Глава 5. Этика сильных
8 января 2026 г., 14:28
Январь - декабрь, 1989 год
Второй курс пронёсся со скоростью школьного «Чистомета» в пике, оставляя за собой смазанный вихрь событий, запах полировки мётел и горьковатый привкус конфет Берти Боттс со вкусом грязного носка. Странности начались с Шарлотты. Её интерес к академическим предметам всегда ограничивался глянцевыми журналами и искусством доставлять боль словами, но теперь она вдруг, с вызовом и язвительным блеском в глазах, стала венчаться на верхушке класса по защите от темных искусств. Изначально её интерес к предмету был продиктован сугубо эстетическими соображениями. Новый преподаватель, молодой аврор Рейнард Вулфрик, был, по общему мнению, «чертовски фотогеничен». Высокий, с классическими чертами лица, обрамлёнными тёмными, всегда идеально уложенными волосами, и с улыбкой, которая заставляла трепетать сердца у половины Хогвартса. Шарлотта, конечно, не стала исключением. Она начала готовиться к его занятиям с невиданным рвением — чтобы блеснуть остроумием, чтобы поймать его взгляд, чтобы быть замеченной. Она покупала новые мантии и тщательно подбирала заколки для волос по средам (именно тогда у них была сдвоенная пара по Защите). Но Рейнард Вулфрик оказался не просто красивой картинкой. За его безупречной внешностью скрывался острый, аналитический ум и редкая способность видеть потенциал. На третьем практическом занятии по отражению ментальных атак Шарлотта, желая выделиться, нестандартно и дерзко применила сложное парирование «Щит разума», которое они должны были проходить только в конце года. Заклинание дрогнуло, но выдержало. Локвуд остановил занятие. Он подошёл к ней, и в его обычно спокойных глазах вспыхнул не одобрительный огонёк, а холодный, профессиональный интерес. — Мисс Дэвис, — произнёс он, и его голос, обычно бархатный, стал твёрдым, как сталь. — То, что вы только что сделали, было безрассудно, опасно и... исключительно талантливо. У вас инстинктивное чувство магии при отражении атак. Вы не просто повторяете заученные движения — вы адаптируетесь. Это редкий дар. Позор было бы тратить его на погоню за комплиментами. Шарлотта застыла, чувствуя, как язвительная ухмылка сползает с её лица. Он не восхитился её смелостью или внешностью. Он увидел в ней одаренную волшебницу. И странным образом, это было лестнее любой похвалы её глазам. С того дня её мотивация переродилась. Она стала круглой отличницей не ради его улыбки, а ради одобрительного кивка, которым он отмечал безупречно выполненную технику. Она записалась в его дополнительный кружок по изучению защитных чар, где теперь теснилась не в толпе вздыхающих девчонок, а впереди всех, с горящими амбициозным огнём глазами, задавая самые каверзные вопросы. Преподаватель раскрыл не её сердце, а её талант, и Шарлотта, с её циничным прагматизмом, оценила этот дар куда выше. Тем временем их общая спальня в подземельях Слизерина медленно превращалась в филиал запретного леса. Лоретта, чья тихая страсть к Травологии расцвела, заселила каждый уголок волшебной флорой. На подоконнике гроздью висели Сонные стручки — синие, пухлые бобы, тихо похрапывавшие на преломленных лучах солнца, пробивавшихся из под толщины озера. На тумбочке у неё росла Колючая недотрога, которая при малейшей вибрации сворачивалась в шипастый шар и обиженно фыркала, но главным источником проблем стал Ухватоуст — небольшой, с бархатистыми листьями-лапками экземпляр, который однажды утром решил, что мочка уха Ивон — идеальный источник минералов, и впился в неё мертвой хваткой. Война за территорию была короткой. После «мирных» переговоров, где Шарлотта угрожала применить на Ухватоусте обезвреживающие чар, а Ивон — слегка поджарить его «Огненным чириканьем», было достигнуто хрупкое перемирие. Лоретта, всхлипывая, согласилась держать своих «зелёных питомцев» строго на своей половине комнаты. Соглашение нарушалось с завидной регулярностью: то усики Ползучей медуницы оплетали ножку кровати Ивон, то Благоухающий обманщик расцветал прямо в её ящике с журналами по квиддичу, наводя дурманящий аромат, от которого клонило в сон. Параллельно открылся и другой талант Лоретты: её руки, такие нежные с растениями, творили чудеса в Зельеварении. Её зелья получались идеальными, а интуитивное понимание момента, когда нужно «помешать против солнца», сводило с ума даже Снейпа. По вечерам, запершись в комнате, они втроем, по добытым Шарлоттой сомнительным рецептам, пробовали варить любовные зелья начальной сложности. Результаты были непредсказуемы: один эликсир заставил сову Этту влюблённо ухать на чучело сыча, другой окрасил волосы Ивон в ярко-розовый цвет на три дня. Монтегю, увидев это, лишь хрипло фыркнул: «Хоть так выделяешься. Запоминается». Сама же Ивон полностью погрузилась в квиддич, как в густой, вязкий сироп. Её мир сузился до размеров поля, а временные отрезки измерялись таймами. Утро начиналось с сурового, сосредоточенного лица Монтегю на предрассветной тренировке, а ночь заканчивалась его же лицом, склонённым над разложенными схемами в общей гостиной. Они обсуждали, спорили, читали зачитанные до дыр фолианты по истории тактик, вырезали сложные диаграммы из журналов и наклеивали их в специальный альбом. Учёба катилась в пропасть. Все предметы, кроме Заклинаний, превратились в размытое пятно на периферии сознания. Профессор Флитвик, её единственный апологет, искренне восхищался её точностью и чистотой работы с палочкой, даже вручил ей несколько свитков с продвинутыми чарами для старших курсов — «на вырост, мисс Уоррингтон, на вырост!» — но эти свитки так и пролежали неразвернутыми на дне её сумки, задавленные весом тренировочного инвентаря. Итоговые экзамены она сдала едва-едва, по некоторым предметам чудом вытянув на «Приемлемо». Зато на поле — здесь её победы были оглушительны и звонки. В конце февраля Слизерин со скрипом, но вырвал победу у Когтеврана, который, по словам самого Монтегю, был в лучшей форме за последние пять лет. В начале мая случился разгром, о котором потом говорили весь следующий месяц. Пуффендуй был буквально сметён со счётом 480:0. Это была не игра, а демонстрация абсолютного превосходства, холодная, методичная зачистка неба. Ивон, ставшая неотъемлемой частью смертоносного «треугольника», забивала голы с чёткостью метронома. Она стала на метле увереннее, твёрже, почти машинальной в своей эффективности. Эта уверенность, однако, испарялась в тот миг, когда где-то в поле зрения, в толпе или на противоположном конце зала, мелькала рыжая голова Чарли Уизли. Тогда внутри всё сжималось в старый, знакомый, дурацкий и необъяснимый комок, а логика разбегалась, как напуганные кролики. Кубок школы по квиддичу в тот год стоял в гостиной Слизерина, отливая холодным серебром. Лишь одна вещь