There is a story that he can never tell

      Дом Уилла всегда находился близко, буквально в нескольких кварталах, но Майку с самого детства казалось, что он добирается туда невероятно долго.        Это было странное чувство. Дорога никогда не ощущалась короткой, сколько бы раз он ее ни проезжал.       Майк выкатывал из гаража свой старый велосипед, запрыгивал на него и сразу же изо всех сил давил на педали. Цепь привычно лязгала при переключении, шины шуршали по асфальту, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Когда они были совсем маленькими, Майк гнал к нему, чтобы скорее показать новый выпуск комикса или разложить на полу в его комнате игрушки. Тогда он просто летел вперед, не глядя по сторонам. Он бросал велосипед у забора Байерсов, даже не выставляя подножку, и тот с глухим стуком заваливался на траву. Майк вбегал в дом, едва успев перевести дыхание.        И дорога казалась ему такой же долгой, когда Уилл вернулся — живой, — и Майка душил иррациональный, липкий страх. Ему нужно было лично убедиться, что Уилл все еще там и что с ним все в порядке.        Ехать к Уиллу было так естественно, что он мог бы добраться до его дома с закрытыми глазами.        Но дорога все еще оставалась невероятно длинной, когда в доме его уже никто не ждал.       Майку было сложно отвыкнуть от того, что этот маршрут теперь бесполезный. Ноги сами продолжали крутить педали в ту сторону, и он иногда, по старой привычке, все равно приезжал туда. Он слезал с велосипеда, аккуратно прислонял его к дереву — теперь уже не было нужды торопиться — и просто сидел на крыльце. Дом стоял темный и почти чужой, но Майк все равно не мог заставить себя просто проезжать мимо.       Он никогда не говорил об этом Уиллу. Даже когда они еще писали друг другу, он ни разу не упомянул, что до сих пор ошивается у его пустого дома. Майк просто сидел там в одиночестве, пока не начинало темнеть, а потом так же молча уезжал обратно.       Прошло время, прежде чем Майк наконец привык, что этот маршрут ему больше не нужен. Он все еще мог бы добраться до дома Уилла просто по памяти, но намеренно этого не делал.        Сначала это выходило случайно, но потом стало осознанным решением. Майк обходил его стороной, выбирал другие дороги, даже если приходилось делать крюк в несколько кварталов. Ему не хотелось видеть это место пустым. Не хотелось смотреть на запертую дверь или на то, как во дворе скапливается мусор и сухие листья. Он заставил себя поверить, что той дороги больше не существует, что она заросла или оборвалась, как и их ежедневные встречи.       В конце концов он привык, что Уилл теперь настолько далеко, что Майк больше не знает дороги к нему.        С последней их встречи прошло двое суток, Уилл за это время ни разу не позвонил — видимо, был слишком занят своей работой. Майк же был занят.. ничем.       Он по-прежнему не притрагивался к печатной машинке. По большей части просто лежал на диване, часами разглядывая трещины на потолке, и пытался заставить свои мысли сложиться в хоть сколько-нибудь вменяемый сюжет. Он придумывал диалоги, представлял, куда могла бы повернуть история его героев, но в итоге все путалось, накладывалось одно на другое и рассыпалось, не оставляя после себя ничего, кроме головной боли.       С утра Майк медленно, почти неохотно поднялся с постели, чтобы позавтракать. Он спустился вниз, и дом встретил его той самой специфической тишиной, которая бывает только в помещениях, рассчитанных на большую семью, но оставшихся в распоряжении одного человека.        Когда-то здесь всегда что-то происходило: хлопала входная дверь, Холли громко смотрела мультики по телевизору, а мама вечно гремела кастрюлями, обсуждая с отцом счета за электричество. Теперь родители уехали, забрав с собой большую часть уютных мелочей, и дом казался слишком просторным, почти пустым. Огромный телевизор в деревянном корпусе смотрел на него из гостиной своим темным, выпуклым глазом, и Майк поймал себя на мысли, что даже не помнит, когда включал его в последний раз.        Он прошелся по первому этажу, машинально переставляя с места на место предметы, чтобы занять себя. На глаза попалась стопка старых журналов, аккуратно сложенная на столике.       Майк взял верхний выпуск, посмотрел на дату. Апрель тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Он помнил эту обложку. Роналд Рейган улыбался с глянцевой бумаги, обещая Америке чистоту нравов и счастливые семейные ценности.       Майк швырнул журнал обратно в стопку.        Дом семьи Уиллеров был рассчитан на четверых детей и собаку. По крайней мере, так говорила мама, когда они въезжали сюда задолго до появления самого Майка. Карен Уиллер всегда мечтала о большой, шумной семье, о гостиной, заваленной игрушками, и о заднем дворе, где носится ватага ребятишек. Она получила Нэнси, получила Майка, потом, с большим опозданием и еще большим удивлением — Холли. Собак у них никогда не было, потому что у отца оказалась аллергия, а потом и желания заводить живых существ, требующих постоянной заботы, тоже поубавилось.       Тед Уиллер проводил вечера в своем кресле с газетой и бутылкой пива. Он не был плохим отцом в том смысле, какой вкладывают в это слово истории из дешевых бульварных романов. Он никогда не повышал голос, не пропадал по ночам, исправно приносил зарплату домой. Он просто присутствовал — как предмет мебели, как часть интерьера, которую перестаешь замечать через неделю после переезда. Майк ловил себя на мысли, что не может вспомнить ни одного разговора с отцом, который длился бы дольше трех минут. Тед спрашивал об оценках. Майк отвечал, что все в порядке. Тед кивал и возвращался к своей газете.       Когда Майку было двенадцать, и Уилл Байерс исчез, превратившись в фотографию на плакате, Майк не мог спать. Он лежал в своей комнате, слушал, как ветер гоняет сухие листья по пустой улице, и сходил с ума от собственного бессилия. Он спустился вниз в три часа ночи и застал отца на кухне. Тед сидел за столом, пил холодное пиво и смотрел на ночник, оставленный мамой у раковины.       — Пап, — сказал Майк. — Я боюсь, что мы не найдем его.       Тед посмотрел на сына. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого просто кивнул, отвернулся и уставился обратно в темноту окна.       Майк постоял еще минуту, а потом поднялся наверх и больше никогда не пытался заговорить с отцом ни о чем, что имело значение.       Майк подошел к массивному холодильнику. Тот привычно заурчал, вибрируя под ладонью. На дверце больше не висело детских рисунков или расписаний школьных обедов, только пара счетов, прижатых магнитом в форме штата Индиана, и календарь с рекламой местного автосервиса. Он достал из шкафчика полупустую коробку хлопьев и сел за стол, на то самое место, где раньше сидел отец.        Перед ним стояла кружка с логотипом радиостанции, в которой дымился крепкий, горький кофе — единственное, что он научился готовить действительно хорошо, если не считать яичницы с беконом. Но считать ее было бы не совсем честно — этому его научили еще в школьные годы. Майк допил, чувствуя, как кофеин начинает неприятно пульсировать в висках.       Майк как раз мыл кружку, пуская теплую воду на засохшие кофейные разводы, когда раздался телефонный звонок. Он вытер пальцы о джинсы, прошел в кабинет и снял трубку.       — Алло?       — Майк, ты занят?       Голос Уилла звучал чуть виновато, чуть сбивчиво — так бывало всегда, когда он просил о чем-то, что считал обременительным для других. Майк узнал эту интонацию мгновенно, хотя слышал ее в последний раз бог знает когда.       — Нет, — сказал он, глядя на остывающий кофе. — Не занят.       — Мама звонила. Она просила разобрать вещи на чердаке. Ну, те, что остались после их отъезда. Хоппер сказал, что половину можно выбросить, но она не хочет ничего решать без меня. В общем, там много коробок. Если тебе правда нечем заняться..       — Без проблем.       — Если у тебя работа, — зачем-то продолжил Уилл, хотя тот уже согласился. — Я могу справиться сам, просто подумал, что вдвоем быстрее.       — Никакой работы у меня нет.        — Хорошо.        — Хорошо, — повторил Майк.        