Глава 6. Триумф и пепелище
9 января 2026 г., 15:00
Январь – июнь, 1990 год
Воздух в пустой классной комнате для практики заклинаний был прохладен и неподвижен, пах воском, старым деревом и той особой, приглушённой тишиной, что наступает, когда каменные стены впитывают все звуки. Снаружи бушевал январский ветер, гоняя по замёрзшему озеру снежную позёмку, но здесь царил лишь сосредоточенный шёпот и редкие вспышки света. Ивон стояла посреди комнаты, взмокшая прядь волос прилипла ко лбу. Рука, сжимавшая палочку, ныла от напряжения. Перед ней парил в воздухе сложный, многослойный магический контур — упражнение, которое дал ей профессор Флитвик. Контур трепетал, искрился изумрудными искрами, но упрямо отказывался стабилизироваться в последней, самой хитросплетённой последовательности рун. Она чувствовала магию, понимала её логику — ту же, что и в тактическом построении на поле, но сегодня что-то было не так. Мысли расползались, цепляясь за еженедельный отчёт отцу, который предстояло написать, за тупую боль в мышцах после утренней «медитации» Монтегю под снегопад, за пустующее место на тумбочке, где раньше иногда появлялось печенье в грубой обёртке. Шарлотта, цитируя какого-то маггловского философа, заявила, что «праздность — мать порока», и отбыла в Хогсмид с двумя четверокурсницами. Лоретта пропала в оранжереях, помогая профессору Стебль с чем-то «капризным и вьюнковым». Одиночество, обычно бывшее для Ивон желанной передышкой, сегодня давило, как мокрая мантия. Щелчок открывающейся двери заставил её вздрогнуть. Магический контур дрогнул и рассыпался с тихим шипением, оставив в воздухе запах озона и горечь поражения. В дверях стоял Кассиус. Не тот брат-ураган, что носился по вагону, показывая язык, и не тот подобострастный солдат, что молча кивал матери на платформе. Он выглядел... съёжившимся. Его обычно насмешливый рот был плотно сжат, а в серых глазах, так похожих на её собственные, читалась не детская обида, а взрослая, усталая настороженность. Он огляделся, убедился, что они одни, и шагнул внутрь, позволив двери захлопнуться. — Практикуешься? — спросил он, его голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Что тебе надо, Кассиус? — отрезала Ивон, опуская палочку. Раздражение от сорванного заклинания смешалось с привычной готовностью к конфликту. — Отец поручил проверить с кем я сегодня обедала? Он фыркнул, но без прежней злобы. Скорее, с горькой усмешкой. — Нет. Хотя, думаю, скоро и до этого дойдёт. — Он прислонился к каменному косяку, скрестив руки. — Ко мне пристают. Ивон подняла бровь. — Пристают? Слизерин первого курса? Дай имена, Монтегю с Флинтом быстро объяснят им, как у нас тут устроена иерархия. — Нет, не они, конечно, — Кассиус качнул головой, и взгляд его ушёл куда-то в сторону, в тень. — Старшекурсники. Гриффиндорки. Четвёртый, пятый курс. Ивон замерла. Это было столько ожидаемо и нет одновременно. — И что они хотят? — спросила она осторожно. — Хотят поговорить. О нашем отце. О его... «Уоррингтонском упорядочивании». — Он произнёс это слово с той же язвительной интонацией, что и заголовки в «Пророке». — Их семьи торговали с гоблинами. Не контрабандой, — он поймал её взгляд, — легально. Но теперь, с его новыми правилами, маркировкой, налогами... У них убытки. Большие. Одна сказала, её отец может лишиться мастерской. Они знают, что я Уоррингтон, видят зеленый галстук и думают... не знаю, что думают. Что я могу передать послание? Что я как-то причастен? Подходят, говорят сквозь зубы: «Передай папочке, что рудокопы из Гринготтса не забудут». Или просто смотрят. Так смотрят. Он говорил ровно, почти монотонно, но Ивон видела, как напряжены его плечи, как белеют костяшки на его сцепленных пальцах. Он боялся. Не физически — с этим он, выросший в доме Уоррингтонов, справился бы. Он боялся этой новой, взрослой, несправедливой враждебности, которая пришла не из-за личной ссоры, а из-за газетной полосы и министерского указа. — А к тебе, — продолжил Кассиус, переводя на неё тот же прямой, изучающий взгляд, — они не подходят. Вообще. Даже не смотрят. Раньше шептались, косили глаза. Теперь — будто тебя нет. Это из-за них. — Он кивнул в сторону, будто указывая на невидимых Монтегю, Флинта, всю ту непробиваемую, жестокую машину слизеринского квиддича. — Ты теперь не просто Уоррингтон. Ты — часть их стаи. Самой сильной в школе. И они... они просто боятся. Боятся твоей стаи больше, чем ненавидят нашего отца. Ивон отвернулась, делая вид, что поправляет мантию. Его слова упали в тишину её изоляции, отозвавшись глухим эхом. Он был прав. Она сама это заметила. Шёпот за спиной сменился почтительным, холодным молчанием. Она стала не человеком, а символом — дочерью реформатора и зубом смертоносного механизма Слизерина. Это была защита и одиночество. — Я давно не обращаю внимания на то, что обо мне думают, — сказала она, и голос её прозвучал плоским, заученным. — И тебе советую. Держись ближе к своим. К Кольту, Вейлу, тем парням с твоего курса. Вы — слизеринцы. Ваша стая — вот она. В ней и есть сила. В ней — безопасность. Кассиус молчал. Тишина затягивалась, становясь неловкой. Потом он сказал очень тихо, почти шёпотом, глядя на свои ботинки: — Ты боишься его. Отца. Это был не вопрос. Это был приговор. Ивон почувствовала, как ледяная волна прокатывается по спине. Она открыла было рот, чтобы огрызнуться, отрицать, приказать ему замолчать. — Я тоже боюсь, — добавил он, прежде чем она успела что-то сказать. Он поднял на неё глаза, и в них не было ни злорадства, ни вызова. Только голая, неприкрытая признанность. В этом взгляде не было детского страха перед наказанием. Было понимание того, какая власть нависла над их жизнями, и как эта власть, исходящая из кабинета на Тьюдор-роуд, могла сломать что угодно — чужой бизнес, чужую жизнь, их собственные желания. — Его сила... она везде. Даже здесь. Особенно здесь. Ивон не нашла, что сказать. Все её защитные механизмы, вся её холодная логика, разбились об эту простую исповедь. Она не могла лгать ему. Не сейчас. Не после того, как он разделил с ней этот страх, назвав его вслух. Она резко перевела дух, снова подняла палочку, но не для заклинания. — Ты следил за разбором матча «Фалмутских ястребов» и «Плимутских пловцов» в последнем «Международном квиддич-вестнике»? — спросила она, и её голос снова приобрёл твёрдость, но теперь это была твёрдость