продолжала мозжить, как камешек в ботинке. Нимфадора Тонкс. Теперь, став постоянным комментатором, она неизменно выцеливала Ивон в своих репортажах. Её комментарии были остры, язвительны, но в них сквозило какое-то навязчивое, изучающее внимание. «Уоррингтон снова выбирает самый скучный, предсказуемый маршрут, как будто летит по рельсам! Неужели в арсенале «Терции» только прямые линии?» или «Ох, посмотрите, как аккуратно наша второкурсница облетает столкновение! Бережёт метлу или репутацию?». Это было больше, чем просто насмешка соперника. Это был прицельный интерес. Как-то раз, обсуждая очередную колкость Тонкс, Шарлотта, полируя ноготь о край мантии, бросила небрежно, но с привычной проницательностью: — Ты знаешь, я покопалась. Фамилия Тонкс — маггловская. Не из наших кругов, но её мать — Андромеда Тонкс, урождённая Блэк. Изгнанная из семьи за то, что вышла за маггла. Скандал был знатный. А твой отец, в своё время, говорят, был финансистом и советником многих «Славнейших» семей. Кто знает, какие сделки он проводил, какие долги списывал или, наоборот, взыскивал? Возможно, он как-то навредил её матери или её новой, не чистокровной семье, когда та порвала с Блэками. А ты — живое напоминание. Дочь того самого Уоррингтона. Вот она и точит на тебя зубы. Не на тебя лично, а на твою кровь и фамилию. Ивон замолчала, сжимая в руке холодный серебряный значок победителя кубка. Внезапно, эта победа, этот тяжёлый, металлический вкус успеха — всё это показалось хрупким фасадом. За ним стояли тени старых финансовых интриг её отца, язвительное внимание дочери изгоя-Блэк, и тихий, предательский жар при виде гриффиндорца, который видел в ней не часть машины, а нечто большее. Курс пилота, заданный бабушкой, внезапно казался куда более сложным, чем любой полёт через бладжеры.***
Платформа 9¾ была шумным, живым водоворотом. Волшебники в рабочих мантиях мелькали меж групп взволнованных учеников, совы пронзительно ухали, а из тумана медленно выплывал багровый корпус «Хогвартс-экспресса». Семья Уоррингтонов стояла живым воплощением семейной иерархии на небольшом пятачке асфальта. — Письмо от профессора МакГонагалл я получил ещё в июне, Ивон. «Недостаточное усердие». «Снижение успеваемости». — Он выдохнул эти фразы со свистящим звуком, будто выпускал яд. — Мы потратили всё лето, пытаясь исправить это... недоразумение. Частные репетиторы по Трансфигурации и Истории Магии, дополнительные занятия по зельеварению. Ты просидела за учебниками два месяца, когда твои братья наслаждались солнцем. И для чего? Он сделал паузу, дав ледяной тишине врезаться в неё глубже любых слов. Его взгляд, лишённый всякой отеческой теплоты, скользнул по её лицу, будто оценивая возврат на вложенные инвестиции. — Твой квиддич, Ивон, перестал быть хобби. Он стал чёрной дырой, которая поглощает твоё время, твои оценки и, как я начинаю подозревать, твой разум. Я оплатил лето зубрёжки не для того, чтобы в октябре получить новое письмо о «нереализованном потенциале». Если до меня дойдёт ещё хоть одно упоминание о твоих академических провалах, я не ограничусь перепиской с профессорами. Я приеду, и твоя «Терция» станет всего лишь вязанкой щепок для розжига камина в моём кабинете. Мы поняли друг друга? Он не ждал ответа. Ответ был вписан в два месяца её летнего заточения, в стопки конспектов, в усталые глаза, поднятые от пергамента к рассветному небу, которое она могла лишь видеть из окна библиотеки. Угроза висела в воздухе, тяжелее свинца и гораздо реальнее любого бладжера. Его лицо, обычно поглощенное мыслями о галлеонах и законодательных актах, в этот момент было обращено к ней целиком, и это было хуже любого крика. Внезапно, его острый взгляд скользнул в сторону. Мимо, кивая, прошёл его коллега из Валютного отдела с двумя румяными дочерьми-близнецами в мантиях Пуффендуя. Мгновенно, как по волшебству, ледяная маска чиновника сменилась на тёплую, светскую улыбку. Он слегка наклонил голову, его голос стал бархатистым и громким ровно настолько, чтобы быть услышанным: — …конечно, конечно, дорогая. Но я уверен, ты примешь во внимание мои замечания и проявишь благоразумие. Удачи в новом семестре! Он помахал рукой коллеге, а когда тот скрылся в толпе, улыбка с его лица испарилась, как роса на солнце. Он лишь бросил Ивон последний, пронзительный взгляд и отвернулся, доставая часы. Рядом, Люсинда Уоррингтон с ледяной тщательностью поправляла воротничок на мантии Кассиуса, будто готовила солдата к параду. Её голос, лишённый колебаний, резал воздух с точностью скальпеля: — Ты будешь держаться сестры, Кассиус. Она уже знает всё, что тебе положено знать. Ты будешь её слушаться, как если бы это были мои собственные указания. Хогвартс — это не площадка для забав. Это первый шаг по настоящей дороге. Ивон уже протоптала для тебя тропинку. Не сворачивай с неё. Помни о фамилии. Кассиус, стоявший под её пристальным взглядом, не был тем клубком ярости, каким запомнился прошлым летом. Лицо его сохраняло почтительное, хотя и слегка отстранённое выражение. Он молча кивнул, не поднимая глаз, приняв инструкцию как данность. Лето их странным образом сблизило. Пока Ивон корпела над учебниками в наказание, Кассиус, вопреки всему, таскал в её комнату потрёпанные журналы по квиддичу, пряча их под рубашкой. Он засыпал её шёпотом вопросами о стратегиях «двойного клина» и «ложной атаки ловца», а она, улучая моменты между формулами и датами, чертила ему на полях конспектов стрелки и диаграммы. Это было не братской любовью, а скорее молчаливым союзом двух заложников одного дома, объединённых тайной страстью, которую отец презирал. И вот теперь, когда прозвучал последний гудок и настало время прощаний, Кассиус, вскарабкавшись на подножку вагона, на мгновение задержался. Его взгляд встретился с её — и в нём не было прежней «торжествующей ненависти». Была знакомая, чуть насмешливая искорка, почти что понимание. А потом он нарочито, с преувеличенной дерзостью, высунул язык — уже не как вызов, а скорее как ритуал, последняя дань детской браваде перед входом в новый мир. И, развернувшись, скрылся в коридоре, направляясь не к ней, а к уже найденным в толпе приятелям, с которыми, вероятно, уже обсуждал ставки на кубок. Дверь в знакомое купе с характерным щелчком отъехала в сторону, и Ивон замерла на пороге, на мгновение сомневаясь, не ошиблась ли вагоном. Две девушки, сидевшие у окна, были и её подругами, и в то же время — почти незнакомками, в которых лето оставило слишком явные, почти волшебные следы. Лоретта Фоули, казалось, вытянулась и растворила в этом рывке всю свою прежнюю детскую округлость. Теперь она была стройной, с тонкой шейкой и хрупкими запястьями, которые выглядывали из слишком коротких, как и в прошлом году, манжет. Её огромные глаза в