There is a story that he can never tell

      Поспать нормально Майку так и не удалось.        Он проваливался в короткие, беспокойные провалы, но по большей части ворочался, вцеплялся в край простыни, просыпался от собственного резкого вздоха и снова лежал, уставившись в потолок, где в темноте тонули знакомые очертания трещин. В четвертый или пятый раз, когда он перевернулся на бок, свет за окном уже перестал быть сплошным черным. Поздний октябрь в Хоукинсе не дарил ярких рассветов — день наступал медленно, нехотя, растворяя ночь в холодной, бесцветной мути.       Часы на прикроватной тумбочке показывали без двадцати шесть, когда он сдался, поднявшись с дивана. Воздух в комнате был спертым и холодным — осень все увереннее впускала в дом ночную сырость. Майк прошелся босиком по скрипящему полу к окну. За стеклом, в предрассветной тьме, висела густая мгла, и фонарь на углу отбрасывал на мокрый асфальт длинное, дрожащее световое пятно.       Бессмысленно было снова ложиться.        Он дошел до кухни по холодному линолеуму,  вчерашняя кружка стояла неополоснутой, с коричневым следом на дне. Плеснул в нее воды из-под крана, выпил залпом, почувствовав, как холодная жидкость обжигает пустой желудок.       Кабинет казался в этот час особенно беспорядочным и неуютным. Настольная лампа, оставленная включенной, отбрасывала на письменный стол резкий, контрастный круг света, за пределами которого тонули груды книг и бумаг.        Если ему так паршиво здесь, то что тогда чувствует..       Тишину комнаты бесцеремонно разрезал резкий, дребезжащий звонок телефона.        В предрассветном безмолвии этот звук показался почти болезненным. Майк вздрогнул, его взгляд метнулся к аппарату. Он помедлил секунду, а затем потянулся к трубке, гадая, кому могло прийти в голову звонить в такую рань.       — Да? — голос прозвучал глухо и немного хрипло.       — Уиллер? Ты чего, уже на ногах? — Громовой, бодрый голос Дейва подействовал как ледяной душ. — Только не говори, что ты еще не ложился. Твой агент тебя в рабство продал, что ли?        Майк устало прикрыл глаза, чувствуя, как реальность Хоукинса — простая и шумная — заставляет его мысли немного упорядочиться.       — Уже встал, Дейв. Что-то случилось?       — Кроме того, что я голоден, как собака? Ничего. Тебя ждать?        Майк окинул взглядом свой стол: смятые листки, застывшая в кружке кофейная гуща, давящая тишина кабинета. Ощущение дома стало невыносимым, почти осязаемым. Если он останется здесь еще на час, он просто задохнется.       — Ладно, — выдохнул он наконец. — Буду через пятнадцать минут.       Забегаловка встретила его запахом пережаренного бекона и дешевого чистящего средства. В это время здесь было почти пусто — пара дорожных рабочих в оранжевых жилетах в углу да сонная официантка за стойкой. Дейв уже ждал его, развалившись в кабинке у окна, и его массивная фигура в полицейской форме казалась слишком яркой для этого пространства.       — ..и представляешь, он мне говорит: Офицер, это не я превысил, это у вас радар на погоду реагирует!, — Дейв густо хохотнул, не переставая жевать. — Я ему: Парень, ты летел так, что у меня фуражка чуть не улетела, какая еще погода?       Майк кивал в нужных местах, механически ковыряя вилкой свой омлет. Голос Дейва доносился до него словно через слой ваты. Он видел, как шевелятся губы патрульного, слышал звон столовых приборов, но все это казалось ему декорациями к фильму, который он смотрит без особого интереса.       — Эй, Уиллер, ты вообще здесь? — Дейв помахал вилкой перед его лицом.        — Да, прости, — Майк заставил себя выдавить подобие улыбки и отправил в рот кусок холодного омлета. Тот показался ему безвкусным картоном. — Просто ночь была длинная.       — Они у тебя все длинные, — проворчал Дейв, отхлебывая кофе. — Тебе бы это.. подружку найти. Или съездить куда. А то закиснешь в своем кабинете среди бумажек.       Майк покосился на него, дожевывая. Меньше всего сейчас хотелось выслушивать все это.        Дейв уже переключился на новую бредовую историю. В другой день Майк мысленно поблагодарил бы его за то, что разбавляет его бесконечные дни в четырех стенах, но сегодня ему казалось, что он совершает какую-то ошибку, просто сидя здесь и слушая про дежурство. Воздух в кафе был слишком тяжелым, еда — слишком жирной, а смех Дейва — слишком громким. Майк чувствовал колючее, свербящее беспокойство, будто он забыл выключить утюг или оставить важное сообщение. Словно он бросил что-то неоконченным, и это что-то требовало его немедленного возвращения, жгло изнутри, заставляя Майка непроизвольно барабанить пальцами по столу. Но возвращаться к пустому листу бумаги не хотелось.        