моста, перекинутого над пропастью. Кассиус моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы, но в его глазах, ещё секунду назад наполненных тяжестью, мелькнула знакомая искра. Жажда. Любопытство. — Конечно, — сказал он, выпрямляясь. — Ястребы использовали модифицированный «двойной клин», но охотники их раскусили, зажали загонщиков... — Не совсем, — перебила Ивон, и на её губах появилось что-то вроде улыбки. — Они дали себя зажать. Это была ловушка. Чтобы выманить ловца пловцов на правый фланг. Смотри... Она быстрыми движениями палочки высекла в воздухе светящиеся схемы — не магические руны, а тактические стрелки и круги, изображающие игроков. Кассиус замер, впившись взглядом в эти сияющие в полумраке диаграммы. Его страх, их общий страх, отступил, затмеваемый другим, более понятным и страстным интересом. Она объясняла, её голос приобрёл уверенность, которой не было минуту назад. Он слушал, задавал короткие, точные вопросы. На несколько минут комната перестала быть тюрьмой одиночества и страха. Она стала штабом, кабинетом стратега. Когда схемы растворились, в воздухе снова повисла тишина, но уже иная, насыщенная общим пониманием. — В следующую субботу, — сказала Ивон, опуская палочку и глядя прямо на него, — у нас дополнительная тренировка. Поздно, после ужина. Монтегю отрабатывает новую схему против Когтеврана. Хочешь посмотреть? Только смотреть. Сидеть на трибунах и не пикнуть. Глаза Кассиуса вспыхнули таким ярким, не скрываемым восторгом, что Ивон на мгновение увидела в нём того мальчишку, что таскал ей журналы летом. Все маски — бравада, отстранённость, страх — рухнули. — Правда? — выдохнул он. И тут же, словно спохватившись, натянул обратно маску безразличия, но она сидела криво. — Ну... да. Ладно. Посмотрю, если время будет. — Будет, — коротко бросила Ивон. — А теперь иди и помни, что я сказала про твоих однокурсников. Он кивнул, уже поворачиваясь к двери. На пороге он задержался. — Ивон? — его голос снова стал тихим. — Да? — Спасибо. За... схему. Он вышел, не дожидаясь ответа. Ивон осталась одна в холодной комнате. Страх, принесённый им, никуда не делся. Он висел в воздухе, густой и липкий, но теперь в нём появилась трещина. Маленькая, хрупкая трещина солидарности. И невысказанное, но понятное обоим обязательство: в этом мире, где их отец строил будущее из стали и контроля, а окружающие видели в них лишь угрозу или символ ненависти, у них оставалось только это — тихий сговор двух заложников, говорящих на одном, тайном языке. Языке квиддича. И возможно, это было единственное, что пока ещё принадлежало только им.***
Своды коридора на седьмом этаже Хогвартса гулко вторили её шагам. Ивон шла, почти не видя путь перед собой. Перед глазами плясали цифры из нумерологии, руны из словаря к завтрашнему диктанту, а бесконечная разметка квиддичного поля, поверх которой были наложены огненные траектории сложных заклинаний из свитка Флитвика. Голова гудела. Единственным светлым пятном была субботняя тренировка, на которую она привела Кассиуса. Восторг в его глазах на секунду растопил лёд в её груди, но сейчас и эта память казалась далёкой и хрупкой. Она свернула в короткий, тёмный коридор, ведущий к потаённой лестнице наверх — кратчайшему пути в подземелья и замерла. В конце коридора, прислонившись к стене у высокого стрельчатого окна, курила (волшебным, безвредным дымом, разумеется) Нимфадора Тонкс. Лунный свет, пробиваясь сквозь витраж, падал на её волосы — они были того же ровного, стального серого цвета, что и с осени, и лежали теперь не растрёпанной гривой, а строгим, коротко остриженным каре. В нём было что-то от униформы. Отрешённость, с которой Тонкс смотрела в ночь, сменилась мгновенной, хищной концентрацией, когда её взгляд упал на Ивон. — Ну конечно, — голос Тонкс, обычно насмешливый и звонкий, прозвучал низко и устало. — Кто же ещё будет слоняться по коридорам в такой час, кроме нашей восходящей звезды Слизерина. Что, Уоррингтон? Небо над тренировочным полем недостаточно большое, решила размяться на горизонтальных плоскостях? Ивон почувствовала, как знакомая ярость, всегда тлеющая где-то глубоко, резко и болезненно вспыхнула. Эта женщина-хамелеон с её вечными колкостями, с её изучающими взглядами… Она была последней каплей сегодня. — В отличие от некоторых, — холодно бросила Ивон, пытаясь обойти её, — у меня есть дела, помимо смены цвета волос и поиска поводов для острот. Проходи. Тонкс не двинулась с места. Она лишь выдохнула дым колечком. — Дела. Да. Слышала. Леопольд Уоррингтон — большой человек. Его дочурка — большая надежда. Только вот беда… — она наклонила голову, и в её глазах, обычно игривых, теперь горел холодный, аналитический огонь. — Чем больше вокруг тебя строят клеток из правил и ожиданий, тем меньше в тебе остаётся того, что могло бы эти клетки сломать. Ты сужаешься, Уоррингтон. Мощно, опасно… и предсказуемо до слёз. — Тебя я не просила меня анализировать, — прошипела Ивон, сжимая книги в руках так, что корешки затрещали. — Отойди. — И не отойду, — Тонкс оттолкнулась от стены, блокируя путь полностью. — Мне стало интересно. В последнее время. Мы же, в некотором роде, родственники. Кузины, если на то пошло. Ивон замерла, не понимая. — Что? — Моя мать — Андромеда Тонкс, — сказала Нимфадора, не сводя с неё глаз, словно наблюдая за реакцией в микроскоп. — Урождённая Блэк. Её родные сёстры — Беллатриса Лестрейндж и… Нарцисса Малфой. А их двоюродная сестра, если я не ошибаюсь… твоя матушка. Люсинда. Урождённая Блэк. Так что технически мы с тобой — семьей приходимся. Пусть и очень, очень дальней. А ты не в курсе? В голове у Ивон что-то щёлкнуло. Мать ей никогда не рассказывала о своих родственниках. Единственное напоминание о её корнях по матери – портрет деда в гостиной дома, на нем Орион Блэк был вечно с недовольным лицом и почти никогда не разговаривал в отличии от других картин. — Я не имею ничего общего с твоей… семьёй, — выдохнула Ивон, но голос её дрогнул. — О, имеешь, — Тонкс улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего весёлого. — Больше, чем тебе хочется. Видишь ли, я — позор семьи. Дочь той, которую вычеркнули из родового древа за то, что она осмелилась любить не того. Моя мать была отважнее их всех. А ты… — её взгляд скользнул по безупречной форме Ивон, по значку на мантии, по лицу, выдавшему столько усталости и гнева. — Ты — их