обрамлении тёмных ресниц казались ещё больше и выразительнее, но в их глубине исчезла часть прежней робости, уступив место тихому, внимательному наблюдению. Она что-то заботливо поправляла в горшочке с маленьким, серебристо-позванивающим растением на столике, и в этой позе была какая-то новая, сосредоточенная грация. Напротив неё, развалясь на сиденье с видом хозяйки положения, восседала Шарлотта Дэвис. И она тоже вытянулась, но её трансформация была иного рода. Если Лоретта стала тонким ивовым прутом, то Шарлотта — заточенным клинком. Черты её лица, всегда острые, стали чёткими и дерзкими. Её карие глаза, подведённые каким-то новым, модным карандашом, смотрели на мир с вызовом и самоуверенностью, которая, казалось, уже не нуждалась в постоянном подкреплении едкими замечаниями. Она просто была — яркая, осознающая свою эффектность и, кажется, нашедшая наконец точку приложения для своего острого ума. — Ну, наконец-то, — голос Шарлотты, чуть более низкий, чем раньше, нарушил тишину. Она отложила в сторону журнал, который читала, и пристально, оценивающе окинула Ивон с ног до головы. — Мы уже начали заключать пари, съела тебя домашний дракон или ты нашла где-то портал в другое измерение. Ни одной совы за все два месяца, Уоррингтон. Это даже для твоего ледяного величия перебор. Лоретта подняла глаза, и в её взгляде вспыхнуло облегчение. Она мягко улыбнулась. — Мы очень волновались, — прошептала она. — Шарлотта говорила, что тебя, наверное, похитили гоблины в отместку за законы твоего отца, но я думала... может, тебе было тяжело. Ивон, всё ещё стоя в дверях, ощущала странный разрыв. Она провела лето в замкнутом мирке принудительной учёбы и тихих заговорщицких разговоров о квиддиче с братом, а здесь, в этом купе, жизнь явно била другим ключом. Она сбросила мантию на свободное сиденье и опустилась напротив Шарлотты. — Не гоблины, — выдохнула она, глядя в стол. — Отец. Он... установил новые правила. Летняя переписка с «посторонними» — а под это определение подпадали вы обе — была отнесена к категории «непродуктивных отвлекающих факторов». Под полный запрет. Шарлотта медленно подняла бровь, и в её глазах зажёгся знакомый, язвительный огонёк, но теперь он был приправлен новым, аналитическим интересом. — «Непродуктивные отвлекающие факторы», — повторила она, смакуя канцелярит. — Звучит как официальное обвинение. Надеюсь, мы того стоили. И что ещё? По лицу вижу — есть «что ещё». Ивон почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Она ненавидела эту слабость. — И метлу, — выдавила она, заставляя голос звучать ровно. — «Терцию». Он... конфисковал её. В первый же день каникул. Запер в свой несгораемый шкаф в кабинете и запечатал его личной печатью. В купе наступила тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Даже Шарлотта на мгновение потеряла дар речи. — На все каникулы? — тихо, с ужасом, спросила Лоретта, как будто речь шла о заточении живого существа. — Он сказал, что это «мера для пересмотра приоритетов». Что я получу её обратно здесь, на станции, если, по его оценке, я «продемонстрировала достаточное усердие в академической сфере». Он сегодня утром... вручил её мне. Без единого слова. Просто отдал футляр. Но условие осталось: если хоть один профессор пожалуется на мои успехи, она вернётся в сейф до следующего лета. Или навсегда. Она не сказала вслух самое страшное: что даже сейчас, с драгоценной «Терцией», уже лежащей в багажном отделении поезда, она чувствовала себя так, будто отец протянул ей заведённую мину. И что первая же встреча с Монтегю, с его ледяным взглядом и ожиданием беспрекословной отдачи, заставит эту мину тикать в разы громче. Лоретта, внимательно наблюдая за ней, осторожно проговорила, касаясь пальцами своего звенящего растения: — Ты... изменилась, Ивон. Не только внешне, хотя и это тоже. Ты выглядишь... как будто тебя сильно крутили в центрифуге, а потом собрали обратно, но не все детали попали на свои места. Шарлотта, оправившись от шока, хмыкнула. Её взгляд был уже не насмешлив, а расчётлив. — Так вот в чём дело. Тебя не просто наказали. Тебя... переформатировали. Любимый метод министерских чинуш. Что ж, поздравляю с возвращением в строй. И с тем, что твой реактивный веник всё ещё в твоих руках. Пусть и на минном поле. Монтегю, — она усмехнулась, — будет в полном восторге от такой мотивации. Он обожает, когда у его игроков горит земля под ногами. Или небо над головой. Щелчок замка был скорее символическим — любая дверь поезда не могла устоять перед решимостью одиннадцатилетнего фанатика. Она распахнулась с характерным скрежетом, и в купе ввалился Роджер Дэвис. Он был похож на черновой набросок своей сестры: тот же острый, бойкий подбородок, такие же живые карие глаза, которые уже сейчас смотрели на мир с любопытством, граничащим с дерзостью. Его волосы были взъерошены, а на лице застыло выражение торжествующей находчивости. Из-под мышки у него выбивался потрёпанный журнал с кричащим заголовком «Международный квиддич-вестник: Школьные лиги Европы и Северной Америки». — Роджер, — вздохнула Шарлотта с театральной, закатив глаза, усталостью. Она откинулась на спинку сиденья, демонстративно хлопнув своим глянцевым журналом по коленям. — Наш договор был прост: ты даёшь нам час мирно обсудить взрослые дела, а я не рассказываю маме, как ты пытался зачаровать кошку соседей в единорога. Прошло двадцать минут. — Но это международный уровень! — парировал мальчик, игнорируя её тон и тряся журналом как вещественным доказательством. Он тут же нацелился на Ивон. — Ты же Уоррингтон! Охотник Слизерина! Здесь в третьем номере за июль был разбор вашего прошлогоднего финала с Гриффиндором, про этот… стальной клин! — Он шуршал страницами, пытаясь найти нужное место. — А я вообще-то специализируюсь на заатлантических тактиках! Я болею за команду «Салемские Соколы» из Школы чародейства и волшебства Илверморни! — Он произнёс это с таким благоговением, будто речь шла о древнем ордене. — Как ты думаешь, их подход с гипер-агрессивным прессингом двумя загонщиками с первых секунд матча — это прорыв или авантюра? Они же выиграли чемпионат Северо-Восточной лиги, но аналитик из «Вестника» пишет, что против дисциплинированной европейской защиты, вроде вашей слизеринской, это не пройдёт! А если… — Вон, — перебила его Шарлотта. Она даже не повысила голос, просто указала пальцем на дверь, и в её позе, в спокойной интонации было столько холодной, старшей сестринской власти, что Роджер на мгновение сник. — Мы обсуждаем стратегические вопросы куда важнее. Например, в какую именно из четырёх голов твоего мозга, забитых американскими спортивными журналами, Шляпа захочет вселиться. И я даю тебе отсчёт до пяти. Раз. Два… Роджер скорчил гримасу, полную обиды и разочарования от