Когда они наконец расплатились и вышли на улицу, Майк вдохнул сырой утренний воздух так глубоко, будто только что выбрался из-под воды.       — Ладно, бывай, Уиллер. Попробуй хоть поспать, — Дейв махнул рукой и направился к своей машине.       Когда он вернулся домой, за окном еще не успело окончательно просветлеть.          Он снова зашел в кабинет, сел за стол и, чтобы хоть чем-то занять свои мысли, снова попытался писать. Получилось несколько корявых, бессвязных фраз, и в конце концов он вырвал листок, смял его в ком и швырнул в угол, где уже лежала небольшая куча таких же неудач.       Взгляд упал на другой, отдельный скомканный шарик, валявшийся у ножки стола. Тот самый, с разорванной бумагой и жирным карандашным следом, перечеркивающим буквы. Он мозолил глаза с прошлой ночи, напоминая о странном, иррациональном срыве. Майк резко наклонился, подхватил его и, не глядя, отправил следом за остальными.        В тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, нарастало томительное, физическое ощущение ступора. Он не мог писать, спать тоже не получалось. Он не мог даже нормально думать, только бессмысленно метаться по знакомому маршруту: от стола к окну, от окна к дивану, обратно к столу. Майк чувствовал, словно что-то должно произойти. Должен совершиться какой-то поступок, жест, который вырвет его из этой липкой, неподвижной точки.        В конце концов он опустился на край кровати напротив старого дискового телефона. Аппарат чернел на тумбочке, его провод был спутанным, диск с цифрами казался огромным и сложным. Майк уставился на него, как будто ожидая, что тот сам заговорит, подскажет выход. Его рука несколько раз порывисто тянулась к трубке, но останавливалась в сантиметре от нее.        Он сидел так, не двигаясь, пока за окном серый свет не стал чуть теплее, окрасив пыль на подоконнике в бледный оттенок.       …что тогда чувствует Уилл?        Майк моргнул, подумав об этом. То, что никак не оставляло его в покое, наконец приобрело четкий образ в его мыслях.       Из глубины усталого сознания всплыла чужая, почти забытая им фраза.       Уехать куда-нибудь. Увидеть что-то, что не будет напоминать тебе ни о чем.       Совет Уилла, брошенный тогда на старом мосту, тогда показался Майку наивным, почти оскорбительным.  Нет, ему самому это не поможет. Куда бы он ни поехал,  все будет то же самое. Не существует места, где он мог бы на время перестать быть Майком Уиллером из Хоукинса — неудачливым писателем, ненадежным другом.       Но мысль, раз начав двигаться, не остановилась. Она качнулась, как маятник, и ударила с другой стороны.       А Уиллу?        Уиллу-то, может, и поможет. Он приехал сюда за вдохновением, да, но он явно что-то не договаривал вчера, что-то тяготило его, и Майк даже не знал, как к этому подступиться.        Хотя знал, что должен был.       Он единственный из друзей, кто сейчас здесь, в этом городе. И раз уж Майк застрял здесь, то самое меньшее, что он может сделать — это не дать Уиллу увязнуть тут вместе с ним.       Он не стал больше раздумывать, не дал страху и сомнениям снова охватить себя. Его рука, наконец, уверенно сняла трубку. Он прижал ее к уху, слушая протяжные гудки.        — Алло, Майк?        Уилл ответил так неожиданно быстро, будто и сам сидел напротив своего телефона. Это заставило замереть на секунду, но он тут же взял себя в руки.        — Собирайся, — сказал он, и его собственный голос прозвучал непривычно уверенно. — Давай кое-куда съездим.       На той стороне воцарилась короткая пауза, полная недоумения.       — Куда? Сейчас? Майк, еще темно..       — На озеро. Часа полтора езды. Уже светает.       — Какое озеро? О чем ты вообще?— В голосе Уилла явственно читалось замешательство.        — За городом. Я нашел его..— Майк на мгновение запнулся, — уже после выпуска. Однажды выезжал по делам, проезжал мимо. Там красиво.       Последовала еще одна, более долгая пауза. Майк почти физически чувствовал, как Уилл на том конце провода соображает отговорку.       — У меня, работа, Майк. Эскизы. Я должен..       — Идеально, — тут же подхватил Майк, не давая ему договорить. — Место там живописное. Я не разбираюсь, но тебе, наверное, понравится. Можешь порисовать.        Он умолк, давая словам дойти до сонного разума Уилла. В трубке было тихо, только легкое, ровное дыхание.       — Я не знаю..— начал было Уилл, голос его звучал нерешительно и устало.       — Я уже собираюсь, — перебил его Майк. Он говорил, уже поворачиваясь к двери шкафа, хватая с полки первый попавшийся свитер. — Через двадцать минут буду у тебя. Одевайся потеплее, там ветрено.       Не став дожидаться ответа, он положил трубку на рычаг, и тихий щелчок оборвал возможные возражения. Стоял секунду, прислушиваясь к внезапно наступившей тишине, к громкому стуку собственного сердца. Потом резко дернул головой, как бы стряхивая последние сомнения, и тут же стянул с себя домашнюю футболку. 

