🖤Убей меня нежно

Тэхён очнулся после длительного истязания. На холодном полу в клетке. Среди запаха железа, сырости и собственной крови. Дом милый дом. Там, куда он так стремился вернуться. К семье. К родным стенам. К теплу. Он всё-таки попал в долгожданные объятия отца. Тёплые. Почти пылающие. Отец узнал, что именно Тэхён устроил сбой всей системы центра. Уничтожил дело всей его жизни. Обрушил выстроенную годами империю. Лишил работы тысячи людей. Рассекретил данные, которые не должны были увидеть свет. Словом — разрушил всё, на чём держалась фамилия. И на чём она выживала. Ему были рады. По-настоящему. Отец никогда не смотрел на него такими искрящимися глазами, как в тот момент, когда под вой сигнализации Тэхён вошёл в кабинет и спокойно сообщил, что всё произошедшее его рук дело. Гордость семьи. Он даже не сопротивлялся приказу вернуться домой и ждать. Вошёл в дом медленно, без спешки, словно растягивая последние минуты спокойного дня. Снял верхнюю одежду, надел серые штаны и широкую мягкую, свободную, не сковывающую движений футболку.Так удобнее принимать наказание. Сел на диван в гостиной. Руки сложил на коленях. Смирно. Как учили. Ждал. Наверное, впервые за долгое время отец ехал домой с таким нетерпением долгожданной встречи. Тэхён собирался сам спуститься в клетку. Сэкономить время. Облегчить процесс. Проявить уважение к традициям. Но отец не удержался. Он налетел на него ещё в гостиной. Кулаки, ярость, слова о том, что ему не жить. Что он больше не сын. Что он никто. Любовь бывает разной. У них в семье она выражалась так. Потому что в остальное время, разговоры были короткие, холодные, уходящий только в дела, а в остальном- полное безразличие. Когда его, избитого до полуобморочного состояния, наконец спустили вниз и швырнули в клетку, эстафету принял Дэсон. Верный секретарь. Преданный семье. Особенно в вопросах воспитания. У него это всегда получалось с особым наслаждением. Он не сказал Дэсону, что передал данные и о нём тоже. И о Колизее. Небольшой сюрприз. Нужно же оставить хоть что-то на память преданному сотруднику. Даже когда плеть с сухим свистом рассекала воздух и впивалась в кожу, когда цепи врезались в запястья, удерживая его на весу, когда тело предательски дрожало от напряжения — Тэхён молча всё принимал. Дэсон говорил за двоих. Говорил много, жадно, почти вдохновлённо. Болтал без умолку, с какой-то безумной увлечённостью, признаваясь, как ему нравится видеть Тэхёна таким беспомощным, подвешенным, натянутым на цепях, с упрямо сжатыми губами и остатками гордости, которую он, как был уверен, рано или поздно всё равно выбьет из него. А Тэхён слушал. Стиснув зубы, не позволяя крикам вырваться наружу, не желая дарить Дэсону ещё одну крупицу удовлетворения. Внутри всё горело, рвалось, ломалось, но лицо оставалось почти неподвижным, а разум прибывал в каком-то тумане. Он не опускался до мольбы. Не торговался. Не просил остановиться. Хотя Дэсон ждал именно этого. Почти ласково предлагал сделку — унижение в обмен на пощаду. Склони голову. Скажи нужные слова. Признай своё место. Тэхён озволил ему наслаждаться иллюзией власти. Позволил говорить. Позволил думать, что тот управляет происходящим. Однако, та самая правда, которая уже очень скоро стерёт с лица Дэсона это довольство, осталась за его губами. Когда секретарь устал, Тэхёна снова бросили в клетку приходить в себя. Он медленно моргнул, глядя на ржавые прутья перед лицом. Дом. И правда — дом милый дом. После плеток кожа горела. Дэсон действительно старался. Вкладывался. С душой. Редкая преданность делу. Но не впечатлил. Джин в порыве страсти замахивался куда увереннее, и бил честнее. Дэсону бы не помешало пару уроков. Пол под ним был всё тем же — жёстким, с едва заметным уклоном к сливу в углу. Удобства продуманы. Отец всегда отличался практичностью. Левая сторона лица распухла. Скулу он чувствовал плохо — онемение было тревожным. Когда он осторожно коснулся щеки пальцами, под кожей прострелило так, будто трещина прошла глубже, чем