прерванной лекции, но отступил, прижимая драгоценный журнал к груди. Дверь захлопнулась с более громким, чем было нужно, стуком. В купе наступила пауза. Шарлотта покачала головой, глядя на дверь. — Будущий загонщик или министр магического спорта. Одно из двух. Мама думает, он перерастёт это увлечение. Я-то знаю — он только углубится в статистику и схемы. Лоретта тихо рассмеялась. — Он очень… увлечённый. И так здорово разбирается, прямо как настоящий комментатор. У меня брат Салливан, он тоже полностью поглощён своим делом. Помнишь его летающую точилку? Теперь он увлекается кроссбридингом — скрестил лютик с пламецветом. Теперь у нас в саду растёт что-то оранжевое и периодически чихающее искрами. Мама в панике. — Кассиус, — начала Ивон, и имя брата прозвучало с привычной сложной гаммой чувств, — не цитирует международные журналы. Он просто… впитывает. Всё лето он таскал мне под нос вырезки из «Охотника на квиддич» и старые карты-анализы, как контрабанду. Спрашивал, почему мы в том матче не использовали против Гриффиндора ложный замок ловца. Объясняла ему на полях своих конспектов. — Она замолчала, глядя в окно. — А сегодня на прощание — язык. Как будто все эти разговоры были миражом. — Тактика отвлечения внимания, — мгновенно проанализировала Шарлотта. — Публичная бравада для прикрытия приватного интереса. Уже инстинктивно работает. Что ж, мои ставки на Слизерин крепнут. В нём есть и амбиция, и этот… сокрытый расчёт. Ему просто не хватает полировки. — А Роджер с его «Салемскими Соколами»? — спросила Ивон, с лёгкой ухмылкой глядя на подругу. Шарлотта задумалась, её взгляд стал отстранённо-оценивающим. — Когтевран, — вынесла она вердикт. — Определённо. Для Слизерина он слишком… прозрачен в своей страсти. У него нет необходимой доли скрытности, вся душа нараспашку, даже если эта душа помешана на тактических схемах из Илверморни. Для Гриффиндора — его храбрость слишком теоретическая, из книг и отчётов. А для Пуффендуя… — она усмехнулась, — …он недостаточно озабочен благополучием окружающих, только точностью паса и эффективностью прессинга. Остаётся ум. И способность погружаться в детали до одержимости. Шляпа это оценит. Позже, когда поезд уже набрал скорость, а в коридоре зазвенела тележка с волшебными сладостями, Ивон купила наугад. Упаковка оказалась не с привычными шоколадными лягушками, а с «Прыгучими желейными жабами» — разноцветными, полупрозрачными и невероятно упругими созданиями из сахарного загустителя. Одна, апельсиновая и особенно прыгучая, выскользнула из её пальцев при первом же касании. Она отскочила от столика, звонко шлёпнулась о стену и, описав невероятную дугу, плюхнулась прямо в раскрытый учебник по Травологии у Лоретты, где и замерла, безмятежно подрагивая. Из соседнего купе тут же донёсся сдвоенный взрыв хохота. На пороге материализовались два рыжих, веснушчатых урагана в новеньких, но уже слегка помятых мантиях. — Бум! Прямо в яблочко учебника! — воскликнул один, схватившись за живот. — Десять очков за стиль и нестандартный подход к учёбе! — тут же добавил второй. Но прежде чем Ивон успела что-то сказать, взгляд того близнеца, что был чуть ближе к коридору, скользнул мимо её лица и прилип к прислонённому в углу узкому футляру из полированного орехового дерева, из-под крышки которого виднелась рукоять метлы необычного дизайна. Любопытство мгновенно зажгло его глаза. — Ого, — свистнул он, забыв на секунду про желейную жабу. — А это что за зверь? «Серебряная стрела» вроде нет, «Чистолёт» — тоже... — Он сделал шаг вперёд, чтобы рассмотреть поближе, и его лицо, такое открытое и заинтересованное, вдруг стало сосредоточенным, как у инженера. Взгляд скользнул с метлы на значок на груди Ивон — скрещённые клюшки и змея. Всё. Мгновенная трансформация. Весёлая ухмылка сползла, будто её стёрли. Брови нахмурились, а в глазах вспыхнула не детская обида, а что-то более сложное и взрослое: смесь разочарования, предубеждения и мгновенно выстроенной баррикады. Он даже отступил на полшага назад, как от чего-то, что сначала показалось интересным, а оказалось... неправильным. Ивон замерла, успев заметить этот красноречивый переход от любопытства к холодному отчуждению. Этот взгляд говорил яснее слов: «А, Слизерин. Значит, всё понятно». Именно в этот момент за широкими спинами близнецов возникла высокая, знакомая тень. Чарли Уизли, казалось, вобрал в себя всё летнее солнце и свежесть ветра. Его плечи стали ещё шире, а лицо, загорелое и с новыми, едва заметными морщинками у глаз от прищура, выглядело старше и основательнее. — Фред! Джордж! — его голос, низкий и немного хрипловатый, прозвучал как мирный, но неотвратимый гром. — Если вы ищете полигон для своих деструктивных экспериментов, отправляйтесь к Перси. Уверен, он уже выстроил все свои учебники по струнке и ждёт, чтобы кому-нибудь прочесть лекцию о важности соблюдения правил с первой секунды. Сделаете ему одолжение. Затем он перевёл взгляд на Ивон, и всё напряжение в его позе смягчилось. В его карих глазах, обычно таких внимательных и серьёзных, мелькнуло знакомое сочетание — лёгкое смущение от выходок братьев и тёплая, извиняющаяся улыбка, которая на мгновение растопила лёд в её груди. — Прости за нашествие, — сказал он, и его голос звучал тише, приватнее. — Они ещё не усвоили разницу между любознательностью и вторжением. Ивон почувствовала, как жар стремительно поднимается к её щекам, и ненавидела себя за эту немую, предательскую реакцию. — Всё в порядке, — выдохнула она, заставляя голос звучать ровно. — Никакого вторжения не было. Просто... прыгучая амфибия. — Она кивнула в сторону учебника Лоретты, где оранжевая жаба всё так же безмятежно дрожала. Чарли кивнул, коротко и понимающе, будто они разделили какую-то маленькую тайну о нелепости мира. Затем он ловко обхватил каждого близнеца за плечи — те уже не смеялись, а смотрели на Ивон с застывшим, настороженным любопытством, — и мягко, но неуклонно развернул их к выходу. — Пошли, парни. Оставьте девочек их... желейным делам. У Перси, я слышал, есть новая коллекция особенно скучных пергаментов, которые просто умоляют, чтобы на них поставили кляксу. Дверь захлопнулась, оставив за собой тишину, густую, как вата. Шарлотта медленно, с явным удовольствием перевела взгляд с двери на пылающее лицо Ивон. Лоретта же, осторожно поддевая жабу кончиком пера, смотрела на подругу широко раскрытыми, всё понимающими глазами. — Ого, — прошептала Лоретта, её огромные, тёмные глаза не отрывались от пунцовых щёк Ивон. — Ты прямо… вся вспыхнула. Будто тебя осветили изнутри. Шарлотта не свистнула. Она медленно, с изощрённым наслаждением, выдохнула и откинулась на спинку сиденья. — Вот это сюжет, — произнесла она, и в её голосе звучала не просто насмешка, а аналитический интерес, смешанный