Последний свет Хоукинса 5

      1 марта 1994 года       Чикаго, Калифорния       Утро в Чикаго всегда пахло иначе, чем утро в Хоукинсе. Здесь нет запаха влажной земли и хвои, вместо этого — выхлопные газы с озёрной дороги и аромат кофе из маленькой итальянской кофейни на углу. Я проснулась от света, который пробивался сквозь щели в шторах. Он был мягкий, сероватый, и он рисовал на тёмной стене полосы, похожие на ноты на нотном стане. Рядом дышал Стив. Он спал на животе, одна рука под подушкой, другая вытянулась в мою сторону, словно даже во сне искал меня. Его волосы растрепались, и я видела пробор на затылке. Я любила смотреть на него, когда он спит. В эти моменты он не тренер по баскетболу, не мой Стив, который пытается быть сильным. Он просто мужчина, которого я люблю.       Я пыталась встать тихо, но внутри меня всё перевоернулось. Тошнота — это не слово. Это тихий, злобный гном, который поселился у меня в желудке и каждое утро пытался пробиться наружу через горло. Я побежала в ванную, опустилась на колени перед холодным фаянсом унитаза и сидела так, дыша прерывисто. Слёзы выступили на глазах от бессилия и раздражения. Я ненавижу это. Ненавижу это слабое, беспомощное состояние.       Дверь приоткрылась. Стив стоял на пороге в своих пижамных штанах, сонный, с растрёпанными волосами. В руках он держал стакан воды и крекер. — Я принёс, — сказал он тихо, садясь на пол рядом со мной. — Говорят, это помогает. Крекер. И вода. Не газировка. В инструкции сказано, что газировка может усилить тошноту.       Я смотрела на него, и мне становилось смешно и грустно одновременно. Мой муж, который когда-то считал инструкцией этикетку на пивной банке, теперь читал книги о беременности с пометками «Для будущих пап». Он волновался больше, чем я. Он перечитал всё, от «Что делать, когда вы в ожидании» до какой-то психоаналитической книги о материнской тревожности, которую нашёл в букинистическом магазине. Он следил, чтобы я ела, чтобы я отдыхала, чтобы я не поднимала ничего тяжелее молока. — Спасибо, — прошептала я, откусывая кусочек сухого, безвкусного крекера.       Он гладил меня по спине, большие, тёплые ладони двигались по моей футболке. Его прикосновение — единственное, что по-настоящему помогало. — Всё будет хорошо, — говорил он, но я слышала в его голосе не уверенность, а мольбу. Он боялся так же, как и я. Только боялся за нас обоих.

***

      Врач — пожилая женщина по имени доктор Шапиро, с добрыми глазами и очками в тонкой оправе. Она смотрела на экран ультразвука, и её лицо оставалось профессионально-непроницаемым. Стив сидел рядом со мной, вцепившись в мою руку так, что пальцы немели. Он не отрывал взгляда от экрана, на котором мерцали серые, бесформенные пятна. — А вот, — сказала доктор Шапиро, и на её лице наконец появилась улыбка. — Послушайте это.       И тогда я услышала. Быстрый, неистовый, как треск маленьких барабанных палочек. Такой сильный, такой живой. Тук-тук-тук-тук. Это сердце. Сердце нашего ребенка.       Стив выдохнул так громко, будто до этого не дышал вообще. Я посмотрела на него, и по его щеке покатилась слеза. Он не пытался её стереть. Он смотрел на меня, и в его глазах — весь мир. Весь наш мир. Вся наша будущая жизнь. — Ты слышала? — шепчет он. — Чарли, ты слышала?       Я кивнула, не в силах говорить. Я тоже плакала. Это не слёзы радости. Это слёзы облегчения. Слёзы страха, который наконец отпустил меня. Всё это время я носила в себе страх. Страх, что что-то пойдёт не так. Страх, что это неправда. Страх, что я не справлюсь. Что я не смогу быть матерью. Что я передам своему ребёнку свою сломанную душу, свои кошмары, свои шрамы. Но этот звук. Этот быстрый, упрямый стук внутри меня. Он был сильнее всех моих страхов. Он был жизнью.       Вечером я лежала на диване в гостиной, а Стив сидел на полу, обложившись подушками, и читал мне вслух из той самой книги. Его голос был низким, успокаивающим. — ...на третьем месяце плод начинает реагировать на громкие звуки. Может быть, он уже слышит нас.       Я положила руку на свой живот. Он ещё плоский, но под ним я чувствовала... что-то. Присутствие. — Привет, — прошептала я в пустоту. — Это я. Это мы. Мы здесь.       Стив перестал читать и положил свою руку поверх моей. Его ладонь большая, тёплая. — Привет, малыш, — говорит он. — Это папа. Мы очень тебя ждём. И мы тебя очень любим.       И в тишине нашей гостиной, под мерный голос моего мужа, я впервые за долгое время чувствую себя не сломленной девочкой из Хоукинса, а просто женщиной. Женщиной, которая ждёт ребенка. И это чувство было спокойным, как рассвет. И я знала, что, возможно, я справлюсь.