***

      Автобус старого образца, пахнущий соляркой, пылью и дорогой, тяжело полз по трассе, покидая окраины Хоукинса. За окнами проплывали голые поля, изредка прерываемые островками пожухлого леса и редкие фермы с покосившимися сараями.       Майк сидел у прохода, Уилл — у окна, и дремал с того момента, как автобус тронулся, приложившись лбом к холодному стеклу. Его голова чуть покачивалась в такт кочкам, темные волосы прилипли ко лбу. Майк отвернулся к другому окну.       Нервное напряжение, заставившее его звонить и собираться, теперь, в монотонном гуле двигателя, сменилось тягучим, неприятным сомнением. Тогда, набирая номер, он впервые за долгое время — может, за все эти два года — действовал начисто инстинктивно. Не взвешивал слова в голове, не прокручивал возможные ответы, не прикидывал, как это выглядит со стороны.       И сомнения наконец догнали его, когда он завернул к дому Уилла, и его ноги сами собой замедлили шаг. Он остановился почти на том же самом месте, где стоял вчера вечером, наблюдая, как гаснет свет под дверью. Майк замер, внезапно осознав всю навязчивость своего порыва.        Что, если Уилл просто из вежливости не послал его тогда, а сейчас, выспавшись, пожалеет о своей уступчивости? Что, если эта вся затея — глупость, которая нужна только ему, Майку, чтобы не чувствовать себя беспомощным?       И когда дверь открылась и Уилл вышел, эти сомнения только усилились, хотя Уилл, на первый взгляд, выглядел собранным. На нем была та же темно-синяя куртка, через плечо перекинута сумка с мольбертом, на лице — попытка нейтральной, вежливой готовности.       — Привет, — сказал Уилл, и его голос звучал ровно, почти нормально. — Погода, кажется, не самая подходящая для поездки.       — Зато людей не будет, — парировал Майк, чувствуя, как его собственная уверенность начинает давать трещину под давлением этой неестественной нормальности.       Они молча пошли к остановке. Уилл первое время пытался поддерживать разговор — говорил что-то о том, что долго не мог найти свой кошелек, что чай у него закончился, что, может, по дороге стоит захватить термос. Реплики были легкими, правильными, но каждая из них требовала от него видимого усилия, будто он читал их с невидимого листка.        И где-то на полпути к остановке это тонкое напряжение порвалось. Словно батарейка села, и Уилл просто замолчал. Его шаги стали чуть медленнее, взгляд устремился куда-то вперед, в никуда, а вежливая полуулыбка окончательно сошла с лица.       И это грызло Майка теперь, в грохочущем салоне. Он украл чужое время. Навязал свою спасительную, как ему казалось, идею человеку, который, возможно, просто хотел, чтобы его оставили в покое.       Он посмотрел на профиль Уилла, прилипший к холодному стеклу. Тот глубже втянул голову в плечи, словно от холода, хотя в автобусе было душно. Майк отвернулся, уставившись на мелькающие за окном голые ветки. Что он, в сущности, задумал? Привезти его на какое-то никому не известное озеро, как будто это волшебное место способно стереть все трещины между ними? Глупость. Чистейшей воды глупость.       Автобус высадил их на обочине у грунтовой дороги, ведущей в лес, и рычащий звук мотора медленно растаял в холодном воздухе, оставив вокруг тишину, нарушаемую лишь шелестом голых веток. До озера, по памяти Майка, оставалось минут пятнадцать пешком.       Они свернули на тропинку, утоптанную в прошлогодней листве, и Майк чувствовал, как нарастает неловкость от этой затеи Чтобы как-то заполнить тишину, он заговорил о первом разе, когда наткнулся на это место — возвращался после вызова из издательства с другого города, высадился не на той остановке и увидел между деревьями вспышку воды. Говорил о том, что летом тут, наверное, полно комаров, а осенью, мол, хорошо — никого. Реплики выходили натянутыми и плоскими, звучали как оправдание, которого никто не требовал.       Уилл шел чуть сзади, неся свою сумку. Он поддерживал разговор ровно настолько, чтобы не казаться грубым.        