идеал. Усердная, послушная, блестящая на вид и абсолютно… ограниченная внутри. Ты играешь в их игру по их правилам. Ты строишь свою башню из тех же кирпичей контроля и высокомерия, что и они. И знаешь, на кого ты с каждым днём становишься всё больше похожа? Ивон не ответила. Она не могла пошевелиться. — Не на Сириуса Блэка, родного младшего брата твоей матери, — тихо, почти с жалостью, сказала Тонкс. — Он хотя бы сбежал. Взрывал свои бомбы и был свободен в своём безумии. Подумаешь, убил с десяток магглов. Ты… ты похожа на Регулуса. Умный, гордый мальчик, который так хотел быть достойным своей крови, что шагнул в пасть к монстру. И исчез. Его поглотила та сама система, которой он так поклонялся. Слушай, кузина, — она сделала шаг вперёд, и теперь они стояли нос к носу. — Твоя клетка может быть позолоченной, с видом на квиддичное поле и одобрение профессоров, но это всё та же клетка. «Клетка». То самое слово, которое витало в её кошмарах. Услышать его из уст Тонкс, дочери изгоя, было невыносимым оскорблением. Это был не анализ. Это было вторжение. Разрыв последних плотин. — ЗАТКНИСЬ! — крик вырвался из её горла, грубый, не свойственный ей. Книги с грохотом упали на пол. Рука сама рванулась к палочке. — Ты ничего не понимаешь! Ничего не знаешь! — Я знаю скудоумие, когда вижу его! — парировала Тонкс, и её палочка уже была в руке, движение одно — элегантное и смертоносное. — И вижу его в тебе! Экспеллиармус! Но Ивон была уже не там. Несколько лет игры в квиддич подарили ей молниеносную реакцию. Она не стала блокировать — она рванулась в сторону, в низкий пике, уходя от алого луча, и с рычанием, позаимствованным у Флинта, выкрикнула: «Флиппендо!» Заклятие, усиленное чистой, нерастраченной яростью, рванулось к Тонкс. Та лишь брови подняла — и палочкой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, парировала его щитом, который вспыхнул на мгновение и погас. — Неплохо, для заточённой птички! — крикнула Тонкс, и в её голосе впервые прозвучал азарт. — Но силы маловато! Ступефай! Ивон отскочила за колонну, и ослепительная вспышка ударила в камень, осыпав её осколками. Она вынырнула с другой стороны, её ум лихорадочно работал. Она не дуэлянт. Она охотник. И она увидела слабость — Тонкс стояла слишком уверенно, почти не двигаясь. «Локомотор Мортис!» — закричала Ивон, целясь в ноги. Тонкс, наконец, сдвинулась — не отпрыгнула, а сделала шаг вперёд, и её палочка описала в воздухе сложную дугу, но волшебным образом вернулась обратно к владелице спустя всего пару секунд. Заклятие рассеялось, не долетев, будто разбившись о невидимую стену. — Хитро! — одобрительно кивнула Тонкс, словно инструктор на экзамене. — Но ты мыслишь шаблонами. Атака, атака, прямой удар. Как на поле. Жизнь — не квиддич, кузина. Петрификус Тоталус! Луч был быстрым, как молния. Ивон попыталась увернуться, но край мантии замедлил её. Ледяное онемение схватило её левую руку и бок. Она вскрикнула от боли и ярости, но на ногах устояла, отступив. — Дерёшься, когда загнана в угол. Как и они все, — голос Тонкс стал холодным. — Но этого мало. Пора заканчивать. Экспеллиармус! На этот раз у Ивон не было шанса. Она попыталась поставить щит, но онемевшая рука подвела, жест получился неточным. Алый луч ударил её точно в грудь. Ощущение было ужасным — будто гигантская невидимая рука вырвала из её пальцев часть самой себя. Палочка, верная, привычное продолжение руки, с лёгким свистом вылетела из её хватки и, описав дугу, мягко упала в протянутую ладонь Нимфадоры Тонкс. Ивон стояла, пошатываясь, дыша через силу. Пустота в руке была страшнее любого удара. Она проиграла. Унизительно, окончательно. Глухой топот и яростное ворчание раздались из темноты. Из-за поворота, размахивая фонарём, выбежал Аргус Филч, его лицо пылало праведным гневом. — Драка! Порча школьного имущества! — он зашипел, окидывая их обеих безумным взглядом. — Я так и знал! Слизеринская крыса и… и эта метаморфмагга! Всё, конец! К директору! Нет… К профессору Снейпу! Он с вами разберётся! Марш! Воздух в кабинете профессора Снейпа был густ, как сироп, от ароматов консервированных неприятностей и ядовитых эссенций. Снейп сидел за своим чёрным, отполированным до зеркального блеска столом, не читая — просто находясь, как тёмное ядро в центре этой мрачной вселенной. Его пальцы, бледные и длинные, были сложены перед ним. Ивон стояла по стойке смирно, спина прямая, подбородок приподнят — бессознательная попытка впитать в себя хоть крупицу слизеринской непроницаемости, которой от неё сейчас требовалось. Нимфадора Тонкс располагалась чуть поодаль, прислонившись к стеллажу с мутными склянками. Она не смотрела на Ивон. Её взгляд, полный отстранённого, почти скучающего равнодушия, был прикован к Снейпу. Казалось, она наблюдала за интересным, но не слишком важным химическим процессом. Снейп позволил тишине повиснуть, отяжелеть, стать осязаемой. Затем его глаза, чёрные и бездонные, медленно перешли с Тонкс на Ивон и обратно. — Мисс Тонкс, — начал он своим тихим, вкрадчивым голосом, в котором шипели страницы древних фолиантов. — Похоже, вы наконец-то нашли себе достойного соперника. Того, кого не смогли отыскать среди участников школьного дуэльного клуба. Им оказалась... третьекурсница со Слизерина. Поздравляю. Ваши поиски увенчались успехом столь же сомнительным, сколь и шумным. Тонкс не дрогнула. Лишь уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки, но в ней не было ни смущения, ни злорадства. Только та же усталая ирония. — Дуэль в неурочный час, — продолжил Снейп, теперь обращаясь уже к обеим, но его взгляд будто бы прожигал пространство между ними. — Нанесение ущерба школьной собственности. Демонстрация... излишней горячности. Мисс Тонкс, пятьдесят баллов с Пуффендуя. Надеюсь, ваши будущие наставники в аврорате оценят эту раннюю демонстрацию рвения к... полевым испытаниям. Потом он повернул голову, и весь его ледяной фокус обрушился на Ивон. Она почувствовала, как под этим взглядом застывает даже воздух в лёгких. — Мисс Уоррингтон. Ваша выходка выходит за рамки даже того снисходительного попустительства, которым факультет порой окутывает своих... подающих надежды атлетов. Вы забыли, что кроме поля для квиддича, существуют ещё понятия порядка и личной дисциплины. Он сделал едва заметную паузу, давая каждому слову врезаться, как отточенное лезвие. — Поскольку очевидно, что избыток