Он повесил трубку и постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Холодильник урчал. Где-то за стеной сосед заводил газонокосилку — суббота, время стричь траву, хотя октябрь уже выжег лужайки до желтизны. Майк посмотрел на свою кружку, на коробку хлопьев с мультяшным кроликом, улыбающимся с упаковки, и вышел в прихожую.       За несколько дней, прошедших с их поездки на озеро, погода окончательно испортилась — небо затянуло сплошной, безнадежной серостью, из которой то и дело сеялась мелкая, назойливая морось. Майк поднял воротник и сунул руки в карманы.       И вот она снова здесь, эта дорога. Этот маршрут снова нужен, и он всплывает в памяти так легко, будто никогда оттуда и не стирался.        Тропинка к крыльцу выложена старым кирпичом, и некоторые плитки треснули, другие просели в землю, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Он поднялся на крыльцо. Доски скрипнули под ногами — точно так же, как скрипели, когда ему было двенадцать. Третья слева всегда прогибалась сильнее остальных, и Майк машинально шагнул через нее, даже не подумав.        Дверь открылась почти сразу после его стука, и Уилл возник на пороге, в джинсах и растянутом сером свитере. В руке он сжимал кухонное полотенце, будто вытирал посуду и в спешке все бросил, услышав стук. За его спиной свет из прихожей падал на крыльцо желтым прямоугольником.        — Привет. Заходи, — сказал Уилл, тут же отступая вглубь прихожей, давая ему пройти. — Хочешь кофе?        — Ага, — кивнул Майк, снимая свою куртку и вешая ее на пустой крючок. — Черный, если можно.        Он прошел за Уиллом на кухню. Здесь ничего не изменилось с его прошлого визита — та же старая плита, тот же холодильник, облепленный магнитами, которые Джойс собирала годами. Майк разглядывал их, пока Уилл возился с кофеваркой. На одном, самом старом, с облупившейся краской, значилось: «Хоукинс — лучший город на земле». Уилл купил его Джойс на ярмарке.       — Мама с Хоппером звонили вчера, — сказал Уилл, засыпая кофе в фильтр. — Говорит, у них там жара, в ноябре, представляешь? И хочет, чтобы я приехал на День благодарения.       — Ты поедешь?        Майк сел на высокий табурет у кухонной стойки, наблюдая, как Уилл включает кофеварку. Машина заурчала, выпуская пар.       — Не знаю, — Уилл пожал плечами, доставая из шкафчика две кружки. — Если успею с эскизами. Выставку никто не отменял.       Он поставил кружки на стойку — обе белые, с одинаковыми синими ободками по краю, и потянулся к сахарнице.       — Мама спрашивала о тебе, между прочим, — добавил Уилл, бросив в кофе два кубика сахара. — «Как там Майк? Все еще пишет свои страшилки?» — Он попытался изобразить ее голос.        — Страшилки, — повторил Майк, принимая кружку. Тепло разлилось по ладоням, прогоняя остатки уличного холода. — Скажи ей, что страшилки пока в процессе. Очень медленном процессе.       Уилл кивнул, не настаивая на подробностях. Он отпил свой кофе, сморщился — горячо, — и махнул рукой в сторону гостиной.       — Пойдем. Там все вверх дном, я тут разбирал старые коробки, но хотя бы диван свободен.       Бардак, о котором говорил Уилл, был грандиозным. Посреди гостиной высились стопки картонных коробок, некоторые открытые, с выглядывающими наружу вещами. На диване громоздилась гора старой одежды, на полу валялись книги, какие-то свертки, старый проигрыватель, который Майк помнил еще с детства, и куча бумаг. Одни были аккуратно сложены в папки, другие торчали из коробок, третьи просто лежали стопками, рискуя рассыпаться от сквозняка.       Среди всего этого хаоса, на низком журнальном столике перед диваном, Майк увидел альбом, в котором Уилл рисовал на озере. Уилл, входя следом, перехватил его взгляд. И резко дернулся вперед, едва не расплескав кофе. Его рука метнулась к столу, закрыла альбом, и он быстрым, почти неуловимым движением сунул его в ближайшую коробку, стоявшую на полу.       Майк замер на полуслове, глядя, как Уилл, уже успевший отвернуться, делает вид, что поправляет стопку бумаг на столе. В этом жесте было что-то настолько поспешное, почти паническое, что Майк невольно нахмурился.       Уилл выпрямился, повернулся, и на его лице уже была обычная, спокойная улыбка — только чуть более натянутая, чем минуту назад.       — Тут столько барахла, — сказал он, возвращаясь к своему кофе. — Джонатан оставил кучу старых фотографий, я даже не знаю, что с ними делать. Наверное, надо будет ему отправить.       Майк кивнул, хотя мысль его все еще цеплялась за тот быстрый, смазанный жест.        Он заставил себя проглотить все вопросы. Вместо этого он сделал шаг в сторону, туда, где у стены стоял проигрыватель — старый, с потертой крышкой и стопкой пластинок рядом. Майк подошел, провел пальцем по корешкам конвертов, чувствуя подушечками шершавую бумагу.       — Это тоже Джонатана? — спросил он, не оборачиваясь, и голос его прозвучал вполне ровно.        Позади раздались шаги, и Уилл заглянул через его плечо.         — Ага. Он говорил, что оставит их здесь, потому что у него в Нью-Йорке нет места для проигрывателя. Хотя я не уверен, что он вообще когда-нибудь заберет их.        — Можно поставить? — спросил Майк, поворачиваясь к Уиллу. В свете лампы лицо его казалось абсолютно спокойным — вся та мимолетная паника, что мелькнула минуту назад, исчезла без следа.       — Давай, — сказал Уилл. — Он вроде работает. Джонатан его чинил перед отъездом, сказал, что механизм еще живой, только иглу надо иногда менять.       Майк взял первую попавшуюся пластинку и и опустил иглу. На секунду повисла тишина, а потом игла неохотно проехалась по винилу, и тихая музыка заполнила комнату. Майк не знал эту песню — это была коллекция Джонотана.        Уилл постоял рядом, глядя, как медленно крутится пластинка. Потом отошел.        — Помоги мне разобрать вот это, — сказал он, кивая на груду коробок у стены. — А то я тут до утра провожусь, а завтра еще столько же.       Майк кивнул и потянул на себя клапан первой коробки. Она была заклеена скотчем крест-накрест, старым, пожелтевшим по краям, и когда Майк дернул, скотч порвался посередине, оставив на картоне две липкие белые полосы. Внутри оказались журналы — стопка «National Geographic» еще за пятидесятые, с корешками, выцветшими до бледно-желтого, и несколько номеров «Life» с фотографиями Эйзенхауэра и Никсона на обложках. Пахло от них старой бумагой и еще чем-то неуловимым, что бывает только у вещей, пролежавших в темноте много лет.        — Это мамино, — сказал Уилл за его спиной. — Она собиралась когда-нибудь пересмотреть их, вырезать рецепты или статьи про садоводство. Но так и не собралась.       — А теперь? — Майк поднял голову, держа в руках один из журналов. На обложке улыбалась какая-то женщина в фартуке, рекламируя новую модель холодильника.       — Теперь тем более, — Уилл пожал плечами. — Вряд-ли она вообще про них помнит.       Он взял у Майка журнал, пролистнул несколько страниц и положил его в другую коробку, ту, что стояла у двери и была подписана «На выброс».       Они разбирали коробки почти час, может, чуть больше. Майк закатал рукава свитера и теперь сидел на корточках перед грудой картонных ящиков, вдыхая запах старой бумаги и пыли.       Уилл возился рядом, вытаскивая из коробок стопки журналов, старые школьные тетради, какие-то альбомы с фотографиями, которые он мельком просматривал и откладывал в сторону — может на потом, может в мусор.        Они выставили последние коробки в прихожую, и теперь гостиная выглядела почти пустой — только диван у стены, старый письменный стол и проигрыватель в углу, сиротливо притулившийся на низкой тумбочке. Пластинка, которую Майк поставил перед тем, как они начали разбирать коробки, давно закончилась, и игла мягко шипела в конце дорожки, повторяя одни и те же звуки снова и снова, как заезженная запись.       — Ну, порядок? — Майк выпрямился, вытирая пыльные ладони о джинсы.       — Ага, — сказал Уилл, оборачиваясь. — Сейчас только музыку сменю, а то от этого шипения у меня уже глаз дергается.       Майк поднял руку к проигрывателю, но Уилл его опередил. Он подошел, сдвинул иглу в сторону, снял пластинку и начал перебирать стопки у стены — те, что еще не убрали в коробки.       — Что хочешь? — спросил он, не оборачиваясь.       — Да все равно, — Майк пожал плечами. — Выбирай ты.       