***

      Дом встретил нас запахом стерильности и чего-то неопределённого. Мы привезли с собой не только ребёнка, но и новый мир — мир пелёнок, бутылочек, тихого плача и безсонных ночей. Первые дни — это туман. Я не спала, я дремала на ходу, стоя у кроватки, и каждый вздох малыша заставлял моё сердце замирать. Моё тело — чужое. Оно ныло, оно истощено, оно — просто сосуд, который произвёл на свет другую жизнь, а теперь забыто.       Вечер третьего дня. Стив запер дверь комнаты. Ребёнок лежал между нами в нашей кровати, в пелёнке с маленькими голубыми корабликами. Он спал. Его ресницы — тонкие, как паутинки. Его ротик — крошечный, беззубый. Он пах молоком и чем-то ещё... чем-то своим, небесным.       Стив лежал рядом, не дыша, словно боялся его разбудить. Он смотрел на сына с таким благоговением, каким когда-то смотрел на свою новую машину. — Ты видела? — прошептал он, не отрывая взгляда. — У него мои уши.       Я усмехнулась, прижимаясь к его плечу. — Неправда. — Нет, правда. И мой нос. Смотри, какой.       Я смотрела на это крошечное, беззащитное создание и чувствовала, как моя любовь к нему переполняет меня, давит на грудь, мешает дышать. Это любовь, которая страшит. Любовь, которая говорит: «Теперь ты уязвима навсегда. Теперь у тебя есть самое дорогое, что можно потерять». — Стив, — прошептала я, и мой голос дрожал. — А мы... мы справимся?       Он оторвал взгляд от ребёнка и поворнулся ко мне. В его глазах усталость, но была и та самая стальная решимость, которую я видела в нём так много раз. — Мы будем справляться, Чарли, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Каждый день. Мы будем просто делать то, что нужно. Мы будем менять пеленки, и гулять в три часа ночи, и петь ему дурацкие песни. Мы будем делать это вместе. Мы — команда. Помнишь?       Я помню. Я помню всё. Он накрыл мою руку своей. — Мы справимся. Я обещаю.