просто синяк. Губа рассечена. Кровь уже подсохла, стянув кожу. Стоило чуть пошевелиться трещины раскрывались снова. Он попробовал вдохнуть глубже. Плохая идея. В груди что-то резко отозвалось. Не просто боль, а сдвиг. Одно из рёбер, вероятно, треснуло. Или два. Каждый вдох сопровождался колющим ощущением под правой лопаткой. Дышать приходилось поверхностно, короткими глотками воздуха. Правое запястье опухло, кожа содрана до сырого. Там, где его держали, где он пытался вырваться. Пальцы двигались, но с задержкой. Наверное, Дэсон повредил нервы, когда проводил по нему острым лезвием ножа( один из видов пыток, которые применил между прочим). Колено пульсировало тупой болью. Отец попал туда особенно метко. Нога плохо сгибалась. При попытке подтянуть её ближе к себе мышцы свело спазмом. Тэхён осторожно перевернулся на спину. Мир качнулся. Перед глазами потемнело, но он удержался в сознании из чистого упрямства. Он не хотел терять осознанность. Не сейчас. В горле стоял металлический привкус. Когда он кашлянул — тихо, почти бесшумно — во рту стало теплее. Он провёл языком по зубам. Один шатался. Кровь изнутри тонкой струёй. Возможно, внутренний ушиб. Возможно, что-то хуже. Он посмотрел на свои руки. Синяки уже наливались тёмным. Под кожей проступали лиловые пятна. На груди расползающийся след от ботинка. Отец всегда бил чётко. Без лишней суеты. Тэхён медленно втянул воздух сквозь зубы. Сознание было ясным. Слишком ясным. Боль не затуманивала — наоборот, делала всё предельно чётким. Он знал отца. Тот не из тех, кто действует в порыве до конца. Он любит процесс. Любит объяснять. Любит смотреть, как до сына доходит, что он потерял, где совершил ошибку. Вверху хлопнула дверь. Шаги. Не спешат. Тэхён слегка повернул голову. Движение отозвалось резкой вспышкой под рёбрами. Он позволил себе короткий, хриплый выдох. Ну конечно. Домашние традиции редко ограничиваются одним днем. Он закрыл глаза на секунду, чтобы собрать остатки сил. Тело сломано не полностью. Рёбра — да. Запястья — да. Колено — возможно связки. Главное — голова цела. А сделанного уже не исправить. Тэхён едва заметно усмехнулся, и губа тут же треснула снова. Больно. Но регенерация уже делала своё дело. Организм предательски упорен. Даже когда разуму уже всё равно. Тэхён уже начал это чувствовать. Стадия, которую он называл «блаженством». Когда тело ещё помнит боль, но она становится глухой, отдалённой. Когда мысли пока не вернулись, не начали грызть, не развернули перед глазами самое страшное. Когда остаётся только тишина — мутная, почти ласковая. Синяк под глазом наливался тёмным, но глубже ткани уже начинали срастаться. Рёбра по-прежнему кололи при вдохе, но боль стала тупее, будто притуплённой наждачной бумагой. Тело заживало быстро. Кровь оборотня — полезная вещь. Отец всегда гордился этим преимуществом держать оборотней поблизости. К моменту улудшения состояния, истязатели, как раз наберутся сил. Передохнут. Выпьют воды. Обсудят всё, что произошло. Погорюют о потерянных трудах. Воспламеняться яростью вновь. И зайдут по второму кругу. Всё, как они любят. Тэхён лежал неподвижно, позволяя регенерации делать своё дело. Кожа стягивалась, мышцы медленно переставали дрожать, выбитое плечо отзывалось ноющей, но уже знакомой болью — значит, сустав встанет на место сам. Организм упрямо отказывался сдаваться. Вот только внутри… Где-то глубже, там, куда кровь оборотня не дотягивалась, всё оставалось разорванным. Сердце. Оно болело так, будто именно его били сильнее всего. «Чонгук». Имя, которое не поддавалось регенерации. Не притуплялось. Не переходило в стадию блаженной тишины. Единственная пытка без пауз. И вот это по-настоящему больно. Всё остальное — рёбра, губы, суставы — пустяки. Переживёт. Срастётся. Затянется. Даже предать семью оказалось не таким трагичным, как осознание того, что он едва не убил его. Тэхён медленно повернул голову к прутьям. Мышцы спины протестовали, плечо прострелило, но он выдержал. Он осторожно согнул пальцы правой руки. Дрожь