с едкой жалостью. — Целая династия Уизли в одном флаконе. Одного зануды-карьериста Перси, который, по слухам, метит в министры к тридцати, нам было мало. Теперь на сцене два первокурсных урагана и… капитан, который, кажется, одним своим видом способен перезагрузить систему охлаждения нашей лучшей охотницы. Опасное созвездие для Слизерина. Особенно если учесть, что наш капитан в этом году выпускается. И ходят упорные слухи, — она сделала драматическую паузу, наслаждаясь эффектом, — что он уже довольно плотно занят. Этой высокой гриффиндоркой с шестого курса, Алисой Спраут, кажется. Та, что с косичками и смеётся очень громко. А ты, дорогая, с третьего курса Слизерина, стоишь и краснеешь, как первогодка на первом уроке зелий. — Шарлотта! — тихо, но твёрдо одёрнула её Лоретта. Её щёки тоже покрылись лёгким румянцем, но на сей раз — от неловкости за подругу. — Это нечестно. Ты сама в прошлом году… вступила в тот фан-клуб профессора по Защите, помнишь? Тот, что уехал летом преподавать в Шанхай, в министерский учебный центр. Шарлотта на мгновение смутилась. Её надменное выражение дрогнуло. — Это было сугубо академическое восхищение его методиками, — пробормотала она, отводя взгляд к окну. — И клуб был посвящён изучению продвинутых техник парирования, а не… — А не его улыбке и тому, как он поправлял мантию, — закончила за неё Лоретта с редкой для неё прямотой, и в её глазах мелькнула лукавая искорка. Шарлотта что-то невнятно буркнула, но не стала спорить. Её маленькое поражение немного разрядило атмосферу. Ивон, всё ещё чувствуя жар на лице, но уже собравшись с мыслями, уставилась в запотевшее стекло. В голове у неё стоял образ: два рыжих вихря, мгновенно нахмурившиеся при виде её значка, и третий, старший, который извинялся за них с такой… нормальной, простой человеческой теплотой, которой так не хватало в её собственном доме. — Квадратный метр пространства Уизли, — сказала она вдруг, её голос прозвучал сухо и отстранённо, как будто она делала вывод из научного эксперимента, — обладает аномально высокой плотностью братской единицы. Два хаоса на побегушках и один… — она запнулась, не найдя нужного слова, — …стабилизирующий фактор. Надеюсь, их больше не станет. Одного зануды Перси и двух этих… достаточно, чтобы нарушить гравитационное поле коридора. В её словах не было злобы, лишь усталое признание факта: этот рыжий, шумный, неправильный мир был для неё такой же недостижимой аномалией, как и Чарли Уизли с его простыми извинениями и сложными взглядами.***
Утро первого дня третьего курса встретило их гулом, пахнущим озоном после летней грозы, жареным беконом и тревогой. Воздух Большого зала был насыщен смесью летних историй, новых причёсок и тихого ужаса перед предстоящим выбором элективов. Ивон, Лоретта и Шарлотта, словно три мушкетёра в зелёно-серебряных мантиях, занимали свой привычный участок стола. Уже прозвучали отчеты: Лоретта с тихим восторгом рассказывала о новом гибриде папоротника и вьюнка, который «пытался обнимать лейку», Шарлотта с убийственным сарказмом живописала скуку уилтширской глубинки, где «самым тёмным искусством была попытка тёти Марси зачаровать холодильник, чтобы тот не портил паштет». Теперь они ждали главного — свитков с расписанием. Профессор Снейп появился из тени у высоких дверей, не вплыл, а именно материализовался, как воплощённое предчувствие беды. Он скользил между столами бесшумно, и раздаваемые им свитки падали на скатерти с мягким, зловещим шорохом. Его лицо, обычно выражающее презрение или холодный интерес, сегодня было пустынно, как заброшенная лаборатория. Подойдя к их концу стола, он замедлил ход. Его чёрные глаза, похожие на бездонные колодцы, на миг зацепились за Ивон, и в них промелькнуло нечто неуловимое — не презрение, а почти что... предвосхищение. Он протянул три свитка. Ивон развернула свой с лёгким треском сургуча. Её взгляд пробежал по строчкам, и мир вокруг на мгновение замер. «ИЗУЧЕНИЕ ДРЕВНИХ РУН» и «НУМЕРОЛОГИЯ». Чёрные буквы плясали перед глазами, не желая складываться в смысл. Где «Уход за магическими существами»? Где «Прорицания», над скучностью которых они с Лореттой уже заранее смеялись? Это была не её строчка. Это был чужой почерк на её судьбе. — Профессор, — её собственный голос прозвучал в её ушах чужим, резким, нарушив мелодию зального гула. Несколько голов обернулись со слизеринского и соседнего пуффендуйского столов. — Здесь... произошла ошибка. Я подавала заявление на другие предметы. Уход за магическими существами и Прорицания. Я выбрала их вместе с мисс Фоули. Снейп остановился, медленно поворачиваясь к ней, как башня, обращающаяся к дерзкому лучнику. Его губы, тонкие и бледные, едва дрогнули. Расписание было сверено и подтверждено. Я лично получил сову с... Тьюдор-роуд. — Он сделал микроскопическую паузу, дав названию её дома повиснуть в воздухе отравленным облачком. — Выбор был скорректирован в соответствии с... долгосрочными академическими перспективами. Древние руны развивают аналитический ум, необходимый для будущей карьеры в правовых или финансовых магических структурах. Нумерология же... дисциплинирует мышление. Настоятельно рекомендую отнестись к ним со всей серьёзностью. Он удалился, оставив Ивон сжимать бесполезный свиток так, что края бумаги впились в ладони. Всё внутри нее закипало от бессильной ярости. Отец. Он даже здесь, за сотни миль, протянул свою руку и перечеркнул её выбор. Просто потому что мог. — Ну что ж, — раздался рядом голос Шарлотты, уже изучавшей своё расписание с хищной ухмылкой. — Похоже, наши пути на элективах слегка расходятся. Я, к своему удивлению, тоже оказалась записана на Нумерологию. Видимо, мой отец решил, что умение просчитывать шансы пригодится в жизни. Так что там мы с тобой будем. — Она хлопнула Ивон по плечу, и этот жест был скорее жестом солидарности, чем сочувствия. — А на Прорицания я отправлюсь с нашей юной флорой. — Она кивнула на Лоретту. Лоретта, выглядевшая так, будто её только что лишили не предмета, а лучшего друга, тихо вздохнула. Её большие глаза смотрели на Ивон с немым вопросом и разочарованием. Их маленький, хрупкий план — сидеть вместе на скучных, но веселых уроках, шептаться и смеяться над предсказаниями профессора Трелони — рассыпался в прах одним письмом отца. Вечером, в сыром подземелье, где обычно собиралась команда по квиддичу, царила атмосфера сосредоточенного ожидания. Дэмиен Монтегю стоял перед ними, его массивная фигура казалась ещё больше в тусклом свете факелов. Он был загорелым дочерна, а в его холодных глазах появилась новая, почти фанатичная искра. — График тренировок, — его хриплый голос отсек последние перешёптывания. — Два раза в неделю. Вторник и пятница. С рассвета до первого урока и после ужина до отбоя. В воздухе повисло