Уилл кивнул, вытащил одну из пластинок, повертел в руках, разглядывая конверт, и Майк вгляделся в его лицо.        Не то чтобы он не смотрел на Уилла весь день — смотрел, конечно. Но как-то так, по касательной, не вглядываясь. А сейчас, стоя в двух шагах, при ровном свете, который падал из окна, он заметил под его глазами темные круги, какие бывают после нескольких бессонных ночей. Кожа лица была бледной, чуть сероватой, и на ней резче проступали тени.       Уилл поставил пластинку, опустил иглу, и полилась музыка. Эту песню Майк знал, хотя и не помнил, откуда.        — Пойдем наверх, — сказал вдруг Уилл, отрываясь от проигрывателя. — Там тоже полно барахла.       Лестница скрипела под ногами — теми же самыми нотами, какими скрипела всегда, сколько Майк себя помнил. Свет был тусклый — старая лампочка под простым стеклянным плафоном, какие вешали в коридорах еще лет двадцать назад.        Уилл поднял руку.       Майк увидел, как его пальцы потянулись к дверной ручке, с темными пятнами там, где за годы стерлось покрытие от прикосновений. Ручка была круглая, и Майк вдруг вспомнил, как однажды, когда им было лет по десять, они с Уиллом заперлись в этой комнате и слушали новую пластинку, а Джойс стучала в дверь и кричала, чтобы они выключили эти «вопли» и шли ужинать. Уилл тогда крутил ручку, не открывая, и смеялся, прижав палец к губам.       Пальцы Уилла замерли в дюйме от металла.        Это была всего лишь секунда — может быть, две, не больше. Но Майк увидел, как напряглась его кисть, как чуть дрогнули пальцы, будто Уилл собирался с силами перед чем-то, что требовало смелости, перед тем как дернуть ручку вниз. Дверь открылось, и Уилл шагнул через порог. Майк постоял еще мгновение, глядя на темный прямоугольник проема, а потом поднялся по последним ступенькам и вошел следом.       Кровать стояла там же, где всегда. Деревянная, с резными столбиками по углам, накрытая старым клетчатым пледом, который Джойс купила на распродаже, когда Уиллу было лет тринадцать. Майк помнил тот день — они ездили за продуктами и зашли в магазин подержанных вещей, и Джойс нашла этот плед за три доллара. Майку он тоже нравился, потому что плед был мягкий и теплый, и в нем можно было заворачиваться, когда они сидели допоздна.       Стены были голые. Майк моргнул, не сразу поняв, что не так. А потом до него дошло, что раньше тут висели постеры. Вряд ли он уже вспомнит, какие и где именно, но он мог бы поклясться, что там, над кроватью, где теперь виднелся белый след от скотча, висел Моррисси, застывший в танцевальной позе, с цветком в заднем кармане джинсов. Они гадали тогда, настоящий это цветок или просто нарисованный. Уилл говорил, что настоящий. Майк говорил, что нет. Они спорили, пока Джонотан не закричал, чтобы они заткнулись.        Маленький письменный стол стоял у окна, заваленный бумагами и альбомами. Над столом, на пробковой доске, все еще висели фотографии. Майк подошел ближе, вглядываясь в них при свете люстры. Вот они все во дворе этого самого дома. Уилл в центре, улыбается во весь рот, Майк с Дастином стоят чуть дальше, о чем-то болтая, и Лукас с краю поправляет шапку. Майк провел пальцем по краю фотографии, ощущая подушечкой пыльную поверхность.        На полу у кровати стояла коробка с игрушками. Старая, картонная, с оторванной крышкой, из которой торчали пластмассовые солдатики, какие-то машинки, фигурки из Звездных войн. Уилл наклонился, достал одного солдатика — зеленого, с отломанной рукой, которую они так и не смогли приклеить.       — Я был здесь лишь раз с тех пор, как уехал, — сказал вдруг он тихо. — Мама звонила, спрашивала, не хочу ли я что-нибудь забрать. Я говорил, что приеду и разберу все сам. — Он помолчал, перешагивая коробку с игрушками. Подошел к столу, провел рукой по стопке альбомов, лежащих на самом краю. Поднял один, раскрыл наугад. Майк видел рисунок — дракон с длинной шеей, извергающий пламя, нарисованный цветными карандашами.        — Это я в четвертом классе рисовал. Пока Миссис Дуглас не отобрала у меня листок и не заставила писать, помнишь?       Майк кивнул, хотя на самом деле не помнил. Он помнил другое: как Уилл рисовал этого дракона на задней парте, прикрываясь учебником, чтобы миссис Дуглас не заметила, и как потом, на перемене, показывал рисунок им всем, одновременно, а Дастин сказал, что дракон похож на курицу. Майк сказал, что это не так, хотя, если быть честным, он очень похож на курицу.        — Ты тогда говорил, что драконы должны быть зелеными, — сказал Майк. — А я спорил, что красными. Потому что красный — цвет огня.       Уилл усмехнулся.        — Ага. И мы поспорили на велосипедную гонку.        Велосипедные гонки. Они делали так иногда, когда не могли на чем-то сойтись — кто первый доедет, тот и прав.       — И я выиграл.       — Нет, это я выиграл. — Уилл повернулся к нему. — Ты упал на повороте, потому что не справился с управлением.       — Я не падал. Это ты наехал на камень и чуть не влетел в канаву.       — Спорим?       Они посмотрели друг на друга, и на секунду Майку показалось, что за окном не серый октябрь, а июнь, и пахнет не дождем, а свежескошенной травой, и где-то внизу Джойс гремит посудой, готовя ужин.        Но Уилл отвернулся. Опустил взгляд на рисунок, провел пальцем по краю страницы, потом аккуратно закрыл альбом и положил его обратно на стопку.        — Ладно, — сказал он и провел рукой по волосам. — Давай разбирать. А то до вечера не управимся.       Уилл подошел к коробкам, стоящим в углу, и наклонился над первой из них. Майк сделал то же самое.        Коробка была доверху набита старыми тетрадями — стопки исписанных листов в клетку и линейку, с обложками, на которых когда-то было написано название предметов, но теперь чернила выцвели до такой степени, что буквы можно было различить, только если поднести страницу к свету и долго вглядываться.        Уилл уже сидел на полу, скрестив ноги, и перебирал содержимое другой коробки — той, что была поменьше, обмотанная бечевкой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась обычным шпагатом, какие Джойс использовала на кухне для перевязки домашней колбасы. Бечевка давно потеряла цвет, стала серой, и Уилл возился с узлами, прикусив губу от усердия, как делал всегда, когда что-то не получалось с первого раза.       — Давай помогу, — сказал Майк, откладывая тетради в сторону.       — Сейчас, — Уилл дернул за конец, и бечевка, неожиданно легко поддавшись, размоталась. — Готово.       Он открыл коробку и заглянул внутрь. Майк видел, как его лицо изменилось, и губы вытянулись в удивленном «О».        — Что там? — спросил Майк.       Уилл молча запустил руку в коробку и вытащил ее содержимое — плоскую квадратную коробку, обернутую в целлофан, который за долгие годы пожелтел и стал хрупким, как старая фотография.        — Это же «Риск». Помнишь?       Майк посмотрел на игру. На обложке все еще красовались солдатики в касках, танки и самолеты. Майк помнил, сколько часов они провели за этой игрой, расставляя фигурки на карте.       — Помню, — сказал он. — Ты вечно проигрывал.       Уилл усмехнулся, открыл коробку. Внутри, в пластиковых ячейках, лежали цветные фигурки. Некоторые были поломаны, у одного танка не хватало башни, но в остальном набор был цел.       — Проигрывал, — согласился Уилл. — Из нас четверых ты выигрывал чаще всех.        Майк взял одну из фигурок — красного солдатика с отломанным штыком — повертел в пальцах и улыбнулся.       — Я жульничал.        Уилл поднял голову, но вместо ожидаемого удивления в уголках его глаз виднелось что-то ехидное.        — Я знаю, — сказал он.       — Знаешь?         — Ты переставлял фигурки и думал, что никто не замечает.       Майк шутливо поморщился.        — И ты ничего не говорил?        — Ну, —Уилл пожал плечами. — Я был не против, чтобы ты выигрывал.       Майк помотрел на него. Потом хмыкнул, покачал головой и бросил солдатика обратно в коробку.       Уилл закрыл крышку «Риска» и отложил коробку в сторону — в кучу того, что пойдет на выброс, или, может быть, что можно отдать кому-нибудь, кто еще играет в такие игры.       