уменьшилась. Кровь под ногтями подсохла, костяшки затянулись тонкой коркой. Шаги остановились у клетки. Они знали, что Тэхён уже никуда не денется. Замок щёлкнул. Этот звук он знал с детства. Тогда он означал «воспитание». Позже — «наказание». Теперь — «кара». Тэхён не поднялся. Лишь чуть приподнял подбородок, чтобы видеть их. Отец стоял первым. Лицо уже спокойнее, почти собранное. Но глаза… в них всё ещё горел тот самый огонь. Дэсон держался позади — безупречный, сосредоточенный, как на деловой встрече. В его взгляде светилось удовлетворение. Почти радость. Хоть кто-то счастлив. Пока. — Очнулся, — спокойно произнёс отец. Тэхён медленно моргнул. Втянул воздух, и рёбра снова отозвались резкой болью. — Дом… хорошо влияет, — хрипло ответил он. Голос сорвался. Горло было содрано изнутри. Кровь снова наполнила рот тёплой вязкостью. Дэсон едва заметно улыбнулся. Отец шагнул в клетку, рассматривая сына, оценивал состояние. Сколько ещё выдержит. Где уже срослось. Куда бить дальше. Практичность. Всегда практичность. Интересно, подумал Тэхён отстранённо, что отец приготовил на десерт сегодня. Он надеялся только на одно — чтобы фантазии хватило. Повторения быстро надоедают. Хосок в этом плане пока что побеждает по садизму. Но у отца есть все шансы урвать первое место. И если повезёт, к третьему раунду регенерация снова успеет его подлатать. В конце концов, ломать собственного сына — это тоже разновидность семейного бизнеса. И, судя по блеску в глазах отца, — весьма прибыльная. — Дай сюда коробку, — приказал Джунхо, не повышая голоса. Дэсон тут же протянул то, что принёс с собой в пыточную, обеими руками. С той самой аккуратностью, с какой передают документы на подпись или редкий антиквариат. Коробка была тёмной, лакированной, без единой царапины. Нелепо изящная для этого места. Джунхо опустился на корточки рядом с Тэхёном — неторопливо, будто собирался провести награждение, а не… что бы это ни было дальше. Он поставил коробку на бетон, открыл её медленно, без щелчка, без спешки. Внутри на бархатной подкладке лежал осиновый кол. Свет лампы скользнул по его поверхности. Дерево было тщательно отполировано, светлое, гладкое, почти красивое. Рукоять украшали тонко вмонтированные драгоценные камни — рубины и тёмные сапфиры, выложенные строгим узором. Не кричаще. Со вкусом. Джунхо аккуратно, почти благоговейно взял его в руки. Как берут реликвию. Как держат предмет, которым гордятся. Он повернул кол так, чтобы Тэхён мог рассмотреть его полностью. От заточенного наконечника до украшенной рукояти. — Ювелирная работа, — произнёс он спокойно. — Хранился для особого случая. В его голосе не было крика. Только холодная удовлетворённость. Он показал его Тэхёну так, словно делился чем-то ценным. Как отец, впервые открывающий сыну доступ к наследию. — Не каждому доводилось увидеть это так близко. Я бы даже сказал единицам. Наконечник слегка блеснул. Осина. Чистая. Подготовленная. Тэхён чувствовал запах дерева. Джунхо провёл большим пальцем по рукояти, почти ласково. — Ты ведь всегда хотел быть особенным, — добавил он негромко. Кол замер в нескольких сантиметрах от груди Тэхёна. Дэсон наблюдал молча, вежливо, с тем же выражением сосредоточенного интереса, которое сохранял при заключении выгодных сделок. — А теперь я расскажу тебе историю, связанную с этим колом. И почему он мне так дорог, — произнёс Джунхо неспешно, почти мягко, будто собирался поделиться семейной легендой у камина, а не в пыточной. Он опёрся локтем о колено, кол лежал поперёк его ладоней. — Давным-давно я женился на твоей матери. Лим Сюзанна… — имя он произнёс с неожиданным благоговением. — Прекрасная молодая девушка. Не из первородных. Простолюдинка. — Я её очень любил, поэтому всё это было неважно. Он усмехнулся едва заметно. — Как же я её любил… Тэхён замер, внимательно слушая. В сердце что-то дрогнуло. Неожиданно было услышать про маму после стольких лет. С тех пор, как она ушла, отец запретил по ней плакать. Запретил скучать. Запретил произносить её имя