Наконец тропинка вывела их на пологий спуск, и между стволами сосен и оголенных кленов блеснула вода. Озеро оказалось круглым, почти идеальным, как будто его вырезали из темно-синего стекла и положили в чашу из бронзово-рыжего осеннего леса. Вода была неподвижной и черной у берега, лишь в центре слегка морщинилась от слабого ветерка. Воздух пах влажной землей, хвоей и чем-то чистым и ледяным.        Уилл остановился на краю небольшого песчаного пятачка, который служил берегом. Он молча смотрел на воду, на яркие пятна последней листвы на противоположном берегу. Его лицо, до этого напряженное и закрытое, кажется, чуть смягчалось.       Он медленно снял сумку с плеча.       — Не думал, что тут так, — наконец произнес он. Майк, стоявший чуть поодаль, почувствовал слабый проблеск облегчения.       Они постояли так какое-то время, смотря на спокойную гладь озера, и Уилл наконец расстегнул сумку. Майк ожидал, что он достанет мольберт, загрунтованный холст, но вместо этого Уилл вытащил простой, толстый альбом для эскизов и металлическую коробку с карандашами и мелками. Он присел на валявшийся у воды замшелый валун, положил альбом на колени и открыл его.       Майк отошел в сторону. Ему казалось, что он действительно видел, как медленно меняется Уилл. Напряжение окончательно покинуло его плечи и спину. Лицо, обращенное к листу, стало сосредоточенным, но это была спокойная, погруженная сосредоточенность, а не та мучительная собранность, с которой он пытался вести себя в дороге. Майк наблюдал за этой переменой и камень сомнения в на мгновение перестал давить так сильно.       Время от времени Уилл отрывал взгляд от альбома, вглядывался в дальний берег, прищуривался, ища какой-то оттенок, а потом снова возвращался к рисунку. Все это, кажется, приносило ему настоящее облегчение. В отличие от Майка, мучившимся над строками, Уилл будто успокаивался, когда начинал рисовать.        Майк посидел еще минут десять, наблюдая, как Уилл полностью погрузился в работу.       — Я пройдусь вдоль берега, — сказал он негромко, не желая мешать.  Уилл лишь легко кивнул, даже не отрывая взгляда от скетчбука.        Майк пошел влево, где полоса песка сужалась, уступая место валунам, поросшим жестким серым мхом. Он засунул руки в карманы и шагал, глядя себе под ноги, на причудливые узоры, оставленные волнами на песке. Мысли текли вяло и отрывисто. Тропинка то поднималась на небольшие холмики, поросшие пожухшим папоротником, то спускалась обратно к самой воде. Вода здесь была мельче, и сквозь темную гладь просвечивало песчаное дно, испещренное тенями от облаков. Майк присел на корточки, наблюдая, как мелкая рябь, дойдя до отмели, затихает, оставляя после себя лишь едва заметную дрожь на поверхности.       Рука нащупала в кармане старый блокнот. Майк медленно вытащил его, задумчиво повертев в руках. Карандаш, зажатый между страниц, был тупым и незаточенным.        Раз Уиллу это помогало, то, может, и у него получится? В конце концов, он же писатель. Это его работа.       Пнув ногой какой-то маленький камешек, Майк все же начал писать. Он старался выдерживать ритм, подбирать правильные прилагательные, как делал это сотни раз до этого. Но фразы выходили тяжелыми, неповоротливыми.        Параллельно в голове навязчиво крутилось другое. А что дальше? Он привез Уилла сюда, они молчат, день катится к полудню. Нужно ли будет что-то говорить на обратном пути? Стоит ли предложить зайти куда-то поесть или лучше просто разойтись по домам, сделав вид, что этой поездки не было? Каждый возможный вариант казался Майку одинаково фальшивым.        Он поймал себя на том, что уже минуту просто держит ручку над бумагой, не двигаясь.       Он заставил себя вернуться к тексту. Попробовал прописать диалог героев, но вместо слов персонажа в памяти всплывал утренний голос Уилла в трубке — заспанный и нерешительный. Майк быстро заполнял страницу мелкими буквами, стараясь не давать себе времени на раздумья. Но строчки постепенно теряли смысл, превращаясь в бессвязный поток наблюдений, которые не имели никакого отношения к его книге.       Устало вздохнув, он провел ладонью по лицу. Никогда еще этот блокнот не казался ему таким бесполезным. Майк запихнул его обратно в карман куртки.       Когда он наконец поднял взгляд и огляделся, то решил, что зашел уже слишком далеко. Берег впереди делал резкий поворот, уходя в густые заросли ивняка, сквозь которые не было видно тропинки. Он развернулся и пошел обратно тем же путем, стараясь не споткнуться о корни и не глядя по сторонам.       