Дальше Майк разбирал книги. Он брал каждую книгу, некоторые пролистывал, иногда задерживался на странице, где была загнута страница, и пытался вспомнить, почему ее загнули именно здесь. Потом клал в одну из двух куч — «оставить» или «выбросить». Большинство шло в на выброс.        Уилл тем временем разбирал коробку с одеждой. Оттуда пахло нафталином и пылью, и Майк чихнул, когда Уилл вытащил какой-то свитер с оленями, который, кажется, носила еще Джойс в молодости.       — Господи, выброси это.        Уилл усмехнулся и запихнул свитер в мешок для мусора, который они принесли с собой.       Они работали молча какое-то время. Только скрип картона, шелест бумаги, тихое шипение иглы внизу — пластинка, кажется, наконец-то закончилась, но никто не пошел ее выключать.       К трем часам они разобрали почти все. Коробки, полные вещей, стояли на лестнице — от самой двери комнаты до самого низа, где перила делали поворот и лестница выходила в прихожую. Картонные башни громоздились одна на другую, и пройти мимо них можно было только боком.       Майк стоял наверху, глядя на эту картонную стену, и думал о том, как странно выглядит прошлое, когда его вот так упаковываешь в коробки. Все, что когда-то имело значение, все эти вещи, без которых, казалось, невозможно жить, теперь просто стояли здесь, на лестнице, готовые отправиться на свалку или в чужие руки.       — Я принесу скотч, — сказал Уилл и исчез в ванной, где, кажется, лежали всякие хозяйственные принадлежности.       Майк остался один. Он подошел к ближайшей коробке, приподнял крышку, заглянул внутрь. Там, поверх всего, лежала фигурка красного солдатика с отломанным штыком. Он взял ее, повертел в пальцах и сунул в карман.       Уилл вернулся с рулоном широкого коричневого скотча и старыми ножницами, лезвия которых уже не резали, а скорее мяли бумагу.       Они спустились на лестницу и начали заклеивать коробки. Работа была монотонной — оторвать кусок скотча, прижать к картону, разгладить, проверить, держится ли. Коробки были разные по размеру, и некоторые приходилось заклеивать крест-накрест, чтобы крышка не открылась, когда их будут таскать.       Скотч кончился, и Уилл пошел искать новый рулон в ящике кухонного стола, где, Майк помнил, Джойс всегда держала всякую всячину — старые счета, резинки для волос, батарейки, которые уже давно сели, но выбросить рука не поднималась, и да, скотч, конечно, тоже.       Уилл вернулся через пару минут — без скотча, зато с какой-то вещью в руках, которая заставила его замереть на нижней ступеньке и просто смотреть на нее.       — Что там? — спросил Майк, поднимаясь на пару ступенек, чтобы лучше видеть.       Уилл поднял руку. В ней была маленькая деревянная шкатулка — старая, потертая, с вырезанным на крышке сердечком и инициалами «Д.Б.», выжженными паяльником или чем-то в этом роде. Крышка была закрыта на маленький медный замочек, такой крошечный, что его можно было открыть простой булавкой, если бы булавка была под рукой.       — Это мамино, — сказал Уилл. — Я думал, она забрала это с собой. Она говорила, что заберет.       Майк поднялся еще выше, теперь стоя с ним рядом на одной ступеньке.       — Что внутри?        — Не знаю, — Уилл покачал головой. — Она никогда не открывала при нас. Говорила, это еще с ее детства.        Майк кивнул, разглядывая коробочку.        — Наверное, надо спросить у нее, — сказал Уилл. — Что с этим делать.       Он поднялся наверх, в комнату, где на тумбочке у кровати стоял телефон. Майк слышал, как Уилл снял трубку и как покрутил диск набирая номер.       Потом раздался голос Уилла.       — Мам? Это я.       Майк остался на лестнице. Он не хотел мешать или подслушивать, но дом был маленький, и слова сами лезли в уши, хотел он того или нет.       — Да, все нормально. Разбираем тут потихоньку. — Пауза. — Нет, я не один. Майк помогает. — Еще пауза, и Майк почти услышал, как на том конце провода Джойс говорит что-то приятное, потому что Уилл улыбнулся — улыбку эту можно было угадать даже по голосу. — Да, передам.       Майк отошел к окну в конце коридора, делая вид, что рассматривает что-то на улице.        — Слушай, я нашел твою шкатулку. Ну, ту, маленькую, деревянную, с сердечком. Которая у тебя в ящике стола лежала. Ты не говорила, что с ней делать. Выбросить? Или отправить тебе?       Последовала длинная пауза — Джойс, видимо, говорила что-то важное, потому что Уилл молчал и слушал.       — Да? — сказал он наконец. — Ладно, понял. Нет, не открою. Обещаю. — еще пауза. — Майк?        Майк оторвал взгляд от окна, запоздало поняв, что обращаются к нему. Он быстро поднялся по лестнице, застав Уилла с телефоном в руках, и тот вручил ему трубку быстрее, чем Майк успел что-то спросить.        — Алло, — протянул он. — Миссис Байерс?       — О, Майк, — голос Джойс в трубке был теплым, чуть хрипловатым, таким, каким она всегда говорила, когда уставала, но была рада слышать собеседника. — Как хорошо, что ты здесь. Спасибо, что помогаешь Уиллу с этим бардаком. Я знаю, что это не самое веселое занятие. Как ты там?        — Все супер, — отозвался он, — Да ничего, это даже интересно.        — Ну да, наверное, — Джойс усмехнулась. — Столько всего старого. Я сама уже забыла, что там понапихано в этих коробках. Как поживает Карен?       Майк замялся. Уилл отошел в сторону, спустился на пару ступенек, давая ему пространство, но не уходя совсем — может быть, просто ждал, когда можно будет забрать трубку обратно.       — Хорошо, — сказал он. — У нее все хорошо..       Сказать ему больше было нечего. Он не разговаривал с матерью уже довольно давно, потому что они поссорились в прошлый раз. Она завела свою тираду о жизни Майка в Хоукинсе, а он ответил что-то резкое, чего сейчас даже не мог вспомнить точно, но помнил, как потом положил трубку и долго сидел в темноте, глядя на мигающий огонек автоответчика.        — А Холли? — спросила Джойс.        — Холли? — Майк почти улыбнулся, представив сестру. — Она в порядке. Все время с друзьями. Болтает про них без остановки. — Он помолчал, пытаясь вспомнить что-то из того, что Холли рассказывала в прошлый раз, когда они говорили по телефону. — У нее там новые подруги в школе. Какая-то.. Джессика, кажется. Или Дженнифер. Она говорила, но я, честно говоря, не очень запомнил.       Джойс коротко засмеялась.       — Передавай ей привет, ладно? И маме тоже. Скажи, что я позвоню на днях, когда будет время.       — Передам, — сказал Майк, хотя знал, что вряд ли.       — Ну ладно, — голос Джойс стал чуть деловитее. — Спасибо тебе! Дай-ка я еще с Уиллом поговорю.        — Не за что, — сказал Майк. — До свидания, миссис Байерс.       Он передал трубку Уиллу, который уже поднялся наверх и стоял рядом, ожидая, и снова пошел вниз, давая им договорить.       — Да, мам, — Уилл поднес телефон к уху. — Нет, я понял. Отправлю. Хорошо. Целую!        Уилл положил трубку и еще секунду постоял, глядя на телефон. Потом вышел в коридор, спустился на пару ступенек, где Майк уже возился с последними коробками, и молча взялся за скотч.       Они работали дальше Майк отрывал куски скотча, прижимал к картону, разглаживал ладонью, чувствуя, как клейкая лента намертво схватывается с поверхностью. Уилл делал то же самое с другой стороны.       Последняя коробка с деревянной шкатулкой Джойс внутри была заклеена крест-накрест, для надежности, хотя внутри не было ничего по-настоящему хрупкого.       Майк выпрямился, провел ладонью по затылку, чувствуя, как под пальцами путаются волосы.        — Ну вот, — сказал он, оглядывая ряд коробок, выстроившихся вдоль стены — Вроде все.       Уилл кивнул.       — Спасибо, — сказал он. — Правда. Я бы тут до ночи провозился один.       — Да ладно, не за что.       Он посмотрел на коробки, потом на часы не своей руке.       — Слушай, я могу заехать завтра с утра. Часам к десяти. Вывезем это все, если хочешь.        — Да, — отозвался Уилл. — Было бы хорошо. Если тебе не сложно.       — Не сложно, — Майк мотнул головой, отбрасывая волосы с лица. — Тогда заеду.        Он попытался вспомнить, где хранил ключи от отцовской машины — старой «Шевроле Каприс» восемьдесят пятого года, темно-синей, с облупившейся краской на капоте.  Отец купил эту машину новой, когда Майк еще учился в школе, и ездил на ней на работу и обратно, пока не уехал во Флориду с матерью и Холли, оставив «Шевроле» в гараже — на случай, если Майку понадобится, хотя Майк пользовался ей от силы раз в месяц.       