даже мысленно. После её исчезновения в доме просто перестали о ней говорить. Словно она никогда не существовала. И вот теперь она снова была здесь. И это пугало. Заставляло нервничать, предчувтвуя, что за этим рассказом скрывается что-то действительно жуткое. — Она была невероятной красоты, — продолжил Джунхо, разглядывая лицо сына. — И ты унаследовал её внешность. Та же фигура. Те же утончённые черты. Те же глаза… Его взгляд потемнел. Он будто провалился в глаза напротив, словно действительно видел перед собой не Тэхёна, а его мать. — Нежная. Милая… — губы скривились. — И страшно глупая. Последнее слово Джунхо выплюнул, с гримасой презрения. Тэхён почувствовал кожей, эту ненависть к женщине, которая предала отца. И осознал теперь к чему был этот рассказ. Он теперь тоже в глазах отца предатель. Эта мысль вонзилась чувством удушающей вины. И понимаю, что он так и не стал достойным. — Однажды она гуляла по городу, — голос Джунхо стал ровнее. — Я не любил, когда она это делала. Женщин нужно держать ближе. Тогда меньше проблем. Он слегка наклонил голову. По позвоночнику пробежал холод. Тэхён стало очень не по себе от рассказа. Но он, как послушный сын не перебивал. Слушал также глядя на отца. — В тот день я не уследил. И эта мразь мне изменила. Тэхён перестал дышать, полностью парализованный услышанным. — Знаешь, с кем? - продолжил Джунхо. Тэхён сглотнул. Горло отозвалось тупой, саднящей болью,будто даже тело не желало слышать продолжение. В голове пронеслась единственная безумная мысль. Почти невозможная. Но только это его больше всего напугало и привело в иступление Оборотни. Чонгук. Отец не мог знать. Не мог… или мог? Его взгляд невольно скользнул к Дэсону. Тот улыбался. Вежливо. Почти ласково. Тревога в груди разрослась, расползаясь по рёбрам. — Она изменила мне с диким оборотнем! — резко бросил Джунхо, - С шавкой из-под воротни! Самые страшные догадки обрели форму. Отец всё знает. Дэсон ему рассказал. Тэхён почувствовал, как внутри что-то холодеет. Ярость вспыхнула в глазах отца с новой силой. Он поднялся резко, схватил Тэхёна за волосы и запрокинул ему голову. Пальцы впились в кожу. Кол в другой руке блеснул в свете лампы. — Знаешь, что я ненавижу? — прошипел он в лицо сыну. — Когда меня предают. Он сжал пальцы сильнее. — А знаешь, что я ненавижу больше всего? Когда меня предают ради члена оборотня. Тэхён тяжело дышал, глядя на кол. На его острый край и внутри всё переворачивалось от осознания, что с ним сделают. Что сделали с матерью. Мозг отчаянно пытался отгородиться. Отказаться слышать. Отказаться принимать. Потому что если впустить правду полностью — она разорвёт изнутри окончательно. — Сколько ни пытался сделать из тебя достойного нашей фамилии… — процедил Джунхо, — даже в этом ты весь в мать.- он отшвырнул голову Тэхёна в сторону. Тело рухнуло на пол. Рёбра отозвались резкой вспышкой боли — одно явно сместилось. В груди перехватило дыхание. Тэхён задышал тяжело, прерывисто. Шок был сильнее боли. Он знает. Он знает про Чонгука. Джунхо достал из кармана фотографию и бросил её на пол перед лицом сына. Снимок скользнул по бетону. На нём — они. — Мой сын оказался подстилкой оборотня, — с отвращением произнёс Джунхо. — Хотя, что еще можно было ожидать от отпрыска шлюхи! Тэхён смотрел на фотографию,и сердце обливалось кровью от постепенного принятия правды. — Где она? — голос вышел хриплым, сокрушенный, но он всё-таки спросил. Уже знал ответ. Но должен был услышать вслух. Джунхо улыбнулся. Он снова опустил кол на ладони, словно демонстрируя драгоценность. — Я убил её этим. Он провёл пальцами по рукояти. — Всадил в самое сердце. Тэхён с силой прикусил губу, чтобы заставить себя не кричать. — Потому что сердце, впустившее в себя грязное существо, не имело права больше биться. - закончил Джунхо удовлетворённо. Слова не сразу дошли. Губы отца двигались, но Тэхён ничего не слышал. Только глухой гул в ушах, как после взрыва. Он смотрел на кол. На заострённый конец. И внезапно увидел на кончике