи липкий блеск пота, следы его прикосновений, запах чужой постели. Она закрыла глаза, чувствуя, как вода стекает по её спине, смывая не только физические следы вечера, но и последние призраки той ледяной принцессы, что когда-то правила в «Уингейте». Здесь, под этим шумным душем, она была просто девушкой. Девушкой, только что переспавшей с парнем, в чьей квартире пахло тушёной капустой. Ей было всё равно. Более того, в этой грубой простоте была своя, дикая правда. Это была его правда. И она, стоящая под его душем, была частью её. Она вытерлась жёстким, постиранным до бледности полотенцем. Высушить волосы было нечем. Они висели на плечах тёмными, мокрыми прядями. В крошечной, захламлённой прихожей она нашла стиральную машину, накрытую грубой пластиковой крышкой. Сверху лежала стопка чистого белья, в основном его футболки, простые, тёмных цветов. Она выбрала одну наугад, чёрную, с потускневшим логотипом какой-то метал-группы, и натянула на себя. Ткань, грубоватая и пахнущая дешёвым порошком, съехала на ней мешком, спускаясь почти до колен. Она прилипла к ещё влажной коже на груди, на бёдрах, подчёркивая изгибы, которые пыталась скрыть. В отражении в тёмном окне она увидела призрака — бледную, с мокрыми волосами, в чужой, слишком большой футболке. Никакой ледяной принцессы. Никакой Прескотт. Просто женщина. Она босиком вернулась в его комнату. И замерла в дверях. Он уже не спал. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Полоса света из окна разрезала его торс пополам, выхватывая из темноты напряжённые мышцы живота, линию таза, на которую была натянута простыня. Его волосы были взъерошены, а в глазах, пристальных и тёмных, не было и тени сна. В них было что-то другое — настороженность, быстро сменившаяся волной такого интенсивного облегчения, что оно было почти физически ощутимо. — Я думал, ты ушла... — его голос был низким, хриплым от сна и чего-то ещё. Скарлетт медленно провела взглядом по комнате, по её платью, лежащему на полу, как сброшенная кожа, по чёрному кружеву. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, самоироничной усмешке. — Куда я пойду, — сказала она тихо, — голой? Их взгляды встретились, и они оба рассмеялись. Звук был тихим, сдавленным, но настоящим. Смехом двух сообщников, пойманных на месте преступления, которое было для них единственной правдой. Он не сказал ничего. Просто протянул к ней руку. Рука, сильная, с тонкими белыми шрамами на костяшках. Приглашение. Она пересекла комнату. Холодный линолеум сменился шершавой тканью простыни. Она легла рядом с ним, лицом к лицу. Он натянул на них скомканное покрывало, и его руки обняли её, притягивая так близко, что их носы почти соприкасались. Его футболка на ней задралась, обнажая бёдра. Его кожа была горячей, почти обжигающей после прохлады комнаты. Они лежали, просто дыша одним воздухом, и тишина между ними была густой и звонкой, как натянутая струна. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде бушевала буря, которую она никогда раньше не видела. Не страсть. Не голод. Не то примитивное, яростное желание, что двигало ими раньше. Это было что-то более глубокое, более беспокойное, более пугающее. — То, что я чувствовал к тебе раньше... — начал он, и его голос был непривычно нежным, неуверенным, будто он подбирал слова на незнакомом языке. — Эта злость, эта тяга, это желание обладать, доказывать... Это было как лихорадка. А это... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, по мокрым волосам, раскиданным по его подушке, по вырезу его же футболки на её груди. — Это не похоже. Это... тише. И громче. Это... чёрт, я не знаю, что это. Его признание, грубое и искреннее, повисло в воздухе. Скарлетт почувствовала, как что-то в её груди растаяло, превратилось в тёплую, сладкую тяжесть. Она подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцем по линии челюсти. — Это влюблённость, Ривера, — прошептала она, и её собственный голос звучал непривычно мягко, почти с удивлением. Он замер, его глаза расширились на долю секунды. Потом сузились, изучая её лицо в поисках насмешки. Не найдя её, он тихо спросил: — Откуда ты знаешь? Она не отвечала сразу. Её взгляд блуждал по его лицу, по знакомым и незнакомым чертам, по этому новому выражению — уязвимому, серьёзному, открытому только для неё. — Знаю, — сказала она наконец, и в этих одном слове была целая вселенная понимания, страха и радости. — Потому что сама сейчас испытываю это. Их взгляды сцепились. В его глазах что-то дрогнуло, затрепетало, а затем застыло в тихом, безоговорочном признании. Больше не было нужды в словах. Ни в ярости, ни в вызове, ни в играх. Он медленно наклонился к ней. Она встретила его на полпути. Их губы сошлись в поцелуе, который не был ни страстным, ни нежным. Он был... истинным. Медленным, глубоким, бесконечно сладким и в то же время пронизанным такой новообретённой, хрупкой и невероятно прочной связью, что от неё перехватывало дыхание. В этом поцелуе не было вопроса. Был только ответ. Да. Ты. Я. Мы. Теперь и, возможно, навсегда. Он обнял её крепче, погрузив лицо в мокрые волосы у её шеи. Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с её дыханием, как их сердца находят общий, спокойный ритм. Снаружи шумел ночной город, в трубах скрежетала вода, а в этой узкой комнате, на этой поскрипывающей кровати, пахнущей им и теперь ею, начиналось что-то новое.