изумлённое молчание. Даже непробиваемый Флинт хмыкнул. Тренировки всегда были почти ежедневными, это была священная слизеринская традиция — выматывать себя до предела. — Два раза в неделю? — не выдержал Хиггс. — Качество важнее вымотанности, — отрезал Монтегю, и в его голосе прозвучала новая, незнакомая интонация — не просто приказ, а убеждённость проповедника. — Все лето я провёл в тренировочном лагере «Кондор» в Чили. Они играют на высоте четыре тысячи метров, где воздух реже, а солнце жжёт кожу. Их система — не просто летать, а перестраивать тело и разум. Каждая наша тренировка теперь будет как восхождение на их гору. Вы будете ненавидеть каждую секунду. А к весне — благодарить. Позже, когда они шли на ужин, Шарлотта, шедшая рядом с Ивон, наклонилась к её уху. — Кстати, о причинах такого щадящего, по его меркам, графика, — прошептала она с язвительным блеском в глазах. — По слухам, наш доблестный капитан Дэмиен завёл роман. С Элеонор Вулфхард, шестикурсницей с Когтеврана. Умница, красавица, и, что важнее, — с характером. Говорят, она поставила ультиматум: либо он перестаёт пропадать на поле каждый день, как одержимый, либо она находит себе кавалера, который может отличить свидание от дополнительной отработки броска. Похоже, любовь оказалась сильнее фанатизма. Пока что. Ирония судьбы была горькой. Хоть тренировки стали реже, они превратились в ад. «Система Кондора» была выверенной пыткой. Это были изнурительные полёты с утяжелителями на лодыжках, упражнения на контроль дыхания под ледяным душем с озера, медитации перед полётом, которые должны были «очистить разум от всего, кроме цели». Монтегю требовал не просто выполнения, а абсолютного, бездумного подчинения. Ивон возвращалась в спальню с таким ощущением, будто её кости превратились в свинец, а мышцы кричали от боли. Субботнее утро после первой учебной недели было не милостью, а продолжением пытки. Ивон сидела за слизеринским столом, и каждое движение — поднести ложку к губам, повернуть голову — отзывалось в теле глухой, огненной ломотой. Тренировки по системе «Кондор» не просто утомляли; они перестраивали кости и мускулы с жестокой методичностью, оставляя после себя лишь боль и пустоту. Она почти не заметила тёмный силуэт, стремительно спикировавший к их концу стола, пока рядом с её тарелкой с глухим стуком не приземлилась крупная ушастая сова в строгой кожаной упряжи. Птица, важная и не терпящая промедления, протянула лапу с конвертом прямо под нос Ивон. Девушка автоматически потянулась, но рука, зажавшая ложку, дрогнула и беспомощно опустилась на скатерть. Боль была слишком острой. Лоретта, наблюдавшая за этим с тихим беспокойством, тут же вмешалась. Она бережно отсоединила тонкий, почти невесомый конверт от цепких когтей. Сова, исполнив долг, взмыла обратно к сводам зала, не оглядываясь. Конверт был лёгким, как осенний лист, без печати, лишь с чётким адресом, выведенным безличным почерком. Ивон узнала этот почерк ещё до того, как развернула лист. Внутри было всего несколько строк, сухих и точных, как бухгалтерский отчёт. «Ивон, Третий курс требует концентрации на академических результатах. Отныне еженедельно направляй сводку своих оценок и общих успехов по всем предметам, в особенности по Древним Рунам и Нумерологии. Кассиус демонстрирует недостаток дисциплины. Твоя задача — обеспечивать, чтобы его учёба оставалась в приоритете. Фамилия обязывает его к образцовому поведению. Контролируй этот вопрос. Л. Уоррингтон.» Ни приветствия, ни намёка на интерес к её делам. Только распоряжения. Контроль. Долг, распределённый пунктиром по пергаменту. И особенно горькой была последняя строчка: «Контролируй этот вопрос». Она не должна была шпионить, нет. Она должна была контролировать. Стать надсмотрщиком рукой отца здесь, в Хогвартсе, и всё это — в тот самый момент, когда её собственные силы были на исходе. Она машинально сжала лёгкий лист в кулаке. Взгляд её, уставший и отстранённый, упал на пустое пространство на столе перед ней. Туда, где в прошлые годы иногда появлялась скромная, перевязанная бечёвкой посылка. Раз в две недели, вместе с кратким письмом от матери, сухим перечнем светских событий, но в той посылке всегда лежало печенье. Не покупное, а то, что стряпал Тики, их старый, вечно чем-то озабоченный домовой эльф.***
Со всего третьего курса желающих посещать Древние руны и нумерологию набралось прескорбно мало. Если на нумерологии их было пятеро — Ивон и Шарлотта со Слизерина, Перси Уизли и Джесси Ривз с Гриффиндора, и Пенелопа Кристалл из Когтеврана, то на древних рунах их было всего двое — Перси Уизли и Ивон Уоррингтон. Аудитория на третьем этаже, предназначенная для этих занятий, казалась огромной и пустынной, а их двое за длинным столом ощущались как узники в общей, но разделённой ненавистью камере. За два года они едва сказали друг другу пару слов — в отличие от вечных перепалок Ивон с Оливером Вудом. Но теперь судьба свела их на два часа в неделю, и это время было для обоих особым видом пытки. Ивон терпеть не могла его неконтролируемое желание блеснуть лишними часами, проведёнными в библиотеке, его напыщенность, с которой он произносил каждую цитату. Он же ненавидел её — за помешанность на квиддиче, по его мнению, недостойную серьёзного волшебника, и за то, что ей всё давалось с пугающей лёгкостью, несмотря на её, как он считал, попустительское отношение к учёбе. Особенно его выбешивало, что профессор Флитвик к ней оставался снисходительнее, чем к нему, отличнику, или даже к гениальной Пенелопе Кристалл. Профессор Батшеда Бабблинг, маленькая и сухая, с глазами-бусинками, порхала между рядами пустых стульев, задав вопрос о нюансах перевода коварного проторанического заклятья защиты границ. Суть сводилась к трактовке руны «Ис»: пассивный щит или активный отпор. Перси, не дожидаясь, пока Ивон хотя бы оторвёт взгляд от окна, откашлялся и выпалил чёткий, заученный по трём источникам ответ, обильно сдобренный цитатами. Ивон, слушая, чувствовала, как в ней закипает знакомая досада. Не из-за знаний — они были бесспорны, а из-за того, как он их преподносил. Профессор Бабблинг кивнула, но её взгляд вопросительно скользнул к Ивон. «Мисс Уоррингтон? У вас есть дополнение? Или, возможно, иной взгляд на синтаксис предложения?» Ивон отложила перо. Она не зубрила трактаты, но её ум, отточенный на тактических схемах, улавливал логику. — Если рассматривать не изолированную фразу, а весь отрывок, — начала она, стараясь говорить ровно, — то предыдущие руны указывают на движение, на «встречный поток». «Ис» в таком контексте не просто щит. Это контр-удар. Не стена, а отбрасывающая сила. Как отражённый бладжер. Трактат, на который ты ссылаешься рассматривает эту руну в разделе о статичной защите жилищ, но здесь речь о