кровь. Тёмную. Застывшую. Мамину кровь. Воздуха резко не хватило. Грудная клетка сжалась так, будто рёбра срослись неправильно, вдавив сердце внутрь. Боль под ними вспыхнула острой вспышкой, но она была ничем по сравнению с тем, что рвануло глубже. Он медленно перевёл взгляд на отца. Лицо расплывалось. Это ложь. Это проверка. Это очередная манипуляция. Но в глазах Джунхо не было лжи. Там было наслаждение. Гордая, холодная уверенность человека, который считает себя правым. И в этот момент всё встало на место. Мама не ушла. Её убили. Его отец. Его собственный отец. А потом заставил Тэхёна забыть. Будто её и вовсе никогда не существовало. В груди что-то оборвалось. Дыхание сорвалось на рваный, болезненный вдох. Он резко втянул воздух, и сломанное ребро сместилось сильнее. Перед глазами вспыхнули белые искры. Но он даже не почувствовал этого как главную боль. Главная была выше. Гораздо выше. Сердце ударилось о рёбра так сильно, будто пыталось пробить себе выход. Пульс сорвался. В висках зашумело. Перед глазами он видел только её лицо. Смех. Запах её волос. Тёплая ладонь на его щеке. «Тэтэ. Мой маленький Тэтэ…» Тэхён резко дёрнулся вперёд, опираясь на локти, будто хотел встать, но тело подвело. Плечо прострелило, колено подломилось, и он снова рухнул на пол. Ладони впились в пол. Ногти заскребли. — Ты… — голос сорвался, но был слишком хриплый, чтобы кричать. Горло обжигало каждое слово. Он смотрел на кол. Ему казалось, что он умрёт уже сейчас. От разрыва сердца. Не выдержит больше эту боль изнутри. Слишком сильная, чтобы пережить такую правду. Он чувствовал это почти физически. Мозг отказывался соединять образ отца и убийцы в одно лицо, лишь бы хоть как-то сохранить рассудок. Отказывался, но был вынужден. Тэхён вдруг понял, что никогда не ненавидел отца по-настоящему. До этого момента. Губы задрожали. Глаза наполнились влагой, но слёзы не упали. Они застыли, обжигая. — Ты… убил её? — теперь это был не вопрос. Это было окончательное осознание. Он видел, как отец наслаждается этим. Как будто повторяет поступок заново. И именно это было невыносимо. Всё внутри Тэхёна рвалось на части. Перед глазами стоял мальчик, который ждал маму у двери; подросток, который делал вид, что не скучает; мужчина, который думал, что его предали. Его не оставили. Её убили. И он жил с убийцей под одной крышей. Садился с ним за один стол. Слушал его указания. Принимал его правила. Ждал от него похвалы. Надеялся однажды увидеть в его глазах не холодную оценку, а одобрение. Хоть каплю. Хоть кивок. Хоть признание, что он достоин фамилии. Он так старался угодить. Был послушным. Был сильным. Был полезным. Делал всё правильно. Не задавал лишних вопросов. Не плакал. Не вспоминал. Не произносил её имя. Тэхён выбрал быть верным. Если мама не смогла быть преданной, то он сможет. Он докажет. Он не подведёт. Он хотел заслужить любовь. Хотел стать тем сыном, которым гордятся. И всё это время… Отец смотрел на него теми же глазами, которыми когда-то смотрел на неё перед тем, как вонзить кол в её сердце. Его детство — ложь. Его старания — бессмысленны. Его верность — смешна. Он пытался заслужить признание человека, который умеет только уничтожать то, что любит. Грудь снова сжалась. Он хотел… Он так много хотел... Пол под ладонями стал слишком холодным. Сердце билось так, будто сейчас вырвется из груди, разобьётся о рёбра и перестанет существовать. Теперь его жизнь казалась ему бесполезной. Всё, что он делат не имело смысла. Серое стало чёрным. Чонгук. Маленький волчонок с упрямыми глазами. Его смех. Его тепло. Его слишком искренние эмоции. " Ты мой!" Больше нет... Была ли в его жизни яркая палитра? Сейчас это уже не важно. Тэхёну впервые по-настоящему захотелось, чтобы всё закончилось. Чтобы острый край фамильного кола прервал этот бесконечный круг боли, вины и бессилия. Больше всего он мечтал сейчас оказаться рядом с мамой. Тэхён медленно опустил голову. Лоб почти коснулся пола. Плечи, ещё недавно напряжённые, вдруг обмякли, будто из них вынули кости. Он