энергии и свободного времени идут вам не на пользу, вы направите их в более... продуктивное русло. На следующей неделе, каждый вечер после ужина, вы будете являться к хижине лесничего, мистера Хагрида. Он обеспечит вас занятием. Сбор определённых... ботанических образцов в Запретном лесу, как я понимаю, является его текущей потребностью. Думаю, свежий воздух и физический труд послужат вам лучшим уроком, чем любое сочинение. Ивон едва сдержала вздох, который мог бы выдать смесь ужаса и облегчения. Запретный лес с Хагридом , что еще хуже, сбор ботанических образцов, — это унизительно и страшно, но это не запрет на квиддич. Пока не запрет. — Кроме того, — голос Снейпа стал ещё тише, отчего каждое слово звучало отчётливее, — учитывая вопиющий характер инцидента, я счёл необходимым уведомить о нём вашего отца, мисс Уоррингтон. Ожидайте его ответа. Надеюсь, для вас он окажется... поучительным. Тонкс, услышав последнюю фразу, тихо, но отчётливо хихикнула. Один короткий, едкий звук, вырвавшийся в гробовой тишине кабинета. Она всё так же смотрела на Снейпа, и в её взгляде читалось понимание всей меры этой «поучительности». — Вы свободны, — отрезал Снейп, и в его тоне прозвучало окончательное решение. — Постарайтесь не пересекаться на моём пути в ближайшее время. Оно для вас может оказаться... слишком узким. Ивон вышла первой, не оглядываясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мантией. Приговор был вынесен. Цена за вспышку ярости, за миг потерянного контроля, была назначена: грязь и страх Запретного леса и — что было в тысячу раз хуже — неминуемый гнев Леопольда Уоррингтона. Сова прилетела за завтраком. Большая, минстерская, с глазами, полными чиновничьего равнодушия. Она бросила перед Ивон тяжёлый, пергаментный конверт с личной печатью Леопольда Уоррингтона. Ивон развернула его с онемевшими пальцами. Шарлотта и Лоретта за столом затихли. «Ивон. Получил исчерпывающий отчёт от профессора Снейпа. Дуэль. Публичное поражение. Позор, вынесенный на всеобщее обозрение. Я ожидал от тебя многих вещей — упрямства, легкомыслия, недостаточного усердия. Но демонстративной глупости такого калибра — нет. Ты не только пренебрегла своим положением, ты доказала свою несостоятельность в его защите. Сила, которой ты так кичишься на поле, оказалась бутафорией. Ты позволила себя обезоружить и сделала нашу фамилию предметом пересудов в учительской. Профессор Снейп, в своём бесконечном снисхождении, высказался против крайних мер, которые могли бы помешать твоей… спортивной деятельности. Он считает, что лишение тебя квиддича нанесёт ущерб командному духу. Я с ним не согласен, но уважаю его авторитет на своей территории. Однако дисциплинарные последствия неизбежны. Поскольку очевидно, что свободное время ты тратишь на выяснение отношений с сомнительными родственницами, а не на учёбу, ты лишаешься его. До конца текущего учебного года тебе запрещено посещение Хогсмида. Надеюсь, уединение и дополнительное время для размышлений над учебниками помогут тебе усвоить простую истину: в нашем мире каждый проступок имеет цену. Ты только что заплатила за свой. Л. Уоррингтон.» Письмо не дрожало в её руках. Оно было тяжёлым и неподвижным, как надгробие. Ивон подняла глаза. Через зал, за гриффиндорским столом, она увидела, как Чарли Уизли что-то говорит своим братьям, и они смеются. Свободно. Где-то там, за стенами замка, лежала деревня с её шумными улицами, сладостями и ощущением, пусть и мимолётным, обычной жизни. Теперь эта дверь захлопнулась для неё. Наглухо. Она медленно сложила письмо, вложила его обратно в конверт и положила рядом с тарелкой. Ничего не сказала. Просто встала и вышла из Зала, чувствуя на спине тяжесть множества взглядов. Она шла, и стены подземного коридора, всегда бывшие просто стенами, теперь сомкнулись вокруг неё, приняв чёткую, неоспоримую форму. Форму самой прекрасной и самой прочной клетки на свете.***
Лёд в начале февраля ещё хрустел под подошвами, но в жилах слизеринцев горел триумф. Победа была не просто крупной — она была унизительной для противника. Счёт светился на табло, но настоящая победа была написана на лицах: у когтевранцев — бледных от боли и ярости, у слизеринцев — оскаленных в жестоком удовлетворении. Маркус Флинт, его мантия порвана в клочья, а в маленьких глазах горел огонь абсолютной, бездумной ярости, принимал похлопывания по спине. Он не просто играл грубо — он вёл систематическую охоту. Каждый охотник Когтеврана к концу матча либо хромал, либо держался за плечо, либо летел, пошатываясь от сотрясения. Когда последний, Дэнни Чо, был отправлен с метлы на поле в пике после «случайного» столкновения с Флинтом, даже некоторые слизеринцы на трибунах затихли. Расплата настигла Флинта быстро. Мадам Трюк сразу после игры отстранила его до конца сезона. Они лишились одного из своих охотников. Запасной охотник, шестикурсник Барнаби Стрикленд, сосед Ивон по Тьюдор-роуд, был низким, толстым и обладал поразительной способностью ронять квоффл и попадать в своих же загонщиков. Его появление на первой же тренировке вызвало у Грэхэма Вейла нервный тик. Пуффендуй, всегда считавшийся тёмной лошадкой, но обычно остававшийся на третьих ролях, вдруг ожил. Сначала они каким-то чудом, по словам Монтегю, «через жопу и в ущерб логике», вытащили победу у ослабленного Когтеврана. А в начале марта нанесли сокрушительное поражение Гриффиндору. Игра гриффиндорцев рассыпалась, их знаменитый командный дух дал трещину из-за собственных внутренних разборок. Теперь в таблице лидировал Слизерин, на втором месте, дыша в спину, был Пуффендуй, на третьем — Когтевран, а Гриффиндор беспомощно болтался на последнем. Предпоследняя игра в начале мая должен был решить всё. Слизерин против Пуффендуя. Один матч на кубок. Именно тогда с Дэмиена Монтегю сорвало последние предохранители. Его расставание с Элеонор Вулфхард из Когтеврана было стремительным и, по слухам, очень громким. Всю свою ярость, обиду и фанатизм он выплеснул на команду. Апрель для слизеринской сборной стал одним непрерывным, изматывающим тренировочным днём. Подъём затемно, бег по замёрзшим склонам, полёты под ледяным весенним дождём, многочасовые разборы тактик, где Монтегю, с тёмными кругами под глазами, разбирал каждое движение будущих соперников-пуффендуйцев до косточек. «Они не талантливы, — хрипел он. — Они уперты. Они выигрывают, потому что