Они постояли еще немного в прихожей, глядя на коробки, на пыль, осевшую на полу. Свет от лампочки падал на них сверху, и тени их тянулись по полу длинные, расплывчатые, почти призрачные.       Надо было идти. Майк сунул руки в карманы, нащупал там ключи — связка металла, холодная и тяжелая, — мелочь, какой-то старый чек из круглосуточного магазина, который забыл выбросить еще неделю назад.       — Ладно, — сказал он, чуть откашлявшись. — Я пойду, наверное. Завтра увидимся.       Он шагнул к двери, уже протягивая руку к замку, — когда голос Уилла остановил его.        — Майк?       Он обернулся.       Уилл стоял в полумраке прихожей, и лицо его было почти не видно — только тени, только блеск глаз, отражающих тусклый свет из коридора. Губы его приоткрылись, будто он собирался что-то сказать.        Майк замер, вопросительно выгнув бровь.        Уилл молчал. Несколько долгих секунд, будто обдумывал что-то.        Потом он качнул головой — чуть заметно, будто сам себе, — и улыбнулся, хотя улыбка эта так и не коснулась его глаз.        — Ээ.. еще раз спасибо.       Помедлив, Майк кивнул. Он хотел сказать что-то еще — может быть, спросить, что Уилл собирался сказать, может быть, сказать «не за что». Вместо этого он просто кивнул еще раз, повернулся, отпер дверь и вышел на улицу, и дверь закрылась за ним с глухим стуком. 

***

      Утро следующего дня встретило серым, каким-то выцветшим светом, который просачивался сквозь занавески в спальне и ложился на пол бледными, размытыми пятнами. Майк проснулся рано, и первое, о чем он подумал, была не предстоящая поездка, а вчерашний телефонный разговор, вернее, не сам разговор, а то, что после него осталось: тонкий, неприятный осадок, который обычно оставляют после себя вещи, которые ты должен был сделать, но не сделал.       Он перевернулся на бок, нашарил на тумбочке часы — половина девятого. Во Флориде сейчас, наверное, около девяти, может, чуть больше, но мама обычно вставала рано. Она будет рада услышать его. Наверное.       Майк сел на кровати, свесив ноги, и уставился на телефон, стоящий на тумбочке.        Он скучал по матери. Правда скучал. По ее голосу, по ее забавным историям о произошедшем за то время, что они не разговаривали. По ее яблочным пирогам, которые она пекла по воскресеньям, и по запаху корицы, который разносился по всему дому. По тому, как она могла молча сидеть рядом, когда ему было плохо, и ничего не говорить, но этого молчания всегда было достаточно. Он соскучился, и он знал, что был неправ в том разговоре. Что Карен, конечно, хотела как лучше. Но он помнил, что она сказала ему: «Ты ведешь себя, как твой отец».       Майк замер, будто бы его ударили, выбив на секунду весь воздух из легких.        И он ответил что-то резкое. Что-то, за что он действительно хотел позвонить и извиниться.        Но вместе с мамой на том конце провода была еще одна фигура. Когда они созванивалось — а созванивались они раз в неделю, по воскресеньям, — она рассказывала о Флориде, о погоде, о Холли, о соседях, о новых знакомых. А потом, когда основные темы иссякали, она говорила: «Папа хочет с тобой поговорить», и Майк слышал шорох, шаги, и в трубке раздавался его ровный, спокойный голос, и они говорили минут пять — о погоде, о работе, о том, все ли в порядке. Ровно пять минут, не больше, потому что больше говорить было не о чем. Тед никогда не рассказывал о себе — может быть, потому что рассказывать было нечего, а может быть, потому что не считал нужным.       Майк помнил один раз, кажется, год назад, когда ему предстояла какая-то важная встреча с агентством, и Майк тогда пожаловался отцу — не то чтобы пожаловался, просто сказал в трубку, что волнуется, и что, как ему кажется, в книге слишком много недочетов. Отец выслушал его, а потом сказал:        — Ты  всегда можешь рассказать мне, Майкл, если у тебя происходит что-то.       Майк замер тогда, прижимая трубку к уху, и не знал, что ответить. Потому что он вроде как только что рассказал.        — Спасибо, пап, — ответил он тогда, и это было все, что он смог выдавить из себя.       Если отец знал о той ссоре с матерью — а она наверняка ему рассказала, потому что она рассказывала все, даже то, что, по мнению Майка, не стоило бы, — то в ближайший звонок он обязательно скажет что-то поверхностно-участливое. Что-то вроде: «Мы с мамой надеемся, что у тебя все наладится» или «Ты знаешь, мы всегда готовы тебя выслушать». Слова будут правильные, нужные, такие, какие и должен говорить отец сыну. Но в них не будет ни грамма искренности. Не то чтобы Майк был сильно против потратить минуту, чтобы их выслушать. Но потом отец спросит, как у него дела, и Майк, конечно, скажет о Уилле. И тогда наступит та самая неловкая пауза, которую Майк знал с детства. Потому что Тед никогда не питал к Уиллу теплых чувств.       Майк не знал точно, почему. Может быть, дело было в том времени, когда Байерсы вынужденно жили у них. Майк помнил те дни смутно — слишком много всего навалилось тогда, — но один разговор он запомнил хорошо. Он спускался ночью на кухню за водой и услышал голос отца, доносившийся из гостиной. Тед говорил с матерью, и голос его был не громким, но в нем слышалось раздражение, которое он обычно никогда не позволял себе: «Я понимаю, что им некуда деваться, Карен, но сколько это может продолжаться? У нас не благотворительная..».       Майк тогда замер на лестнице, сжимая в руке пустой стакан. Мама что-то отвечала, тихо и примирительно, но Майк уже не разбирал слов, развернувшись обратно, не желая становиться свидетелем этого диалога.        И был еще один день. Майк помнил его смутно, отдельными кадрами, как старую пленку, которая заедает в проекторе. Они с Уиллом сидели в подвале — там было холодно, батареи грели плохо, и они накрылись старым клетчатым пледом, который нашелся на диване. Читали какой-то дурацкий комикс про Бэтмена, кажется, или, может быть, про Супермена — Майк уже не знал. Он лежал, вытянувшись на диване, закинув ноги на согнутые колени Уилла, потому что спина затекла сидеть по-человечески, а Уилл читал вслух, и его тихий голос разносился по подвалу. Майк слушал вполуха, прикрыв глаза, когда раздались тяжелые шаги отца.        Он открыл глаза, лениво повернул голову и посмотрел на Теда, стоящего на нижней ступеньке.       И вдруг его голос, всегда такой ровный и спокойный, вдруг сделался строгим. По-настоящему строгим. Таким, каким Майк слышал его от силы раза три в своей жизни.       — Быстро наверх, — сказал Тед. — Ужинать.       Уилл поднялся первым, аккуратно отбросив одеяло, и пошел к лестнице, даже не обернувшись. Он, кажется, ничего не заметил. Майк поднимался последним, и когда проходил мимо отца, тот посмотрел на него. Посмотрел так странно — будто хотел что-то сказать, но не говорил, и в этом взгляде было какое-то обвинение, которого Майк не понимал, но ему сделалось некомфортно.        Тед никогда не говорил о Уилле плохо — по крайней мере, в присутствии Майка. Но когда Майк сам заводил разговор о друге — а он заводил его часто, потому что в детстве Уилл был центром его вселенной, и все, что происходило в школе или во дворе, так или иначе было связано с ним, — отец неизменно переводил тему. Спрашивал о погоде, о школе, о том, не хочет ли Майк еще пирога, и с того самого дня делал он это еще настырнее. Майк так и не понял, в чем было дело. Но сейчас он знал, что если позвонит, если скажет, что был у Уилла, что они вместе разбирали коробки, что они снова общаются — Тед сделает паузу, а потом спросит о чем-нибудь другом. Об агентстве, о книге, о погоде. И это будет еще хуже, чем если бы он просто промолчал.       Завтрак он проглотил стоя, даже не почувствовав вкуса, и через двадцать минут уже искал ключи, так и не притронувшись к телефону.        Майк открыл дверцу, сел на водительское сиденье. Ключи нашлись в тумбочке в коридоре, и сейчас, достав их, он повернул зажигание. Двигатель кашлянул, нехотя, будто просыпаясь, а потом завелся, зарокотал ровно и уверенно, как и положено старому, надежному мотору.       