больше не держал взгляд. Он больше ничего не держал. Внутри стало пусто. Уже не больно — хуже. Тихо. Так тихо, что собственное дыхание казалось чужим. Мама его не бросила. Мама просто полюбила. Он не заметил, как по щеке скатилась слеза. Она упала на пол беззвучно, как всё остальное. Тэхён не вытер щёки. Сдался, выпуская свои эмоции наружу. При отце уже не стыдно. После стольких лет он снова оплакивал её. Оплакивал себя. Оплакивал мальчика, который верил, что мама ушла потому, что не выдержала. Подростка, который убеждал себя, что так лучше. Мужчину, который выбрал быть преданным, чтобы не повторить её «ошибку». Всё рушилось. Детство — крошилось первым. Потом ожидание. Потом надежда. Иллюзия семьи осыпалась слоями, как старая штукатурка, обнажая голую, холодную стену. И за этой стеной — ничего. Ни ярости. Ни сопротивления. Ни желания доказать. Он вдруг понял, что больше не хочет, чтобы отец им гордился. Больше не хочет быть сыном. Больше не хочет быть кем-то. Он просто устал. Тэхён медленно перевернулся на спину. Рёбра болезненно отозвались, но он не зашипел. Боль была далёкой, незначительной. Он знал, что отец собирается сделать. Кол всё ещё лежал в его ладонях. Символ справедливости. Семейная реликвия. Суд над предателями. Тэхён смотрел в потолок, и перед глазами медленно всплывал её образ. Тёплая улыбка. Мягкий голос. Ладонь в его волосах. Мама. Если ад существует, подумал он, то, возможно, там будет спокойнее, чем здесь. Перед глазами появился Чонгук. Сердце всё еще отзывалось на его образ. На его имя. Единственное место, которое всё ещё болело. «Прости, волчонок… Я побоялся сказать тебе правду. Это были лучшие три дня в моей жизни». Тэхён закрыл глаза. Перед глазами всё ещё был Чонгук и ...мама. Её нечёткий образ, который он почти забыл. — Иди за ней в ад! — прорычал отец. Кол взметнулся вверх. *** Огромный особняк возвышался перед Чонгуком тёмной массой, с безупречно ровными линиями фасада и холодными окнами, отражающими осеннее серое небо. Он всегда вызывал в нём странное чувство — смесь трепета и необъяснимого страха. Чонгук остановился у ворот. Особняк смотрел на него так же, как когда-то. По коже пробежала дрожь. Он помнил, как впервые вошёл сюда. Чужим. Напуганным. Слишком юным. Он учился склонять голову. Учился молчать. Учился не роптать. Учился быть удобным. Чувствовал на себе холодные, оценивающие взгляды, как на вещь. Как на еду. И всё же… Именно здесь Чонгук впервые почувствовал тепло рук. Именно в этих стенах он впервые занялся любовью. Не сексом. Любовью. По крайней мере, для него это было так. Впервые его касались не чтобы подчинить, а чтобы приласкать. И именно здесь, где Чонгук чаще всего чувствовал себя добычей, он впервые ощутил свободу. Парадокс. Дом, который делал его вещью, стал местом, где он стал личностью. Тэхён поднял его с колен. Своим отношением. Своей мягкостью. Вырастил в нём волка. С того момента Чонгук перестал быть питомцем. Перестал быть закуской. Сейчас он стоял перед воротами не как гость. Не как пленник. И уж точно не как чья-то собственность. Он стоял твёрдо. В груди не было страха. Только решимость. Чонгук пришёл не за прошлым. Он пришёл за своей парой. И в этот раз он войдёт в этот дом не на коленях. А чтобы увести Тэхёна за собой. Ворота были закрыты. Не пускали незванных гостей. Чонгук не стал тратить время. Он перелез через забор, и мягко приземлился в саду. Тот самый сад. Место, где он когда-то искал покой. Где ходил один, когда внутри было тревожно. Где учился размышлять. Запах влажной травы ударил в нос. Осень уже тронула листья. Они стали темнее, тяжелее. Чонгук прошел мимо выключеных фонтанов. И замер, увидев скамейку. Алекс сидел там же. В той же позе, что и при первой их встрече. Со стеклянными глазами. С тем же пустым, рассеянным взглядом, направленным куда-то мимо реальности. Чонгук удивлённо приподнял брови, осторожно, чтобы не спугнуть приближаясь. Столько всего произошло. Он уходил, возвращался, воевал, любил, терял. А этот иссохший, усталый