верят в чудо. Мы выиграем, потому что сотрём их веру в пыль». На трибунах, словно назойливые осы, появились Фред и Джордж Уизли. Они, казалось, обладали сверхъестественным чутьём на самые изнурительные тренировки. Их кричалки разносились эхом по полю. Их любимой мишенью, конечно, была Ивон. Особенно после истории с Тонкс. — Эй, Уоррингтон! — раздался с трибуны голос Фреда, когда Ивон совершала разминочный круг. — Мы тут новую игру придумали! «Найди палочку»! Правила простые: если ты её нашла — молодец! Если нет — может, Нимфадора Тонкс согласится одолжить тебе свою на матч? А то как-то неудобно, охотник Слизерина, а машет чем попало! — Или, — подхватил Джордж, — мы тебе ветку от ивы принесём? По отражающей способности — почти как твоя прежняя! Но одними личными провалами Уоррингтон они не ограничивались. Вся команда прошла через их «творческую обработку». Капитан Монтегю, чьё мрачное настроение после расставания было заметно всем, стал героем мини-спектаклей. Фред, изображая плачущую Элинор Вейнрайт, пищал: — Дорогой Дэмиен, я ухожу! Твои схемы на пергаменте холоднее, чем пещера ледяного тролля! Мне нужен тот, кто говорит о чувствах, а не о прессинге правого фланга! А Джордж, рявкая басом, отвечал за капитана: — СЛАБОСТЬ! КОМАНДА, ЕЩЁ ДЕСЯТЬ КРУГОВ «СИСТЕМЫ КОНДОР»! ЛЮБОВЬ УХОДИТ, А ТАКТИЧЕСКОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО — НЕТ! Особую нежность близнецы питали к новому запасному охотнику, Барнаби Стрикленду. Каждый его промах по кольцам встречался овациями. — Ого, Джордж, смотри! — восхищённо кричал Фред. — Мистер Стрикленд опять изобрёл новый вид броска! «Метод испуганного голубя» — мяч летит куда угодно, только не в цель! Революционно! — Он не промахивается, — с пафосом заявлял Джордж. — Он тренирует вратарей Пуффендуя! Даёт им ложное чувство безопасности! Вот дойдёт до дела — и БАЦ! Все мячи в кольцах! (Хотя бы один, мы в тебя верим, Барнаби!). Не избежал внимания и вратарь Годрик Вейл, похожий на молодую горную гряду. — Вопрос на засыпку! — начинал Фред. — Что можно успеть сделать, пока мяч, пущенный в верхний угол, долетит до наших ворот? Я, например, уверен, что можно написать письмо родным и получить ответную сову! — Неправда, — «возражал» Джордж. — Он просто даёт зрителям надежду! Это высший пилотаж вратарского милосердия. Потом он просто пошевелится — и мяч от стыда сам отскочит в сторону. Ловец Теренс Хиггс попал в историю благодаря своей предполагаемой «тайной страсти». Близнецы делали вид, что шепчутся, но их «шёпот» слышали все игроки на поле. — Джордж, а правда, что Хиггс меняет портреты в своей комнате? — с фальшивой невинностью спрашивал Фред. — Говорят, вместо карт со снитчами у него там коллекция вырезок из журналов про успехи Чарли Уизли? Он не тактику ловли изучает, а траекторию его рыжей челки! — Не выдавай его сокровенную мечту! — «ужасался» Джордж. — Он хочет поймать не снитч, а сердечко капитана Гриффиндора! Или хотя бы его тренировочную майку в качестве трофея! По мнению близнецов загонщик Сирил Вейнрайт, помешанный на своей внешности, не мог пролететь мимо ни одного отражающего поверхность, будь то стекло или гладь озера. — Осторожно на вираже! — предупреждал Джордж. — Вейнрайт, не засмотрись на своё отражение в луже! А то врежешься и испортишь безупречную геометрию пробора! — Да он, — пояснял Фред, — специально полирует щит до зеркального блеска! Это часть его боевой магии. Враг увидит собственную глупую рожу, замешкается — и получит бладжером. Но истинным хитом сезона стал Бордо «Брик» Грюм, который в присутствии Ивон превращался в краснеющий, заикающийся памятник собственному смущению. — Смотри, Фред, наш Брик сегодня летит в паре с Уоррингтон! — ехидно комментировал Джордж. — Держись, парень! Вспоминай заклинания! Любые заклинания! Хоть «Люмос»! — Он не боится, — «защищал» товарища Фред. — Он проводит курс экспресс-терапии! Каждый день на грани обморока рядом с дамой — и к матчу с Пуффендуем он, может, и выдаст целое предложение! «Мяч… твой… пожалуйста» — уже прогресс! Их «творческий» апогей наступал к концу тренировок, когда команда, измотанная до предела, теряла последние силы. Тогда близнецы, взобравшись на спинки скамеек, заводили свою коронную «Оду Слизерина»: Раз-два, собрался дивный сад: Один палочку ронял, Другого бросила девчонка, Третий в зеркале пропал, Четвёртый — каменный булыжник, Пятый — в рыжих беззаветно влюблён, Шестой летает, словно пыжник, И за мячом не повернёт! А запасной охотник — просто беда, Он бьёт по всему, кроме вот этого места! Капитан, что ж ты нас собрал? Такая сборная — провал! Каждая насмешка впивалась в уши, как заноза, добавляя к физическому истощению унижение. Ивон летала, стиснув зубы до хруста, чувствуя, как ярость и воля к победе сплавляются в ней в единую, твёрдую и безжалостную субстанцию. Она больше не просто хотела выиграть. Она хотел раздавить. В день матча воздух в Большом зале гудел, как растревоженный улей, но звук этот был чужим и враждебным. Все столы, кроме слизеринского, утопали в жёлто-чёрном: ленты, шары, намалёванные на скатертях барсуки. Казалось, даже тосты поджарились до золотистого, пуффендуйского оттенка. Зелёно-серебряный остров их стола был мрачным бастионом в этом море единодушного неприятия. Команда вошла под прицелом сотен глаз. На мгновение воцарилась тишина — и тут же её разорвал металлический, дробный стук. Слизеринцы, не вставая, взяли в руки ложки и ножи и принялись бить ими по краям хрустальных бокалов. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Это не было ликованием. Барабанная дробь, провожающая легион на поле боя. В этом звуке не было тепла — только холодный наказ: иди и победи или не возвращайся. Ивон села, ощущая, как каждый удар ложки отдаётся в её висках. Перед ней стояла тарелка с яичницей, но смотреть на неё было тошно. Руки лежали на коленях, спрятанные под столом, чтобы никто не видел лёгкой дрожи. — Ивон, ну хотя бы тост... или чаю... — тихий, настойчивый голос Лоретты пробивался сквозь гул. Она подвинула к ней кувшин с апельсиновым соком. — Ты не можешь выйти на поле совсем без сил. Это же... Её слова растворялись в сплошном потоке хриплого, неумолимого бормотания, лившегося с противоположной стороны стола. Дэмиен Монтегю, с лицом, напоминавшим обтёсанный топором утёс, не ел. Он не смотрел по сторонам. Он, уставившись в пространство перед собой, тихо и быстро, как заведённый, повторял одно и то же: — ...