Когда он припарковался, заглушил двигатель и направился к крыльцу, Уилл стоял на пороге, уже одетый — тот же свитер, только теперь поверх была надета старая куртка, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился. Тени под глазами стали еще заметнее, чем вчера, и теперь они залегли глубоко, придавая лицу какое-то изможденное, почти болезненное выражение.        — Утра, — сказал он, подходя к двери, — Долго ждешь?        — Да нет, — голос Уилла звучал чуть хрипло, как у человека, который только что проснулся или, наоборот, так и не ложился. — Только вышел. Ты вовремя.       Майк кивнул, но про себя подумал, что Уилл, наверное, работал над своими эскизами допоздна. Он сам так иногда сидел за машинкой, когда текст шел, когда слова сами ложились на бумагу, и тогда время исчезало, и он замечал, как за окном светает, а пальцы все еще стучат по клавишам, и останавливаться не хочется, потому что боишься, что потом уже не поймаешь эту волну.       — А что там твои работы, кстати?        — Нормально, — Уилл пожал плечами, открывая дверь, — Но дел еще полно. Когда вернемся, если хочешь, могу показать, что уже есть. Там немного, но.. ну, увидишь.       — Хочу, — тут же сказал Майк. Они вошли в прихожую, и Майк снова увидел вчерашние коробки, заклеенные крест-накрест, стоящие вдоль стены.        — Тогда поехали, — Уилл взялся за ближайшую коробку, попытался приподнять ее и тут же поморщился. — Черт, тяжелая.       — Давай помогу, — Майк шагнул к нему, но Уилл уже тащил коробку к двери.       — Ты лучше дверь придержи.       Майк распахнул дверь пошире и вышел на крыльцо, наблюдая, как Уилл осторожно спускается по ступенькам.        — Я же говорю, давай помогу, — повторил Майк, когда Уилл, наконец, добрался до машины и с облегчением опустил коробку на землю у багажника. — Видок у тебя такой, будто ты вообще не ложился.       Уилл усмехнулся — коротко, почти беззвучно.       — Работа, — отмахнулся он, распрямляясь. — Их много, еще натаскаешься.       Довольно скоро багажник заполнился до отказа, и последние коробки пришлось запихивать с таким усилием, что крышка закрылась только после того, как Майк со всей дури надавил на нее коленом.        Ветер к тому времени начал задувать все усерднее — не сильный, но противный, холодный, проникающий за воротник и заставляющий ежиться. Майк зябко повел плечами, но ничего не сказал.        — А куда ехать-то? — спросил он, залезая на водительское сиденье и поворачивая ключ зажигания. Двигатель кашлянул и завелся с того самого места, на котором остановился пятнадцать минут назад.       — На свалку, — Уилл устроился рядом, пристегнулся и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза на секунду. — За городом есть одна, куда свозят крупногабаритный мусор. Я узнавал. Там принимают все, что не жалко выбросить. Бесплатно, если сам привез.       Майк кивнул, выруливая с обочины на пустую утреннюю улицу. Ехать нужно было минут пятнадцать — за город, где кончались жилые кварталы и начинались пустыри, заросшие сорняками.        — Давно не ездил здесь, — сказал Уилл, когда они миновали старую бензоколонку. — Все забываю, какая здесь дорога.       — Убитая, — согласился Майк, объезжая очередную яму.        Они доехали, болтая о каких-то пустяках, Майк припарковался у въезда, где уже стояло несколько таких же машин с открытыми багажниками и будка с мрачным охранником в ватнике, который, мельком глянув на их коробки, махнул рукой — проезжай, мол, и без тебя тошно, и заглушил двигатель. Пахло здесь соответственно — гнилью, сыростью и еще чем-то кислым, отчего хотелось зажать нос и не дышать.       — Давай быстро, — сказал он, выходя, — Или я здесь задохнусь.        Уилл понимающе усмехнулся. Они выгрузили коробки прямо на землю, у края огромной кучи, где уже лежали такие же картонные прямоугольники, размокающие под дождем. Майк подумал, что через пару дней от этих коробок ничего не останется — картон размокнет, содержимое вывалится наружу и смешается с остальным мусором, и никто никогда не узнает, что здесь были чьи-то журналы, чьи-то рисунки, чьи-то старые вещи, которые когда-то значили так много, а теперь просто гнили на свалке.       — Все, — сказал Уилл, захлопывая багажник. — Поехали обратно.       Обратная дорога была такой же — серой, мокрой, с ямами и ухабами, — но почему-то показалась Майку короче. Может быть, потому что они уже знали, куда едут, а может быть, потому что Уилл все время болтал о каких-то пустяках, о том, что в Индианаполисе сейчас, наверное, тоже холодно, что Джойс прислала фотографию с Хоппером, который так и не сбрил бороду (они оба сошлись на том, что считают ее ужасной), а Майк слушал и улыбался, не отрывая глаз от дороги.       Когда они вернулись, то остановились в прихожей, оглядываясь. Коробок стало заметно меньше — те, что они увезли на свалку, освободили пространство, и теперь дом выглядел почти пустым. Майк осмотрелся и вдруг почувствовал, как внутри него шевельнулось что-то неприятное. Он соврал бы, если бы сказал, что не ощущал этой щемящей грусти от того, что дом, где он проводил так много времени раньше, скоро станет абсолютно чужим. Что он больше сюда не вернется, и ему снова придется забывать это дорогу, теперь уже навсегда.        Он перевел взгляд на Уилла. Тот выглядел также, осматривая собственную прихожую, и Майк легко толкнул его в плечо, пытаясь отвлечь.        — Ну что, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — покажешь свои картины?       Уилл повел его наверх, в комнату, где они вчера разбирали коробки, но теперь здесь стало просторнее — коробки исчезли, остались только мольберт у окна и несколько холстов, прислоненных к стене лицевой стороной внутрь, так что с порога было видно только их обратную сторону — голый холст, деревянные подрамники, несколько пятен краски, просочившихся на оборот. Уилл подошел к ним, помедлил секунду, будто собираясь с духом, а потом начал переворачивать один холст за другим, ставя их так, чтобы Майк мог видеть.       Майк вгляделся в них, снова видя места, что они успели обойти. Первой была железная дорога. Майк узнал ее сразу, потом — старые машины. Но теперь это были не просто зарисовки, а настоящие, большие картины, и от них невозможно было оторвать взгляд.        На последнем повернутом холсте была их школа, такая, какой Майк ее помнил. Где-то у входа виднелись фигуры, слишком маленькие, чтобы хорошо их разглядеть, но очень знакомые. Просто силуэты школьников. Майк не мог разобрать лиц, но почему-то знал, что это.       — Это мы? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.       Уилл кивнул.        — Очень красиво, — Майк оторвался от картин, чтобы сказать это, глядя на Уилла, потому что, он был уверен, по его лицу сейчас можно было понять все его впечатления.        — А это? — он ткнул пальцем в последний холст, все еще отвернутый от него.        — Это.. — начал Уилл и замолчал, будто сомневаясь, стоит ли показывать.       — Давай, не томи.       Уилл снял простыню.       Странно, но в этот момент будто время сделало петлю и вернуло его назад.       Это была комната Уилла. Не полностью, еще не законченная — только набросок, но Майк узнал ее сразу. И была она не такой, какой стала сейчас, когда большинство вещей они вынесли.        — Это моя, — сказал Уилл, и в голосе его слышалось что-то странное — может быть, неуверенность, может быть, грусть. — Только начал. Не знаю еще, закончу ли.       Майк кивнул, снова переводя взгляд на школу и вглядываясь в фигурки.        — О, — наконец сказал он, тыкнув пальцев в силуэт. — А вот это я?        Уилл взглянул на холст.        — Ты.        — Круто, — сказал он, и голос его прозвучал чуть хрипло, но он попытался придать ему шутливую интонацию, — Закончишь, и у кого-то на стене буду висеть нарисованный я. Как в «Портрете Дориана Грея», только наоборот.       Уилл фыркнул — коротко, но вполне искренне.       — Ты бы еще сравнил, — сказал он. — Дориан Грей был красавчиком.       — Эй, да иди ты.        Уилл рассмеялся, и тени под его глазами, кажется, стали не такими заметными.        Майк закатил глаза и огляделся.       