границе походного лагеря. Динамичная ситуация. Перси покраснел. — Это вольная интерпретация, не подкреплённая авторитетными источниками! — выпалил он. — «Трактат» — фундаментальный труд! Предлагать, что древние волшебники думали в категориях... квиддича — это профанация! — Я предлагаю думать в категориях логики, — холодно парировала Ивон. — А не заучивать страницы, не понимая контекста. Твой «фундаментальный труд» мог ошибаться в частном случае. Или ты думаешь, что древние маги были глупее и не понимали разницы между защитой дома и поля боя? — Я думаю, что дисциплина ума и уважение к установленным знаниям важнее поверхностных догадок! — его голос стал визгливым. — Не всем даётся всё легко, лишь потому что профессор Флитвик снисходительно зажмуривается на твою хроническую неподготовку! Теперь покраснела Ивон. Это был удар ниже пояса. — А некоторым, — прошипела она, наклоняясь через стол, — не даётся ничего, кроме зубрёжки, и они злятся на всех, кому не нужно просиживать штаны в библиотеке по ночам, чтобы получить «Превосходно». Это называется зависть, Уизли. Попробуй выучить и это понятие. Профессор Бабблинг звонко чиркнула ногтем по столу. — Достаточно! — её писклявый голос вмешался, как лезвие. — Мистер Уизли демонстрирует эрудицию, но игнорирует контекстуальный анализ. Мисс Уоррингтон предлагает смелую, хотя и слабо подкреплённую гипотезу. Вы оба получаете «Приемлемо» за сегодня — мистер Уизли за слепоту к нюансам, мисс Уоррингтон— за неуважительный тон. На следующем занятии жду от вас совместного, взвешенного эссе. Без взаимных упрёков. Позже, в Большом зале, Ивон впервые за долгое время пристально разглядела Нимфадору Тонкс. Семикурсница шла к столу Пуффендуя, и её волосы, обычно взрывной палитры, были цвета пепла и стали — ровного, безжизненного серого. Что было ещё удивительнее — Тонкс больше не швыряла в неё насмешливые молнии взглядами. Её внимание, казалось, сместилось куда-то внутрь себя, стало сосредоточенным и отстранённым. — Смотри-ка, — шепнула Шарлотта, проследив за её взглядом. — Перекрасилась в цвет учебников…или отчаяния. Говорят, на седьмом курсе она пашет как вол, готовится к ЖАБА. Шёпот в коридорах утверждает, что метит прямиком в авроры. Хочет стать мракоборцем. На слове «мракоборец» Лоретта, сидевшая рядом, едва заметно вздрогнула, словно от внезапного сквозняка. Ивон этого не заметила. Её мысли, подхваченные упоминанием о последнем годе в Хогвартсе, уже унеслись через зал. Её взгляд сам нашёл Чарли Уизли за гриффиндорским столом. Он сидел рядом с той самой высокой девушкой, Алисой Спраут, что-то говорил ей, и она смеялась. Ивон тихо, так, чтобы никто не услышал, выдохнула.***
Вторая неделя ноября принесла Слизерину оглушительную, но пиррову победу. Обкатанная до блеска новой системой Монтегю и не брезгуя грубыми, на грани фола, приёмами (особенно старался Флинт), команда зелёно-серебряных разгромила Гриффиндор со счётом 410:120. Даже Теренс Хиггс умудрился поймать снитч, что было воспринято как божественное знамение. Ликование, однако, было недолгим. Позже, в гостиной Слизерина, празднующую команду ждал «подарок». Кто-то из младшекурсников, сияя от рвения, принёс поднос с кувшином тыквенного сока. Через полчаса Уоррингтон, Флинт и Хиггс оказались в больничном крыле у мадам Помфри с симптомами, варьировавшимися от неукротимой икоты, вылетающих разноцветными пузырями, до временного позеленения кожи и полной потери чувства равновесия. Капитан Монтегю метался между койками, хрипло ругаясь. Его гнев был страшен, ведь это подрывало дисциплину и угрожало графику его бесценных тренировок. Ивон, лежа на койке и пытаясь поймать взглядом уплывающий в сторону потолок, чувствовала не столько возмущение, сколько странную, отстранённую иронию. Поэтому, когда за занавеску палаты заглянуло знакомое рыжеволосое лицо с выражением виноватой решимости, её сердце ёкнуло не от боли, а от чего-то другого. Чарли Уизли вошёл, кивнув мадам Помфри. Он выглядел усталым и серьёзным. — Капитан к капитану, — тихо сказал он Монтегю, который лишь угрюмо буркнул в ответ. Затем Чарли повернулся к лежащим игрокам. — От имени Гриффиндора и... от своего собственного, как старшего брата этих двух идиотов, приношу официальные извинения. Фред и Джордж... они переступили черту. Это недостойно. Мадам Помфри говорит, эффекты временные, но всё равно... — Он провёл рукой по волосам, и в его глазах читалось искреннее сожаление, смешанное с бессильной злостью на сорванцов. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Ивон. — Надеюсь, вы поправитесь быстро. Позор для спорта — такое. Монтегю что-то проворчал про дисциплинарные взыскания, но Ивон уже не слушала. Она смотрела на Чарли, который извинялся за своих, стоя посреди страдающих слизеринцев, и в её ослабленном состоянии это показалось самым честным и благородным жестом за последние несколько месяцев.***
«Ежедневный пророк» 6 декабря 1989 года "БУДУЩЕЕ ИМЕЕТ ЦЕНУ. ВЫ ГОТОВЫ ЕЁ УЗНАТЬ? «Контроль – это не тирания, а ответственность»: Леопольд Уоррингтон о своём новом проекте и слезах сентименталистов Эксклюзив Риты Скитер Дорогие читатели, в эпоху, когда одни ностальгируют по временам, когда гоблины знали своё место, а тролли были проблемой лишь для тех, кто заходил не в тот лес, находятся люди, которые смотрят вперёд. Холодным, непредвзятым взглядом. Одним из таких людей является Леопольд Уоррингтон, чей новый законопроект уже сейчас заставляет «любителей старины» рыдать в кружевные платочки и заламывать руки. Ваш покорный слуга встретилась с мистером Уоррингтоном в его безупречном, лишённом лишних эмоций кабинете. И, должен признать, после беседы с ним дышится… чётче. Воздух разума вытесняет миазмы сентиментальности. СУТЬ: КОГДА ВЫГОДА ВСТРЕЧАЕТСЯ С ЖЁСТКОСТЬЮ Проект, который уже окрестили «Уоррингтонским упорядочиванием», сводится к двум простым, как удар топора, пунктам: 1. Гоблинские активы – под контроль. Всякое гоблинское золото, проходящее через британские магические учреждения, подлежит обязательной маркировке и регистрации. Сделки с немаркированным золотом станут незаконными. «Это не ограничение, – поясняет Уоррингтон, – а защита нашей финансовой системы от неучтённых, потенциально «тёмных» потоков. Если ваше золото чисто – вам нечего бояться. Если нет… значит, нам есть о чём поговорить». 