Когда он увидел впереди знакомый силуэт на камне, Уилл сидел, согнувшись и подперев голову рукой. Он не рисовал, просто бездумно водил кончиком грифеля по самому краю страницы, и смотрел на воду. Подошва Майка хрустнула по ракушечнику, и Уилл обернулся.       Майк подошел, стряхнул с камня прилипшие рыжие иголки сосны и сел рядом. Камень был холодным, холод просачивался сквозь джинсы.       — Ну как?        — Не знаю, — Уилл неоднозначно качнул головой. Голос его звучал глухо, почти разочарованно. — Выходит как-то не так. Совсем.       Майк нахмурился. Он помнил, с каким энтузиазмом Уилл доставал карандаши полчаса назад.       — Покажешь?        Помедлив, Уилл повернул альбом. Майк взглянул на нарисованное озеро.       Даже пользуясь обычными карандашами, Уилл передал глубину темной воды, отраженную в ней тяжесть неба. Было видно, где он давил на карандаш, чтобы передать плотную тень под валуном, и где едва касался бумаги, обозначая дальний, тающий в дымке берег. Рисунок был живым и немного печальным, точно таким, каким это место чувствовалось сейчас.       Он искренне не понимал, что в этом может быть не так.        — По-моему, ты прибедняешься, — Майк вернул  ему альбом. — Выглядит круто.       — Как-то слишком пусто, — попытался объяснить Уилл. — Это просто пейзаж. Я не люблю рисовать просто.. ну, места.       Он замолчал, подбирая слова.       — Хоукинс — другое дело. Это место, где я вырос, оно имеет значение.        Майк почувствовал, как в груди неприятно кольнуло. Он ведь думал, что делает как лучше, вырывая Уилла из города.        — Прости, — Майк неловко поправил воротник. — Я должен был поинтересоваться раньше. Ну, тем, что ты не в восторге от того, чтобы рисовать просто бездушный пейзаж.       — Нет, все нормально, — быстро сказал Уилл. — Здесь красиво, правда.        Майк кивнул, понимая, что Уилл просто пытается его успокоить, но настаивать не стал.        Он, кажется, переоценил себя, когда решил, что может сделать хоть что-то полезное.        Сидеть на холодном камне было совсем неудобно. Тяжелое молчание между ними напрягало еще сильнее, чем холодная поверхность, и он встал, желая хоть как-то от этого избавиться. Прошел чуть вперед, к самой кромке, где вода лизала темный песок. Он встал к Уиллу боком, глядя, как на горизонте собираются свинцовые тучи.        Уилл так ничего и не сказал, и Майк опустил взгляд на свои ботинки, на налипшую к подошвам мокрую хвою, и переступил с ноги на ногу, чувствуя, как неловкость за свое бессилие давит на плечи.       Он обернулся, чтобы спросить, не пора ли к автобусу, и замер.       Уилл смотрел на него. Смотрел как-то слишком пристально, почти не мигая, и при этом в его лице было столько странного, неловкого смущения, что Майк невольно выгнул бровь, застыв вполоборота.       Он вопросительно выгнул бровь, не меняя позы.       — Что? У меня что-то на лице?       Уилл не ответил сразу. Он чуть склонил голову набок, прищурился, будто измеряя расстояние между Майком и линией горизонта, и его взгляд стал напрягающе цепким.       — Не двигайся, — негромко произнес он.       Майк так и остался стоять, нелепо застыв с поднятой бровью. Захотелось поправить куртку, отвернуться или как-то нарушить эту затянувшуюся паузу.       — Уилл? В чем дело? — он попытался усмехнуться, но вышло натянуто.        — Можно тебя нарисовать?        Майк моргнул. Секунду он просто переваривал вопрос, чувствуя, как ветер неприятно холодит затылок.       — Меня? Серьезно? — он выдавил короткий, сухой смешок.— Только что жаловался на скучные пейзажи, а теперь хочешь запечатлеть мою унылую физиономию?       Уилл продолжал смотреть, но его уверенность, кажется, начала таять. Он отвел взгляд на чистую страницу альбома, и Майк заметил, как его пальцы сильнее сжали карандаш.       — Ну, я просто подумал.. — Уилл запнулся, и его голос стал совсем тихим. — Забудь. Это была глупая идея. Наверное, нам пора собираться.       Он начал медленно закрывать альбом, и Майк внезапно почувствовал острый укол беспокойства.  Он ведь тащил Уилла сюда, чтобы хоть как-то его встряхнуть, чтобы тот не сидел в четырех стенах. Уилл и так был без настроения, весь этот день казался какой-то затянувшейся ошибкой, и неужели сейчас он не может сделать для него хотя бы такую мелочь?        — Ладно, — быстро сказал Майк, прежде чем альбом окончательно захлопнулся. — Стой. Я не против.        Уилл поднял на него глаза.       — Уверен?       — Да, мне нужно что-то сделать?        — Просто стой, — он снова раскрыл альбом.        Майк вернулся в прежнее положение, стараясь держать спину ровно. Внутри все сжалось от колючей, липкой неловкости. В детстве все это было проще. Уилл постоянно рисовал тогда, и он привык к этому. Он помнил, как иногда замирал специально, делая вид, что очень увлечен книгой или игрой, лишь бы Уилл не отрывал карандаш от бумаги. Маленькому Майку тогда отчаянно, до щекотки в груди, нравилось верить, что на страницах этих альбомов его больше, чем Дастина или Лукаса. Сейчас эта вера казалась детской глупостью.        Майк почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, когда Уилл снова вскинул на него взгляд и начал рисовать. Этот его прищур заставлял чувствовать себя неловко. Когда Уилл вообще в последний раз рисовал его? Тогда, в Калифорнии, по просьбе Оди? Майк невольно поерзал, не зная, куда деть руки. В карманах они казались лишними, снаружи — просто мешались.       — Ты вообще спал сегодня хоть немного? — спросил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично и легко.        Уилл не сразу оторвался от листа. Его рука сделала еще несколько быстрых штрихов, прежде чем он коротко выдохнул, не поднимая головы.       — Не очень.       Он снова замолчал, и Майку показалось, что разговор на этом закончится. Он посмотрел на Уилла, который теперь чуть прищурился, выводя какую-то линию.        — Я почти никогда раньше не оставался в этом доме один, — Уилл внезапно прервал тишину, и его голос прозвучал как-то глухо. — Ну, знаешь, там всегда была мама, или Хоппер, или Джонатан, когда я приезжал раньше. А когда они все уехали, я просто не возвращался больше.        Он слегка наклонил голову, окидывая задумчивым взглядом свои наброски.        — Теперь там пусто. Некомфортно.        Майк кивнул, глядя на песок между своими ботинками.        — Я понимаю, — сказал Майк, подбирая слова. — Это.. тяжело. Особенно в таком доме, наверное. Там столько всего было.        Уилл ничего не ответил. Он замер на секунду, вглядываясь в лицо Майка так, будто искал там какую-то конкретную линию, а потом резко тряхнул головой и снова уткнулся в альбом.       — Поверни голову чуть правее, — произнес он быстро, почти перебивая. — И не смотри на меня, смотри на воду. Так свет падает лучше.       Майк нахмурился, не спеша выполнять просьбу. Он чувствовал, что разговор свернул куда-то не туда, оборвался слишком внезапно.       — Слушай, я просто пытаюсь поддержать, — мягко настоял он, заглядывая Уиллу в лицо.       Тот повел плечом, и Майк заметил, как напряглись его пальцы, сжимающие карандаш. В его движениях появилось что-то дерганое.       — Мне не нужна поддержка, Майк. Правда. Все нормально, — он бросил это резко, почти грубо, и тут же смутился собственного тона. — Просто.. стой ровно, ладно? Ты сбиваешь рисунок.       Майк выдохнул и все же отвернулся, уставившись вниз, на мокрый берег, и вдруг подумал о том, что Уилл изменился.        Это, конечно, не было новостью. Шесть лет — не шутка. Они оба изменились. Но сейчас, в этот момент, Майк увидел это со странной четкостью.        Раньше казалось, что он видит Уилла насквозь. Ему не нужны были слова, чтобы понять, когда тот расстроен или напуган — он просто чувствовал это. Это было так же естественно, как дышать. А теперь это чувство словно исчезло. Уилл теперь реагировал на многое иначе, не так, как Майк к тому привык.        Он смотрел на мокрый песок у своих ботинок, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое недоумение. Это ведь было уже не в первый раз. Стоило ему попытаться проявить хоть немного сочувствия, как Уилл тут же закрывался. Это казалось странным, почти нелогичным. Естественно, Майку было жаль, что Уиллу некомфортно в собственном доме. Он же не последний человек для него. Разве друзья не должны жалеть друг друга, когда плохо? Что вообще такого? Но для Уилла, видимо, в этом что-то было — какая-то невидимая черта, которую Майк постоянно переступал, сам того не замечая.       Он вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Ссориться здесь, на этом пустом берегу, было бы верхом идиотии. Он приехал сюда не за этим, и уж точно не хотел делать еще хуже.       — Ладно, — тихо сказал он, слегка повернув голову обратно к Уиллу. — Ладно, не надо.       Майк замолчал на мгновение, прислушиваясь к монотонному шуршанию карандаша.       — Знаешь, я, наверное, тоже не должен был тащить тебя сюда, — начал он, и голос его прозвучал неожиданно глухо. — У меня самого.. все не очень. Я уже очень давно ничего не пишу. Вообще.       