Комната Уилла, какой он ее знал, — с потертым ковром на полу, с полками, заставленными книгами и комиксами, с плакатами на стенах, опустела, но многое здесь еще оставалось на своих местах. Майк вспомнил, как хорошо он знал это место когда-то. Знал, где лежат запасные одеяла, знал, в каком ящике стола Уилл держит свои рисунки, знал, что полка сверху слегка шатается и если поставить на нее что-то тяжелое, она обязательно упадет. Он знал эту комнату не хуже, чем свою собственную, хотя сам Уилл бывал у Майка чаще, чем Майк у него — потому что у Уиллеров было больше места, потому что подвал был удобнее для игр, потому что.. да много почему. Но он все равно слишком хорошо ее знал.        И теперь все это должно было исчезнуть.       Скоро, может быть, через несколько месяцев, сюда придут новые люди, и от того, что было здесь раньше, не останется ничего.       Ему захотелось остаться здесь подольше. Задержаться еще на час, на два, на сколько получится, просто чтобы побыть в этом пространстве, которое скоро перестанет существовать. Чтобы запомнить его таким, какой он есть сейчас — еще не совсем опустевшим.        Он поймал на себе задумчивый взгляд Уилла и тут же прервался. У того, наверное, есть дела, и Майку больше не следует здесь задерживаться.        — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Пошли.       Они вышли из комнаты, спустились по лестнице, и Майк остановился в гостиной, глядя на старый телевизор, стоящий в углу.       Это был «RCA» с двадцатидюймовым экраном, еще с теми самыми аналоговыми ручками, которые нужно было крутить, чтобы поймать сигнал. Майк помнил, как они с Уиллом сидели перед этим телевизором, развалившись на диване, и смотрели всякую ерунду — старые фильмы ужасов, которые шли по субботам, мультики по утрам в выходные, дурацкие комедии, сюжет которых забывался сразу после просмотра.        — А этот еще работает? — спросил Майк, кивая на телевизор.       — Наверное, — Уилл пожал плечами. — Я не включал.       Майк подошел ближе, провел пальцем по пыльному экрану. Внизу, под телевизором, была небольшая полочка, на которой стоял старый видеомагнитофон — такая же допотопная штуковина, как и сам телевизор, с мигающими красными лампочками и тяжелыми кнопками, которые нажимались с характерным щелчком.       — А кассеты? — спросил Майк. — У тебя остались какие-нибудь?       Уилл задумался, глядя на видеомагнитофон.       — Наверное, где-то есть, — сказал он. — Большую часть мы выкинули, но я помню, что их должно быть больше. Наверное, в коробках наверху остались.       Майк отступил от телевизора, чувствуя, как под пальцами осталась тонкая полоска пыли, которую он машинально вытер о джинсы, и уже собрался идти к вешалке, где висела его куртка, когда голос Уилла остановил его:       — Можем попробовать включить, если хочешь. — Майк обернулся. Уилл стоял у видеомагнитофона, зачем-то нажимая кнопки, хотя аппарат был выключен из розетки, и красные лампочки не горели, — Только с условием.       — С каким?       — Ты поможешь искать. Я не помню, куда засунул кассеты. Кажется, в те коробки, что мы не закрыли.       Майк кивнул, быстро снимая куртку, которую уже почти надел, и вешая ее обратно на крючок.       Они поднялись наверх, в комнату Уилла, где еще оставалось несколько неразобранных коробок. Теперь Майк был рад, что они не заклеили их. Рад, что был повод задержаться.       — О, — сказал Уилл вдруг, вытаскивая из коробки что-то плоское, квадратное, завернутое в старую газету. — Кажется, это оно.       Он развернул газету с заголовком про очередное заседание городского совета, — и под ней оказалась видеокассета в потертом пластиковом футляре. Майк наклонился ближе, чтобы разглядеть название, и вдруг улыбнулся, узнавая наклейку, на которой корявым детским почерком было выведено «Чужие».       — Господи, — сказал он, беря кассету в руки и поворачивая ее. — Мы смотрели его раз сто.       — Тридцать три, — поправил Уилл, и в голосе его слышалась улыбка. — Ты считал.       Майк отложил «Чужих» в сторону, и они продолжили копаться в коробке, выуживая оттуда еще несколько кассет. С незнакомыми названиями, написанными аккуратным, явно взрослым почерком.        — Это мамино, наверное. — сказал Уилл, беря в руки первую попавшуюся.        Они отобрали пару кассет — все, что нашлось в коробке, — и спустились вниз, в гостиную. Уилл подошел к телевизору, включил его в розетку, и старый «RCA» ожил с тихим гудением. Экран засветился серым, потом пошел рябью, и Уилл принялся крутить ручки настройки, пытаясь поймать сигнал с видеомагнитофона, который тоже теперь был включен и теперь мигал красными лампочками в такт каким-то своим внутренним процессам.       — Сейчас, — бормотал Уилл, наклоняясь то к телевизору, то к магнитофону, и его темные волосы падали на лоб, закрывая глаза. — Тут надо переключить на нужный канал.. или это другая ручка..       Возиться с техникой у Уилла никогда не получалось хорошо — они вечно просили Джонатана настроить им телевизор, потому что Уилл только все портил, крутя не те ручки и нажимая не те кнопки. Майк справлялся не лучше, но это был не его телевизор, так что он не считал себя ответственным.        Оставив телевизор на Уилла, он прошел пока на кухню. Когда Байерсы жили здесь, и Джойс часто не было дома — она работала в две смены, чтобы прокормить семью, — а Джонатан учился или тоже работал, дом оставался в полном их распоряжении. Они с Уиллом приходили сюда после школы, бросали рюкзаки в прихожей и сразу шли на кухню, потому что после уроков всегда хотелось есть. Майк никогда не спрашивал разрешения — он просто открывал холодильник и смотрел, что там есть, рылся в шкафчиках в поисках печенья или чипсов, наливал себе сок, даже не думая о том, что это чужой дом.       Он стоял сейчас посреди этой кухни, глядя на холодильник, облепленный магнитами, и в голову вдруг пришла мысль, которая раньше, в детстве, никогда бы не пришла, а теперь вдруг появилась и заставила его замешкаться — что он здесь в гостях. Что Уилл, может быть, и рад его видеть, но это не значит, что можно вести себя так, будто ничего не изменилось.       Он обернулся, выглянул в гостиную, где Уилл все еще возился с телевизором, сидя на корточках перед старой тумбой и зачем-то проверяя провода, которые были воткнуты правильно с самого начала.       — Уилл, — позвал он. — Я возьму что-нибудь?        Уилл оторвался от видеомагнитофона, посмотрел на него с недоумением. Потом, кажется, понял, и лицо его смягчилось.       — Ты серьезно?       — Ну, — Майк пожал плечами, чувствуя себя глупо. — Не знаю. Вдруг ты там что-то особенное хранишь.       — Я храню там еду, — Уилл усмехнулся.        Майк кивнул и открыл холодильник.        Экран телевизора мигнул, рябь сменилась ровной серой пленкой, а потом на ней появилось изображение. Майк вернулся с двумя банками Колы и пачкой печенья, купленной, видимо, Уиллом недавно. Сам Уилл сунул в щель видеомагнитофона кассету с «Чужими», и через секунду на экране замелькали знакомые титры.       Майк уже допивал свою колу, на экране Рипли пробиралась по темным коридорам колонии.        — Сейчас вылезет, — сказал Уилл, не глядя на него, дожевывая печенье — Из-за угла.       — Я в курсе, — отозвался Майк, не отрываясь от экрана. — Я этот фильм тридцать раз смотрел, если ты не забыл.        — А я тридцать три, если ты не забыл.       — Ну тогда ты должен знать, что она сейчас выстрелит.       — Она не выстрелит. У нее патроны кончились.       — Не кончились.       На экране действительно мелькнула тень, и Рипли нажала на спусковой крючок, и Майк довольно хмыкнул, а Уилл только пожал плечами, подумаешь, мол, угадал.       Разворачивалась финальная битва, и даже зная каждый кадр наизусть, они оба замерли, уставившись в телевизор, будто видели это впервые. Майк поймал себя на том, что затаил дыхание, когда Рипли забиралась в спасательный челнок, и выдохнул только тогда, когда люк закрылся и чудовище осталось снаружи.       — Глупо, — сказал Уилл, когда на экране показалась рука пришельца, все еще держащаяся за корабль. — Надо было проверить.       — Она проверила. Он просто спрятался.       — Плохо проверила.       — А ты бы лучше проверил?       — Я бы вообще не открывал люк.       — Ты бы там и остался.       — Зато живой.       Майк громко фыркнул.        