2. Тролли – не рабочая сила, а опасный объект. Любое использование троллей (охрана, тягловые работы) будет приравнено к содержанию особо опасного магического существа категории «А». Это потребует не только разрешения, но и ежеквартальных проверок, наличия обученного смотрителя и… спецналога. «Тролль – это не садовый гном, – говорит Уоррингтон. – Это оружие. И оставлять его в руках невежд – преступная халатность. Либо вы можете обеспечить максимальный уровень безопасности, либо вы не можете его иметь. Третьего не дано». КОММЕНТАРИЙ АРХИТЕКТОРА: «ЭТИКА – ЭТО РОСКОШЬ СИЛЬНЫХ» – Мистер Уоррингтон, ваши оппоненты кричат о дискриминации, о разделении на «чистые» и «нечистые» активы, о невыносимом бремени для малого бизнеса. Что вы им ответите? – Я отвечу, что этика заканчивается там, где начинается безответственность. Красивые слова о «равенстве» и «свободе» не спасли ни одну деревню, разорённую вышедшим из-под контроля троллем. Слезливые истории о «честном гоблинском золоте» не наполнят бюджет, опустошённый уклонением от налогов. Мы живём не в сказке. Мы живём в реальном мире, где у каждого действия есть цена, а у каждой слабости – последствия. Мои меры могут казаться жёсткими. Но я предпочитаю жёсткость порядка – мягкости хаоса. Те, кто плачут о «бремени», просто не хотят платить справедливую цену за безопасность и стабильность. А это, простите, не позиция взрослого человека. Это позиция ребёнка, который хочет есть конфеты, но не хочет чистить зубы. – Но разве это не ударит по доверию между волшебниками и другими расами? – Доверие – это следствие контроля, а не его альтернатива. Когда все играют по ясным, строгим правилам – доверие возникает само собой. Аморфная «вера на слово» – удел простаков и идеалистов, которые обычно первыми и страдают. Я предлагаю не разрушать мосты. Я предлагаю поставить на них прочную охрану и взимать плату за проход. Цивилизация именно так и работает. КТО ПРОТИВ? (КОНЕЧНО, ТЕ, КОМУ НЕВЫГОДНО) Предсказуемо, завыли те, чьи тёмные или попросту неряшливые делишки окажутся под угрозой. Мелкие спекулянты гоблинским золотом, фермеры, для которых тролль – дешёвая (и опасная) рабочая сила вместо дорогой техники. Их поддерживают, разумеется, вечные «защитники угнетённых», для которых любой намёк на порядок – фашизм, а любая плата за безопасность – грабёж. ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ВЫБОР ЗА ВАМИ. МЕЖДУ ЧУВСТВАМИ И ФАКТАМИ. Лепольд Уоррингтон не предлагает вам полюбить его план. Он предлагает вам понять его необходимость. Это выбор между тёплым, иллюзорным миром, где можно закрывать глаза на опасность, и холодным, ясным миром, где за всё нужно платить и где контроль – высшая форма заботы. Вы хотите жить в мире, построенном на слепой вере и сантиментах? Или в мире, построенном на стали, цифрах и неукоснительном порядке? Уоррингтон свой выбор сделал. И, кажется, он не боится быть единственным, кто осмеливается называть вещи своими именами. Рита Скитер восхищается силой, которая не боится быть непопулярной во имя того, что считает правильным." Газета лежала перед Ивон, как приговор. Не статья — демонстрация силы, не иначе. Заголовок «БУДУЩЕЕ ИМЕЕТ ЦЕНУ» горел чёрным по белому, но для неё он звучал иначе: «ТВОЁ МНЕНИЕ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ». Она читала, и с каждой строчкой интервью отца внутри неё нарастала не злость, а тяжёлая, леденящая покорность. Это был не спорный законопроект. Это был манифест непоколебимой власти. Тот самый голос, что диктовал ей расписание, конфисковал метлу, висел угрозой над её будущим, — теперь звучал на всю страну, обрамлённый язвительным одобрением Риты Скитер. Она представила его в кабинете, с его пирамидой из пальцев и холодной усмешкой, с которой он отмахивался от «слезливых историй». «Позиция ребёнка». Именно так он смотрел на неё. Всегда. И теперь весь мир должен был увидеть его таким: непоколебимым, презирающим слабость. А она была воплощением этой слабости — со своими глупыми румянцами, тоской по печенью и страстью, которую он считал недостойной. Чувство было не возмущением, а глубокой, всепоглощающей беспомощностью. Она не боролась с его логикой. Она боялась её. Боялась его дальновидности, его безжалостности, его способности просчитать всё на десять шагов вперёд, включая, наверное, и её жалкий внутренний бунт. Эта статья лишь подтвердила её худшие догадки: он не просто строгий отец. Он — сила природы, непобедимая система. Противостоять ей было всё равно, что пытаться остановить лавину голыми руками. Именно в этот миг тень перекрыла свет. Перси Уизли замер рядом, его взгляд упал на газету с выражением острого, академического осуждения. — «Контроль – это не тирания, а ответственность», — произнёс он, и в его голосе звучала та самая уверенность человека, который верит, что мир можно исправить правильными цитатами. — Характерная, но глубоко ошибочная максима. Истинный порядок рождается из согласия и уважения к закону, а не из принуждения. Подход мистера Уоррингтона… тоталитарен в своей основе. Его слова врезались в её тихую панику, как раскалённая спица. Это был не выпад против неё. Это была констатация факта, произнесённая тем, кто считал себя вправе выносить вердикты. И от этого её беспомощность вспыхнула яростным, животным страхом, который мгновенно преобразовался в агрессию. Он стоял там, весь в своей дешёвой мантии, и судил её отца? Судил того, перед чьей волей она сама трепетала? Это была неслыханная наглость. Её переполнила не праведная ярость защитника, а паническая злоба загнанного в угол зверька, который огрызается на того, кто ткнул палкой в его клетку. Голос её сорвался, став выше и острее, чем она хотела. — А твой отец, Уизли, в Секторе борьбы с незаконным использованием изобретений маглов сидит, — выпалила она, целясь в самое доступное, самое жалкое, что знала о нём. — Квоты на конфискованные магловские утюги выполняет? Вот уж где истинный вклад в «согласие и уважение к закону». Прежде чем раздавать оценки чужим отцам, загляни в свою убогую лачугу. Она увидела, как его лицо исказилось от обиды и гнева, но уже не могла остановиться. Слова лились, жгучие и постыдные, выжигая в ней самой всё то немногое, что оставалось от её достоинства. Она не защищала отца. Она отводила удар от себя, перенаправляя внимание на чужую ущербность, потому что чувствовала себя слишком хрупкой, чтобы выдержать даже это детское осуждение. Когда Перси, бледный от ярости, удалился, а шум зала вернулся, Ивон опустила голову. Руки у неё слегка дрожали. Она не чувствовала победы. Она чувствовала стыд. Стыд за свою жестокость. Стыд за свою слабость, которая вылилась в такое. И над всем этим — всепоглощающий, ледяной страх. Страх перед человеком, чьё имя было на первой полосе и чья воля управляла её жизнью так же неумолимо, как он собирался управлять гоблинским золотом. Он был непобедим. А она — всего лишь его отражение, искажённое и испуганное, способное только огрызаться из-за решётки своей клетки. Она встала и вышла, оставив газету. Ей казалось, что заголовок «БУДУЩЕЕ ИМЕЕТ ЦЕНУ» теперь навсегда выжжен у неё на сетчатке. И цена этого будущего, как она с ужасом понимала, — это она сама. Полностью и без остатка.