Он откинул голову, глядя на низкое небо. Холодный ветер мазнул по лицу, но Майк даже не поморщился.       — А мой агент, Адам, дал мне месяц на то, чтобы со всем разобраться. А если не разберусь — следующий разговор будет о расторжении контракта. И о всяких юридических последствиях. Долги, штрафы, все дела.       Уилл не прерывал его. Шорох грифеля по бумаге стал тише, почти невесомым, но он продолжал рисовать, молча слушая.        — И мой дом тоже не самое приятное место на свете. В последнее время, когда все уехали.. — Майк запнулся, подбирая слова. — Когда мама звонила в последний раз, мы поссорились. Она говорит, что я закапываю себя, застряв в этом городе.       Он не мог объяснить Уиллу все — тот ком в горле, когда он смотрел на машинку, как прошлое тянуло его все сильнее, тот страх, что он вообще больше ничего не чувствует. Но этот минимум был тем, на что он был сейчас способен. Он ощутил на себе взгляд. Уилл перестал смотреть в альбом и теперь изучал его лицо, продолжая лишь медленно, почти машинально что-то подправлять на бумаге.       — Ну, — произнес он наконец, и голос его снова был тихим, почти обычным. — Зато ты послушал мой совет и куда-то съездил.        Майк фыркнул, коротко и беззлобно. Уголок его рта дрогнул.       — Нет, — честно сказал он. — Нет, Уилл. Это вообще ни капли не помогло.       Уилл удивлено поднял брови.        — На самом деле, я затеял это все больше из-за тебя. — Майк запнулся, и тут же попытался объясниться. — Ну, в смысле, я подумал, что тебе нужно сменить обстановку.        — То есть, — медленно произнес Уилл, не отрывая взгляда от Майка, — ты хочешь сказать, что ты просто слонялся здесь полдня для того, чтобы я мог порисовать загородом?       — Ну, — Майк неопределенно пожал плечами. — В общем-то, да.       Тишина повисла на мгновение, а потом Уилл вдруг тихо, почти бесшумно рассмеялся. Майк покосился на него, словно проверяя, не послышалось ли ему, и уголки его губ тут же поползли вверх.        — Ты придурок, — сквозь смех проговорил Уилл, качая головой.       — Всегда пожалуйста.        Уилл еще пару минут быстро штриховал бумагу, сосредоточенно прикусив губу. Майк стоял неподвижно, но теперь это затишье больше не давило. Шуршание грифеля вплеталось в шум листвы, и в этом было что-то правильное, почти как раньше. Напряжение, которое все утро стояло комом в горле, постепенно выветривалось.        — Почти все, — выдохнул Уилл.       Он поднялся с бревна, стряхивая с джинсов налипшую кору и хвою, и подошел ближе. Майк невольно выпрямился, чувствуя, как внутри шевельнулось любопытство. Ему всегда было немного нервно смотреть на свои портреты, выполненные Уиллом. Тот слишком хорошо видел детали.       Уилл помедлил секунду, придерживая страницу, которую пытался согнуть ветер, а потом развернул альбом.       С листа на него смотрел его собственный профиль, выведенный уверенными, мягкими линиями. Уилл детально прорисовал его темные кудрявые волосы — они чуть отросли за последнее время и теперь беспорядочными волнами падали на лоб и закрывали уши. На рисунке Майк казался себе другим. Уилл запечатлел его, смотрящего чуть вверх, с поднятым воротником куртки, но в изгибе губ и наклоне головы не было привычной резкости.       Майк молча разглядывал набросок, и вдруг вспомнил еще одну причину, почему ему так нравилось, когда Уилл рисовал его раньше. На бумаге Майк всегда выходил красивее, чем видел себя в зеркале. Уилл словно сглаживал все лишнее, все острые углы его лица и характера, оставляя лишь что-то светлое и правильное. Даже сейчас, спустя столько лет, на этом рисунке собственный профиль казался куда более благородным, более спокойным, чем был на самом деле.        — Это очень красиво, правда. — тихо произнес Майк, наконец отрывая взгляд от бумаги.       Уилл тут же принял альбом обратно, издав странный, прерывистый вздох облегчения, будто все это время всерьез опасался, что Майку может не понравиться.       — У меня не такая уж и угрюмая физиономия, да? — продолжал Майк, все еще заглядывая на рисунок в руках Уилла. Тот согласно кивнул, улыбаясь.        — Ну, раз шедевр готов, может, двинем обратно?       Уилл согласился, и они тут же принялись собираться.        Ветер на берегу стал совсем колючим, пробираясь даже под плотную ткань курток, и Майк невольно поежился, когда они покинули относительное укрытие среди деревьев. Он шел чуть впереди, по привычке выбирая тропу, и то и дело оглядывался на Уилла, который прижимал сумку с альбомом к боку, словно защищая его от налетающей измороси.       