ключевой момент — их левый загонщик, он тянется вправо после финта, вот тут и надо бить, через центр, Вейл, слышишь, через центр, а не по краю, Ивон, ты идёшь в пике, но не сразу, выдержи паузу, считай до двух, он клюнет, он обязательно клюнет, их вратарь на низких мячах пасует, значит, бросать в верхнее, но не прямо, с отскоком от дуги, счёт будет к десятой минуте, к десятой, если всё сделать чётко... Рядом с Ивон молча сидел Кассиус. Он не бил в такт ложкой. Он не уговаривал её есть. Он просто сидел, выпрямив спину, и смотрел на свою тарелку, но Ивон чувствовала его внимание — острое, как игла. Он был её тихим, безмолвным зеркалом в этом хаосе. В его молчании читалось всё: и понимание, и ожидание, и тот же каменный ком страха и решимости, что лежал у неё в желудке. Лоретта, отчаявшись достучаться до Ивон, бросила беспомощный взгляд на Шарлотту. Та, отломив кусок бекона с преувеличенным спокойствием, пожала плечами. — Оставь, Лотти, — сказала она, и её голос, обычно полный ехидства, сейчас звучал почти мягко. — Она уже не здесь. Она там. — Она кивнула в сторону окон, за которыми угадывались очертания стадиона. — Кормить сейчас бесполезно. Она работает на другом топливе. Ивон ничего не ответила. Она взяла в руки кубок. Холодный металл ненадолго привлёк её внимание. В его отражении её лицо казалось чужим — бледным, с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Она отпила один глоток ледяной воды. На вкус она была как та же самая пустота, что была у неё внутри. А вокруг, со всех сторон, нарастал, крепчал и уже готов был взорваться единый, жёлто-чёрный рёв всего Хогвартса, ждущий их выхода. Свинцовое небо низко нависло над полем, готовое разрядиться ледяным дождём. Ветер, резкий и порывистый, рвал знамёна на трибунах, превращая жёлто-чёрное море в хаотичное месиво. Рёв был глухим, злым, единодушным — весь Хогвартс, кроме зелёно-серебряного клина Слизерина, выл за Пуффендуй. Этот звук давил на барабанные перепонки, физический, как удар. В центре этого ада перед командой стоял Дэмиен Монтегю. Его глаза, ввалившиеся за месяцы фанатичной работы, горели холодным, нечеловеческим огнём. Он не кричал. Его хриплый голос, прорезавший шум, был страшнее любого рёва. — Забудьте, что это игра, — прошипел он, и его слова, словно ледяные осколки, вонзались в сознание. — Забудьте про зрителей, про правила, про «честную борьбу». Там, на той стороне — препятствие. Единственное препятствие между нами и кубком. Ваша задача — убрать его. Не обойти. Не переиграть. Убрать. Любой ценой. Каждый удар, каждый манёвр — должен ломать их волю, их тела, если понадобится. Вы — не игроки. Вы — инструмент. А я руковожу. Кто не готов быть инструментом — убирайтесь вон сейчас. Он обвёл их взглядом, и в его взгляде не было вопроса. Был приговор. Никто не шелохнулся. Ивон почувствовала, как её собственное дыхание становится ровным и холодным, как у него. Все внутренние сомнения, вся ярость от шуток близнецов, весь страх перед отцом — всё сплавилось в единую, твёрдую, бездушную субстанцию. Она кивнула. Она была готова быть оружием. Трибуны, раскрашенные в жёлто-чёрное, ещё пуще стали реветь единым порывом ненависти. И над этим адом парил звонкий, неуёмный голос первокурсника. — С вами Ли Джордан, и добро пожаловать на бойню! Ой, то есть на предпоследнюю игру сезона! На поле — те, кто верит в дружбу и пряники, и те, кто, судя по лицам, верят только в закон джунглей! Змеи выходят, и капитан Монтегю выглядит так, будто хочет не кубок выиграть, а чью-то душу продать! — Мистер Джордан! — тут же раздался сухой, отчётливый голос профессора МакГонагалл. — ...э-э, то есть демонстрирует боевой настрой! И вот свисток! И... святые пузыри! Слизерин с места в карьер! Бладжер от Вейла — ой, он попал не в игрока, он попал в рукоять метлы! Это же почти... — Мистер Джордан, комментарий должен быть нейтральным! — Факты, профессор? Факт первый: бладжер от Грюма только что пролетел в сантиметре от головы пуффендуйского охотника! Факт второй: это уже третье «случайное» столкновение за минуту! Факты кричат сами за себя! А вот и Уоррингтон получает пас на скорости! Она летит к кольцам, её не остановить! Вратарь Пуффендуя, здоровяк Бенджамин «Бен» Стоун, выпускник, занимает позицию! Он огромен, как гора, и, кажется, так же неподвижен! Седьмая минута. Ивон видела его, Бена Стоуна. Он был монолитом, преградой, о которую должны разбиться все атаки. Стандартная логика говорила: обойти, выманить, бросить по дуге. Логика Монтегю, въевшаяся ей в подкорку, шептала иное: ломай опору. Она не стала уходить на финт. Она рванула вниз в своём коронном пике, но не под метлу, а прямо на него, на его центр тяжести. В последний момент, когда столкновение казалось неминуемым, она резко дёрнула ручку «Терции» вверх, а коленом в бронированном щитке нанесла короткий, мощный удар по древку его метлы — не по ногам (явный фол), а по точке баланса. Удар был ювелирно точен, жесток и на грани: «Борьба за воздушное пространство». Раздался глухой стон ломающегося дерева и оглушительный, животный вопль Стоуна. Его метла, добротный, но не самый новый «Чистомёт-7», переломилась пополам. Сам он, потеряв опору, с лицом, искажённым болью и неверием, кувыркнулся в воздухе и рухнул вниз, как подстреленная птица. Падение с двадцати футов прервали вовремя применённые замедляющие чары, но звук удара его тела о землю, даже смягчённого, прокатился гулкой волной. Трибуны ахнули, и в этом ахе был ужас. — СТОУН ПАДАЕТ! ЕГО МЕТЛА... ОНА СЛОМАНА! ОН ПАДАЕТ! БОЖЕ МОЙ, ЭТО... ЭТО ЧТО, ТАКОЙ ПЛАН БЫЛ?! ПРОФЕССОР, ВЫ ВИДЕЛИ?! ЭТО ЖЕ ЧИСТЕЙШЕЕ... — ДЖОРДАН! — голос МакГонагалл прогремел, как удар грома. — Следующее подобное высказывание — и вы покинете будку! Комментируйте игру, а не строите обвинительные гипотезы! — Игру, профессор?! КАКУЮ ИГРУ?! — завопил Ли, его голос сорвался от негодования. — Смотрите! Вратаря Пуффендуя уносят на носилках! Он не встаёт! И что мы видим? А мы видим, как слизеринские охотники начинают расстрел пустых ворот! Это же цинизм в чистом виде! Они, как на полигоне, забивают гол за голом! Раз-два, раз-два! Бедные пуффендуйцы, они просто носятся, пытаясь закрыть дыру, но это невозможно! Это... это просто мерзко! Он не кричал уже. Он говорил в микрофон с ледяным, кипящим отвращением спокойствием, и каждое его слово было страшнее крика. Профессор МакГонагалл больше не прерывала его. Она сидела, выпрямившись, с каменным лицом, глядя на поле, где разворачивалась не игра, а демонстрация абсолютного, беспринципного превосходства. Одиннадцать минут. Без вратаря защита Пуффендуя рассыпалась. Ивон, Дэмиан и даже Стрикленд забивали голы с механической регулярностью. 