оборотень по-прежнему сидит здесь, будто время для него не двигалось. Хотя на самом деле оно просто утекало мимо, не задевая. Сердце пропустило удар. Чонгук шагнул ближе. Глаза Алекса медленно поднялись, как будто кто-то слегка повернул механизм внутри. — Решил выйти погулять? — спокойно спросил он. Чонгук на мгновение опешил. Похоже, Алекс даже не заметил, что Чонгук давно покинул этот дом. — Я тут больше не живу. Алекс даже не удивился. — То-то тебя в саду не видно. Чонгук решил не заострять внимание на том, какой всё же потерянный и не живой оборотень. Он обернулся на забор. Потом снова посмотрел на Алекса. На его плечи. На истончившиеся руки. На тяжёлый металлический ошейник, плотно сидящий на шее. Ошейник, который можно снять, при желании или сломать, как это сделал Чонгук. — Почему ты никогда не пытался сбежать? Алекс усмехнулся. — Сбежать? А разве это возможно? — Тебя держит только ошейник. Я могу помочь тебе его снять. Забор можно перелезть. А там… — Чонгук показал рукой в сторону забора, — на свободе у нас есть стая. Они примут тебя. Снова короткая усмешка. Алекс смотрел будто сквозь него. — Куда мне бежать? Посмотри на меня. Чонгук посмотрел, и ничего не увидел, кроме уставшего, хмурового, озлобленного на вампиров оборотня. — Присоединишься к стае, — упрямо продолжил он. — Будешь свободным. — Свобода… — Алекс повторил это слово почти задумчиво. Скептически. Насмешливо, будто услышал наивную чушь.— А что это такое? Он откинулся на спинку скамейки. — Скитаться где-то в поисках пропитания? Бегать за работой? Жить на чужих условиях? Каждый день оглядываться, чтобы снова не поймали? Он медленно коснулся пальцами ошейника. — Мир за забором опаснее, чем здесь. Здесь у меня есть еда, тёплая кровать, кровососы к которым я привык. Он посмотрел на Чонгука прямо. С высокомерным чувством, указать, как глуп тот, кто верит во что-то светлое за этим забором. — А там не знаю, что меня ждёт. Я всё же уже не такой молодой искать пристанище для покоя. Чонгук нахмурился. — Тебе всего тридцать. Достаточно молодой, чтобы начать жить не как еда. Это не жизнь. — А то, что ты называешь свободой, — это жизнь? — спокойно парировал Алекс. Он говорил не как безумец. Он говорил как человек, который давно перестал надеяться. И похоже, действительно уже давно списал себя со счетов. И теперь плывёт по течению. Хотя, при этом продолжает ненавидеть такое жалкое существование. — Ты слишком молодой, — добавил он. — Ты ещё веришь, что можно просто уйти и стать другим. Одумайся, мальчишка. Наивность хороша, пока не столкнёшься с суровой реальностью. Чонгук молчал. Ему открывались новые грани человеческой души. Он впервые понял, почему в стае к домашним оборотням относятся с долей презрения. Этих затюканных вампирами существ никогда никто по- настоящему не держит на привязи. От агрессивных, жаждущих свободы, а не подчинения сразу же избавляются. А вот на покорных, испугавшихся сопротивляться, дрессированных надевают символ их рабства- ошейники. Оборотни к этому времени настолько уже не способны на проявление воли, что даже не задумываются никогда о побеге. Им внушают с детства, что это невозможно. Их держат годами не на цепях, чтобы им не вырваться. Их годами держат на страхе, что там за забором нет другой жизни. Страх парализовывает намного крепче любых самых крепких ошейников. Из клетки всегда есть выход. Всегда есть дверь, которую можно открыть. А вот душа скованная страхом не способна бороться. Поэтому оборотни проходят вначале дрессировку. Чтобы отбить всякое желание верить, что они не собственность, а личность. Только личность может бороться за свои права. Собственность этого лишена. Алексу слишком комфортно в своей клетке. Он ненавидит ее каждый день. Ненавидит всё её окружение: вампиров, что пьют его кровь каждый день существования. Он робщет об этой ненависти. Пышет гневом. И всё равно ничего не хочет менять. Порой легче терпеть колючее сено, чем заставить себя потянуться к мягкой перине. Боль хотя бы не требует