***

      23 августа 1998 год       Дом шумел. Это не грохот битвы и не визг монстров. Это другой шум. Гудение пылесоса в гостиной, который пытается перекричать мультфильмы из телевизора. Звон посуды на кухне, где приехавшие в гости Майк и Уилл ссорятся о том, кто быстрее помоет салатники. И где-то под этим гулом — высокий, чистый детский смех. Наш смех.       Наша жизнь теперь измерялась не в годах, а в росте и количестве вопросов. У нас уже было трое детей. Дилан, наш четырёхлетний первенец, — точная копия Стива, только с моими глазами. Упрямый, спортивный, влюблённый в баскетбол и в то, чтобы всегда быть правым.       Молли, наша двухлетняя девочка, — ураган в платьице с рюшами. У неё волосы Стива, но мой характер — тихий, наблюдательный, слегка тяжёлый, который уже сейчас пугает её учительницу в детском саду. И самый младший, трёхмесячный Лайл, который сейчас спит у меня на руках, пахнет молоком и безмятежностью, и является причиной того, что я за последние двенадцать месяцев спала не больше четырёх часов в сутки.       Я стояла у плиты, помешивая в большой кастрюле соус для спагетти, и смотрела на этот хаос с таким чувством, которое раньше не знала. Это не счастье от восторга. Это счастье от полноты. От того, что все эти люди, эти звуки, эти запахи — мои. Это мой дом. Моя жизнь. Стив подошёл сзади, обнимая меня за талию и кладя подбородок мне на плечо. Он пахнет свежескошенной травой и детским шампунем — только что пристраивал Дилана на качели во дворе. — Они съедят всё, — шептал он мне на ухо. — Даже твою овощную подливу. — Это не подлива, это соус песто, — ответила я, поворачиваясь и целуя его в уголок губ. — И ты будешь есть с уважением.       Он посмеялся, и этот звук до сих пор делает мой мир теплее. Мы больше не те дети, которые прятались от тьмы. Мы — взрослые, которые прячутся от родственников, требующих добавки. И это прекрасно.       Вечер прошёл в тёплой дымке. Мы ели, смеялись, рассказывали истории. Майк и Уилл спорят о том, чья очередь мыть посуду, и конечно же, Майк берёт это на себя, а Джонатан незаметно делал снимки своим новым «Никоном», ловя моменты, которые мы сами не замечали. Оди сидела рядом со мной и тихо рассказывала о своей диссертации, а я слушала и не переставала удивляться. Моя сестра. Моя умная, невероятная сестра.       Когда торт был съеден, а кофе допит, мы сидели на веранде. Вечер прохладный, и я куталась в плед, который мне связала Джойс. Дилан и Молли играли в углу во дворе, строя крепость из подушек, стянутых с садовой мебели. Стив сидел рядом на ступеньках, смотрел на темноту сада. Он спокойный, умиротворённый. Он нашёл своё место в этом мире. Не в славе или деньгах, а здесь. На этой веранде. Рядом с нами.       И тут Дилан подбегает к нам. Его щёки горят от возбуждения, а в волосах застряла травинка. Он останавливается прямо передо мной, ставя руки на бока, — точная копия Стива, когда он собирается что-то заявить. — Мама, — сказал он, и его голосок — самый важный звук во вселенной. — А почему папа целует тебя в губы?       Тишина. Даже ночные насекомые, кажется, замолкают. Все на веранде замирают. Я чувствовала, как Стив напрягся рядом. Я чувствовала, как десять пар глаз смотрели на меня. Майк опустил свою чашку. Уилл перестал рисовать. Воздух становился густым, вязким.       Я смотрю на своего сына. На его невинное лицо. Я могу рассказать ему сказку. Про то, что так делают взрослые. Про то, что это волшебный привет. Я могу защитить его от этой правды ещё на год, на два. Я могу.       Но я не хочу.       Я смотрела на Стива. Он уже повернулся ко мне, и в его глазах не было страха. Только вопрос. И поддержка. Он со мной. Всегда.       Я обняла Дилана, притягивая его к себе. Его волосы пахнут травой и детским счастьем. — Потому что я его очень люблю, — начала я, и мой голос удивительно ровный и спокойный. — А когда ты очень-очень любишь кого-то, ты хочешь показывать это ему по-особенному. И поцелуи — это один из способов.       Дилан морщит нос, пытаясь осмыслить. — А я тебя люблю. Могу я тебя поцеловать в губы? — Нет, — ответила я, целуя его в макушку. — Лучше в щёчку. Это наше с тобой маленькое секретное приветствие.       Дилан, кажется, был удовлетворён этим ответом. Секретные приветствия — это понятно. Это просто. Он смеётся, убегает обратно к сестре, и через минуту их смех снова разносится по саду.       Я подняла глаза и встречаюсь взглядом с Оди. Она стояла в дверях дома, и на её лице — слёзы. Но это не слезы печали. Это слёзы радости. Я кивнула ей, и она кивнула в ответ.       Стив встал, подошёл и сел рядом со мной, обнимая за плечи. — Ты — лучшая мама в мире, — сказал он тихо. — А ты — лучший папа, — ответила я.       Я осталась на веранде одна, закутанная в плед. Вокруг меня тихий гул разговоров, далёкий свет из окон, запах ночных цветов. Я смотрела в темноту сада. И я не боялась. Я больше не боюсь ничего.       Жизнь продолжается. Она шумная, она сложная, она иногда пахнет домашним соусом и детскими слезами. Но она моя. И она прекрасна. И мы будем встречать каждый новый рассвет вместе.