54 квоффла. Счёт превратился в абсурдное число. Трибуны замерли в шоковом оцепенении. Рёв сменился гробовой, давящей тишиной, нарушаемой лишь свистом мячей и хриплыми командами Монтегю. Когда Теренс Хиггс на 18-й минуте поймал снитч (с выражением человека, просто ставящего точку в неизбежном), Ли Джордан не закричал о победе. — ...и снитч пойман. Счёт 690:20. Кубок у Слизерина. Поздравляю. Я... у меня нет больше слов для этого. Просто нет. Оглушительная тишина после финального свистка продержалась несколько секунд, а затем была разорвана. Не аплодисментами трибун — они всё ещё были парализованы шоком, — а рёвом самих победителей. Рёвом, который шёл не из горла, а из самого нутра, диким, животным, полным сброшенного напряжения и вырвавшейся на свободу ярости. Слизеринская команда сгрудилась в центре поля в тесную, трясущуюся от адреналина кучу. Монтегю, наконец сорвав маску ледяного командира, кричал, потрясая кулаками в свинцовое небо. Флинт, всё ещё отстранённый, орал с трибун, его лицо побагровело от восторга. Вейл и Грюм колотили друг друга по плечам, издавая хриплые, нечленораздельные звуки. Даже Хиггс и Вейнрайт кричали, в их голосах слышалась неподдельная, первобытная ликование. Барнаби Стрикленд плакал, смеясь, и его слёзы катились по грязным щекам. Ивон стояла в эпицентре этого безумия. Её трясло. Адреналиновый озноб пробирал до костей, и она не могла его остановить. Кто-то хлопнул её по спине так, что она качнулась вперёд. Кто-то обнял за плечи, крича что-то невнятное прямо в ухо. Шум ликования был оглушителен, но он был каким-то плоским, далёким, будто доносился из-за толстого стекла. Она позволила увлечь себя этому вихрю, но её взгляд, остекленевший и пустой, блуждал по опустевшим трибунам, по жёлто-чёрным клочьям растерзанных знамён, по группе у кромки поля, где мадам Помфри и несколько пуффендуйцев склонились над неподвижной громадой Бена Стоуна. Именно тогда, сквозь расступающуюся толпу зрителей, устремившихся к выходу, она увидела его. Он не уходил с остальными. Чарли Уизли стоял в стороне, прислонившись к каменной арке выхода с поля. Он не аплодировал. Не улыбался. Не выражал ничего, кроме глубокой, всеобъемлющей усталости. Его взгляд был направлен не на ликующую толпу зелёных мантий, а куда-то сквозь них, в пустоту за их спинами, будто он видел не празднование, а пепелище. Их взгляды встретились. Не через всё поле, а через пространство, внезапно ставшее безвоздушным и тихим, несмотря на рёв вокруг. В его глазах не было гнева. Там была ясность. Холодная, безжалостная ясность понимания, до которой она сама ещё не добралась. Он смотрел на неё не как на соперника или даже как на человека, совершившего нечто отвратительное. Он смотрел на неё как на неизбежное последствие. Как на живое доказательство той системы, против которой он, вероятно, инстинктивно восставал всю свою жизнь. Этот взгляд был страшнее любой ярости. Он был тихим приговором. Затем Чарли медленно, очень медленно, покачал головой. Это был не жест разочарования. Это был жест прощания. Прощания с какой-то иллюзией, которую он, возможно, питал. С той части её, которая когда-то заставила его извиниться за братьев в больничном крыле. Потом он оттолкнулся от стены, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его рыжая голова скрылась в темноте туннеля, ведущего в замок. В этот момент шум вокруг Ивон обрёл резкость, врезавшись в её сознание с новой силой. Она услышала обрывки фраз: — ...перебьют наш счёт? Да никогда! После ЭТОГО? Ха! — ...в конце месяца гриффиндорцы с когтевранцами могут хоть убиться но, им 670 очков за матч не набрать... — Кубок уже наш, просто формальность! Они кричали о счёте, о формальностях, о победе, но Ивон, глядя в ту арку, куда только что исчез Чарли, вдруг с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла, что они только что проиграли нечто гораздо большее, чем можно было выиграть. Они выиграли цифры на табло. И навсегда, безвозвратно проиграли что-то несоизмеримо более ценное — последние остатки уважения, сомнения и... простой человеческой веры в то, что в игре может быть что-то, кроме тотального уничтожения. Её руки снова задрожали, но теперь уже не от адреналина. Она вырвалась из объятий празднующих товарищей и, не говоря ни слова, побрела к раздевалке, оставив за спиной рёв триумфа, который вдруг стал казаться самым одиноким звуком на свете.***
Тот матч против Пуффендуя, закончившийся цифрой 690:20, стал не просто победой. Он стал мифом и оружием. Для всего Хогвартса — пугающим примером безжалостности Слизерина. Для самого Слизерина — поводом для триумфа, который растянулся на оставшиеся недели мая. Подземелья гудели от непрекращающегося празднования. В гостиной то и дело появлялись огромные бочки сливочного пива, добытые неизвестно как; звучали хвастливые тосты в честь Монтегю и «непобедимой машины», которой он их сделал; а история о падении вратаря Бена Стоуна обрастала легендарными деталями с каждым пересказом. Даже когда в конце месяца Гриффиндор в упорной схватке всё-таки одолел Когтевран, их счёт даже отдалённо не напоминал слизеринский. Кубок был выигран не на поле. Теперь он просто ждал официальной церемонии, уже по праву считаясь их собственностью. Ивон прошла через это празднество, как лунатик. Её хлопали по спине, поднимали за неё тосты, но звон бокалов и рёв песен отскакивали от неё, как от бронированного стекла. Ликование команды и факультета казалось ей странным и чужим. Она ловила на себе взгляды — не только восхищённые, но и быстрые, испуганные, откровенно враждебные. Особенно после того, как Бен Стоун выписался из больничного крыла с тростью и загипсованной рукой. Его молчаливое присутствие в Зале было постоянным укором. Единственное, что приносило облегчение, была учеба. С окончанием квиддичного сезона исчез изматывающий пресс тренировок Монтегю, и образовавшуюся пустоту Ивон с отчаянной решимостью заполнила пергаментами и учебниками. Она зарылась с головой в «Тысячу магических гербов