Когда впереди показался старый бетонный козырек остановки, Майк облегченно выдохнул. Автобус показался на горизонте почти сразу, разрезая туман тусклыми желтыми фарами.       В салоне было почти пусто и, главное, тепло. Они забились на самое заднее сиденье, поближе к дребезжащей печке. Майк с наслаждением вытянул затекшие ноги, чувствуя, как по пальцам начинает пробегать покалывание от возвращающегося тепла.       — Боже, — выдохнул он, откидываясь на высокую спинку и закрывая глаза. — Я официально заявляю, что ненавижу погоду в октябре.       — Но ты все равно сюда потащился, — Майк услышал, как Уилл усмехнулся, устраивая сумку на коленях.        Он приоткрыл один глаз и увидел, как Уилл пытается расстегнуть куртку. Его щеки раскраснелись от быстрой ходьбы и резкой смены температуры, а замерзшие пальцы то и дело соскальзывали с замка. Майк, не задумываясь, подался вперед и перехватил собачку молнии, помогая ему. Уилл замер на секунду, глядя на его руки, но тот уже откинулся обратно, глядя в окно, по которому начали размазываться первые капли дождя.       Когда они вышли из автобуса, вечерний воздух Хоукинса показался еще более колючим, чем на озере. Дорога до дома Уилла была совсем короткой, и Майк, поплотнее кутаясь в куртку и пряча подбородок в воротник, недовольно покосился на него.       — Это издевательство, — буркнул он, перешагивая через лужу. — Твой дом вечно ближе. Несправедливо.       Уилл тихо рассмеялся, и этот звук в сумерках прозвучал удивительно легко.       — Просто смирись. В следующий раз выберем маршрут мимо твоего дома.       Они дошли до поворота, за которым уже виднелась крыша знакомого дома. Здесь нужно было расходиться, и Майк снова замялся, остановившись. Он привык, что Уилл уезжает куда-то далеко, за сотни миль. Привык, что они не разговаривают. Видеть, как тот просто собирается повернуть к своему старому крыльцу было непривычно, словно время дало сбой.       Уилл остановился и перехватил поудобнее сумку, в которой лежал альбом с сегодняшними рисунками. Он на мгновение задержал взгляд на Майке — на покрасневшем от холода лице и вечно растрепанных темных кудрях.       — Ну, я пошел. Спасибо, что вытащил, правда.       Майк фыркнул, чувствуя, как неловкость отступает, сменяясь чем-то привычным.       — Ага. В следующий раз вытащу тебя туда, где хотя бы есть нормальное отопление.       — Ловлю на слове, — улыбнулся Уилл. Он махнул рукой и направился к калитке. Майк постоял еще секунду, глядя ему вслед, а потом развернулся и быстро зашагал в сторону своего дома. Ветер в городе был не таким пронзительным, как на озере, но холод уже успел пробраться под ребра, оставив внутри неприятную дрожь.       Когда он наконец переступил порог своей квартиры, его встретила привычная тишина, показавшаяся ему сегодня особенно душной. Он не стал зажигать свет в прихожей — просто прошел в кабинет, ведомый тусклым отсветом уличных фонарей.        Он вытащил из кармана куртки свой блокнот — тот самый, с которым просидел все утро, пытаясь выдавить хоть строчку. Посмотрел на чистую обложку, на девственно белые страницы, выглядывающие из-под корешка, и швырнул его на стол. Блокнот проехался по полированной поверхности, сбив стопку старых счетов, и замер у самого края.       Майк обвел взглядом комнату. В неверном свете уличного фонаря бардак казался особенно уродливым. Груды скомканной бумаги в углу, книги, расставленные в хаотичном беспорядке, печатная машинка, застывшая на столе. Раньше он думал, что разберется с этим бардаком позже, что он вызван лишь «творческим поиском себя». Какая глупость. Кабинет такой неприятный, потому что Майк сделал его таким.        Он скинул куртку, бросив ее прямо на пол прихожей, и направился в ванную. Не хотелось портить такой день самобичеванием.       Майк щелкнул выключателем — резкий свет люминесцентной лампы на мгновение ослепил его. Он стянул свитер, оставшись в одной футболке, и подошел к раковине, чтобы умыться, прежде чем залезть под горячие струи воды.       Он оперся руками о края раковины и поднял взгляд на зеркало.       Он видел бледное лицо, неглубокие тени под глазами и кудри, окончательно спутавшиеся от ветра. Но теперь, глядя на себя, он невольно пытался отыскать в зеркале того человека, которого сегодня рисовал Уилл.       Майк коснулся пальцами подбородка, повторяя линию с рисунка. Странно, но теперь собственное отражение, казалось, играло с ним, повторяя ту искаженную реальность, изображенную Уиллом на бумаге.