Когда на экране поползли финальные титры — белые буквы на черном фоне, под музыку, которую он всегда находил немного грустной для такого боевика, — Майк почувствовал легкий укол разочарования. Он знал, что пора уходить. Что у Уилла дела, да и у него самого — ну, у него самого никаких планов не было, но все равно, нельзя же сидеть здесь вечно. Он уже собрался с силами, чтобы подняться и сказать что-то вроде «Ну, я пойду», что всегда звучит так фальшиво, так неуклюже, будто ты оправдываешься за то, что вообще пришел, но Уилл опередил его. Он лениво поднялся с дивана и подошел к видеомагнитофону.       — Осталась одна фигня, — прокомментировал он, перебирая кассеты и протягивая их Майку. Тот взял их, машинально перебирая футляры. Названия фильмов, просматриваемых Джойс, действительно ни о чем ему не говорили — ну, слышал, конечно, про «Касабланку», даже, кажется, видел отрывки по телевизору, но это было так давно и так смутно, что сейчас он не мог вспомнить ни одного кадра. «Унесенные ветром» — это вообще что-то про войну, кажется, или про любовь, Майк не знал точно. «Римские каникулы» — что-то с Одри Хепберн, которую его мама обожала.       — Ну, — сказал он, выбирая наугад одну из кассет, даже не глядя на название. — Давай эту.       Уилл взял кассету, мельком глянул на футляр, кивнул, сунул ее в видеомагнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Потом вернулся на диван и плюхнулся на то же место. Майк откинулся обратно на спинку дивана. Он не знал, что за фильм сейчас начнется, и, честно говоря, ему было все равно.        Фильм оказался тем, что Майк про себя назвал бы полной чушью, если бы речь шла о чем угодно, кроме кино, которое любила миссис Байерс. А поскольку речь шла именно о нем — о черно-белой ленте, названия которой он даже не запомнил, когда брал кассету наугад, — он просто сидел и смотрел, позволяя кадрам сменять друг друга в том медленном, тягучем темпе, который был так характерен для старого кино и который так раздражал его в детстве, когда они с Уиллом натыкались на подобные фильмы, переключая каналы в поисках чего-то стоящего.       На экране какая-то женщина в длинном платье говорила что-то мужчине в шляпе, и мужчина отвечал ей с таким выражением лица, будто решал судьбу мира, хотя, насколько Майк мог судить, речь шла всего лишь о том, поедут они в Рим или останутся в Париже. Или, может быть, наоборот. Он не особо вникал. Диалоги лились мимо него — что-то про любовь, про выбор, про то, что жизнь сложная штука, но в конце все будет хорошо, потому что в старом кино всегда все хорошо.       — Сейчас она скажет, что не может без него жить, — прокомментировал Уилл, не глядя на Майка, уставившись в экран с тем же явно не воодушевленным выражением, что было у самого Майка в этот момент.        — Она уже говорила это три сцены назад, — отозвался Майк. — Если она скажет это еще раз, я закричу.       — Не закричишь. Это классика.       На экране женщина заплакала, и мужчина снял шляпу, и Майк закатил глаза, но промолчал, потому что, в конце концов, это было кино миссис Байерс, а миссис Байерс была хорошим человеком и заслуживала того, чтобы ее кино смотрели молча, даже если оно вызывало желание проверить, не заснул ли случайно видеомагнитофон.       — И она ему верит? — спросил Уилл, кивая на экран.       — Не знаю, — признался Майк. — Я уже потерял нить.       — Я тоже.       Потом они замолчали. Майк не заметил, когда именно Уилл перестал комментировать, — просто вдруг осознал, что в комнате тихо, только телевизор бормочет свои черно-белые диалоги, и этой тишины не хочется нарушать. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и позволял мыслям течь вяло и лениво.       Он повернул голову, просто чтобы сменить позу, и замер. Уилл спал. Голова его была откинута на спинку дивана, а темные волосы разметались по подушке.        Майк отвернулся обратно к экрану, решив, что лучше его не будить — Уилл выглядел так, будто сон ему был сильно нужен.        Он не вслушивался, о чем там говорили. Просто сидел, глядя на мелькающие кадры, и ждал, когда поползут титры. А когда они поползли, он выключил телевизор пультом, который нашел на журнальном столике, и в комнате стало тихо.       Майк сидел, не двигаясь, и чувствовал себя неловко. Теперь он не знал, как себя вести. Уйти? Оставить Уилла здесь, на диване, одного? Разбудить? Сидеть и ждать, когда он сам проснется?        Он снова повернул голову, посмотрел на Уилла. Тот сидел неподвижно, только дышал, как показалось Майку, слишком часто для спокойного сна. Иногда его веки подергивались — мелко, почти незаметно, — и тогда дыхание становилось еще прерывистее.        Майк помедлил еще секунду. Потом протянул руку и осторожно коснулся его плеча.       — Уилл, — позвал он тихо. — Эй.       Тот дернулся, резко распахнув глаза. Майк отдернул руку, сам не ожидая такой реакции.        Несколько секунд они просто сидели вот так.       Уилл смотрел на Майка, и в глазах его постепенно проступало узнавание. Потом взгляд его скользнул в сторону, на потухший экран телевизора, видеомагнитофон с красной лампочкой, все еще мигающей в режиме ожидания. И тогда он, кажется, понял, где находится.       — Прости, — Он провел ладонью по лицу. — Я.. задремал.       — Да ничего, — отозвался Майк. — Фильм все равно был дурацкий, ты ничего не пропустил.       Он посидел еще немного, а потом поднялся с дивана, чувствуя, как затекли ноги.       Майк уже стоял в полумраке прихожей, протянув руку к куртке, когда повернулся и увидел, как Уилл стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и явно собирается что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что никак не может вырваться наружу, застревая где-то в горле. Далеко не первый раз за эти дни, насколько он мог вспомнить.        Майк ждал.       На улице уже стемнело, и свет из гостиной падал на пол узкой полосой, оставляя лица в тени, но Майк все равно видел, как Уилл мнется, как переступает с ноги на ногу, как смотрит куда-то в сторону, на потухший экран, на пустые коробки у стены, куда угодно, только не на него.       — Что? — спросил он наконец.        Уилл пожал плечами.       — Ничего. Просто задумался.        — Плохой сон?        Уилл вздохнул, провел рукой по волосам, взъерошил их еще сильнее, чем они уже были взъерошены после сна.       — Да, — сказал он. — Просто.. ничего такого. Бывает.       Майк кивнул, но с места не сдвинулся.        — Ну, ты всегда можешь..        Ты всегда можешь рассказать мне, Майкл, если у тебя происходит что-то.       Майк осекся.        Он обвел взглядом гостиную — пустую и темную, с диваном, на котором они только что сидели, с пустыми банками из-под колы на полу, с пакетом от печенья, который Уилл так и не убрал. И вспомнил, как Уилл говорил о том, как странно ему здесь одному.       Майк посмотрел на свою куртку, висящую на крючке у двери. Потом сунул руку в карман джинсов, нащупал там ключи от «Шевроле». Он провел пальцем по самому большому ключу, чувствуя, как в голове формируется мысль — глупая мысль.        Но он поддался ей.       — Когда ты в последний раз играл в «Монополию»?        Уилл поднял голову. В глазах его мелькнуло удивление — такое искреннее, что Майк на секунду смутился.       — Что?       — В «Монополию», — повторил он. — Ну, игру такую. Помнишь? Мы в детстве постоянно играли. Ты, я, Лукас, Дастин.       — Я помню, что такое «Монополия». Ты это к чему?       — Я видел коробку, когда мы кассеты искали. Сверху лежала. — Майк мотнул головой в сторону лестницы. — Наверное, еще там.       Уилл смотрел на него, не говоря ни слова.       — Давай сыграем, — сказал Майк, и голос его прозвучал неуверенно, будто он сам не верил в то, что говорит. — Как раньше на ночевках. Помнишь?       Уилл молчал еще несколько секунд. Потом моргнул, провел рукой по волосам, взъерошивая их, и вдруг — Майк не поверил своим глазам — на лице его появилась улыбка.       — Ты серьезно? — спросил Уилл. — Сейчас?       — А что, есть дела поважнее?       Уилл фыркнул. Потом отлепился от косяка, подошел к дивану, убрал с него пустой пакет из-под печенья и бросил его в сторону мусорного ведра — мимо, конечно, потому что в темноте целиться было бесполезно, да и не старался он особо.       — Надо найти эту коробку, — сказал он, кивая в сторону лестницы. — Помнишь, где она стояла?       — Вроде да.       — Тогда пошли.