и растений», пытаясь наверстать упущенное по Травологии, корпела над сложными нумерологическими матрицами и переводила древние рунические тексты с таким усердием, что даже Перси Уизли однажды косился на неё с неловким подобием уважения. Это было бегство. Бегство от праздного шума триумфа, от тяжёлого взгляда Чарли Уизли, который она ловила всё реже и который теперь, казалось, просто проходил сквозь неё, как сквозь пустое место. Бегство от собственных мыслей, которые в тишине библиотеки начинали звучать слишком громко: «А какой ценой? И для чего?» В середине июня во время заключительных экзаменов Ивон сидела, уставившись на свой экзаменационный лист по травологии. Вопрос о взаимовлиянии Мимбулус Мимблетонии и Грибовидных Головогрызов расплывался перед глазами в кашу из знакомых, но не связанных между собой терминов. Её рука, привыкшая к точным движениям палочки и рукояти метлы, беспомощно замерла. «Недостаточное усердие», — прозвучал в голове голос отца. «Если до меня дойдёт ещё одно упоминание...» Она вздохнула, сжала перо и начала выводить что-то бессвязное, чувствуя, как холодный ком неудачи растёт у неё в желудке. Внезапный звук — резкий, чужеродный — прорезал экзаменационную тишину. Распахивалась дверь. Все вздрогнули и подняли головы. На пороге стояла профессор МакГонагалл, её лицо под остроконечной шляпой было бледным и невероятно строгим. Взгляд её скользнул по рядам и остановился. — Мисс Фоули, — произнесла она, и её голос, обычно чёткий и звонкий, сейчас звучал приглушённо и неестественно мягко. — Вам необходимо выйти. Сейчас же. Все замерли. Лоретта, с пером в руке, подняла на профессора огромные, полные непонимания глаза. Она была похожа на испуганного лесного зверька, застигнутого светом фонаря. — Но, профессор... экзамен... — прошептала она. — Сейчас же, Лоретта, — повторила МакГонагалл, и в её голосе прозвучала не допускающая возражений нота, смешанная с чем-то, что заставило кровь похолодеть в жилах у всех, кто это слышал. — Со мной. Шарлотта, сидевшая через ряд, застыла с широко открытыми глазами. Ивон почувствовала, как её собственное сердце ушло в пятки. Это был не вызов к директору за шалость. Это был тон, каким говорят о непоправимом. Лоретта, побледнев как полотно, неуверенно встала, чуть не задев чернильницу. Она бросила потерянный взгляд на подруг, будто ища у них ответа, которого не было, и, пошатываясь, пошла к выходу.***
Поздний июньский день был выкрашен в оттенки свинца и мокрого пепла. Низкое небо, казалось, придавливало к земле редкие деревья и чёрные зонтики немногочисленных собравшихся. Дождь — не слезами небес, а назойливой, холодной моросью — пронизывал всё насквозь, делая воздух тяжёлым для дыхания. Ивон и Шарлотта стояли на краю, две чужие птицы в зелёно-серебряном оперении среди тёмного моря. Гроб из тёмного дуба казался неестественно маленьким. Ивон не могла оторвать взгляда от миссис Фоули. Женщина, которую она помнила на перроне на пути в Хогвартс — улыбчивую, с веснушками на носу, — теперь была бесплотной тенью. Её лицо было маской из белого фарфора с трещинами под глазами. Она не плакала. Казалось, слёзы высохли ещё до сегодняшнего дня, выжженные тем, что теперь все шептались за её спиной: «Синдром разбитого ядра». Не медицинский термин, а народный — для тех волшебников, чья магическая сердцевина не выдерживала удара судьбы, ломалась под грузом безнадёжного горя или краха всего, на чём держалась жизнь. Мистер Фоули не просто волновался из-за реформ Леопольда Уоррингтона. Его дело, вся его гордость и наследие, построенное на честном партнёрстве с кланами гоблинов-огранщиков, было обращено в пыль новыми указами о маркировке. Он бился как рыба об лёд, писал прошения, искал лазейки, и его магия — та самая, что, вероятно, ладила с капризными растениями в его оранжереях, — не выдержала этого ядовитого стресса. Он «сгорел» всего за пару месяцев. Не физически. Магически. Священник говорил слова о покое, но они тонули в шепоте дождя по ткани и в давящей тишине, которая была громче любых слов. Весь воздух был пропитан этим знанием: здесь хоронили не просто человека. Здесь хоронили жертву, раздавленную колесом большой политики, в которое её отец вложил столько усилий, чтобы его раскрутить. Когда всё кончилось и люди стали расходиться, Лоретта отделилась от семьи. Она казалась ещё более хрупкой, чем обычно, её огромные глаза были опухшими, а на щеках горели красные пятна. Она подошла к ним медленно, словно это простое движение давалась ей с огромным усилием. — Вы приехали, — просто сказала она, и её голос был хриплым от слёз и тихим, как шелест опавших листьев. — Спасибо. Шарлотта без единой едкой шутки, просто открыла объятия. Лоретта на миг прижалась к ней, закрыв глаза, а потом повернулась к Ивон. Она посмотрела прямо на неё, и в её взгляде не было ни капли того огня, что Уоррингтон боялась увидеть. — Ивон... это не твоя вина, — выдохнула Лоретта, и голос её снова дрогнул. Слёзы потекли по её лицу, смешиваясь с дождевой водой. — Ты слышишь меня? Ты тут ни при чём. Ты... ты моя подруга. И папа... он бы никогда... Она не договорила, подавив рыдание. Эти слова, такая простая, невозможная милость, сломали последнюю плотину внутри Ивон. Она не просто расплакалась. Её тело содрогнулось от немого, судорожного всхлипа, который она пыталась подавить, но не могла. Вся вина, весь ужас, всё понимание того, к какой машине разрушения она оказалась причастна по праву крови, нахлынули на неё разом. Она шагнула вперёд и схватила Лоретту в объятия, прижимаясь щекой к её мокрым волосам, чувствуя, как её собственное тело трясётся. — Прости, — вырвалось у неё хриплым, сорванным шёпотом. И это «прости» было не за смерть, а за фамилию, за отца, за ту невидимую, но неразрывную нить, что связывала её с причиной этого горя. — О, Лотти, прости... Они стояли так посреди стылого кладбища, три девочки, слившиеся в одно мокрое, плачущее целое. Дождь, будто пытаясь смыть горечь этого дня, лил на них всё сильнее. В этом объятии не было утешения. Не было ответов на вопрос «как жить дальше?». Но в нём была клятва, выкованная в самой страшной точке. Клятва о том, что их дружба — хрупкий росток, пробившийся сквозь каменистую почву факультетских распрей и семейных драм, — не погибнет. Не сегодня. Это было единственное, что хоть как-то грело в ледяном, безнадежном сердце этого дня.