усилий. Она просто есть. А до мягкости ещё нужно дотянуться. Кому-то действительно приятнее быть жертвой, а не героем. У всех в этом мире свои роли. В конце концов, у каждого есть выбор. Просто некоторые предпочитают делать вид, что его нет — так легче не брать на себя ответственность. И Чонгук вдруг понял: нельзя спасать того, кто не считает себя утопающим. Тот, кому действительно нужна помощь, не сидит неподвижно на берегу, наблюдая, как его уносит течением. Он барахтается. Он рвётся к воздуху. Он хотя бы пытается. Сад был тих. Листья едва шевелились. И между ними были двое оборотней один, который выбрал движение. И один, который выбрал клетку, потому что она была понятной. -Хорошего дня, Алекс,- проговорил Чонгук, уходя в сторону особняка. -Всего доброго. Приходи посидеть рядом. Поболтаем ещё. -Как- нибудь обязательно. *** Чонгук не мог просто постучать в дверь. Вряд ли его встретили бы словами: «Добро пожаловать. Мы тебя ждали». И открыть её тихо он тоже не мог — заперто. Оставался только способ, за который таких, как он, вампиры презрительно называли дикими. Камень тяжело лег в ладонь, и через секунду стекло разлетелось, осыпавшись звонким дождём. Он не сомневался: шум услышат. Сбегутся все. Поэтому нырнул в первую попавшуюся комнату на первом этаже, затаился в тени, пока в холле собирались встревоженные слуги. Секретарь Дэсон и отец Тэхёна, ещё несколько человек из прислуги, все столпились у разбитого окна, переговариваясь, не заметив его. Чонгук проскользнул за их спинами. Он знал, где искать. После предательства отца Тэхён мог быть только в одном месте Там, где его учили покорности, учили послушанию, любить ту самую ненавистную боль. Приучали её к ней, учили не бояться, терпеть и даже принимать. Чонгук, теперь, как никогда понимал, что Тэхёна приучали к покорности, как всех оборотней с детства. Как сломали Алекса. Неудивительно, что после такого " воспитания" он искала утешение у старшего хёна Джина и его ничего не смущало в их "эксперементах", о которых Чонгук может только догадываться. Всё идёт из детства. Так учат умные книжки, которые Чонгук успел почитать у Джина. Сердце стучало громко. У самой двери, за которой находилась пыточная, его заметила горничная. Их взгляды встретились. Чонгук не собирался её бить. Слабых не бьёт. Тем более женщин. Он просто схватил её за плечи, втолкнул в чулан и захлопнул дверь, заперев снаружи. Когда он ворвался в комнату, то сразу же увидел Тэхёна. Он лежал в клетке неподвижно. Живой. Отец не успел от него избавиться. Звук разбитого окна его отвлек. И поэтому теперь он смотрел в потолок, о чём-то думая. Будто и вовсе не здесь. Одинокий, избитый, такой хрупкий и потерянный. Внутри всё стянуло в тугой узел. Смотреть на него таким было невыносимо. Тэхён заметил Чонгука не сразу. Но как только услышал звуки шагов медленно перевел взгляд на неожиданного гостя и замер. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Тэхён не верил своим глазам. Чонгук казался ему видением — сладким, мучительным миражом, который приходит к умирающим перед тем, как погаснет свет. Галлюцинацией, сотканной из тоски. Он ведь слишком сильно хотел его увидеть… вот разум и решил сжалиться. Пришёл попрощаться. Тэхён медленно поднялся на колени. Пальцы сжали холодные металлические прутья, будто он проверял настоящий ли. — Волчонок… — выдохнул мягко, с той нежностью, которую так старательно прятал. В его глазах смешались растерянность и радость. Он не понимал, как Чонгук оказался здесь. Оборотень подлетел к клетке и сразу накрыл его руки своими, тёплыми, живыми. — Тэхён… И это тепло окончательно разрушило иллюзию. Он настоящий. — Зачем ты пришёл? Это слишком опасно… — в голосе звучала привычная забота. Та самая. Родная. В каких бы Тэхён не был обстоятельств, похоже это первое о чём он думает. В груди Чонгука распустилось что-то светлое, болезненно тёплое — совсем неуместное здесь, среди запаха ржавчины и засохшей крови. — Я пришёл за тобой, — тихо, но твёрдо ответил он. — Где ключи? — Уходи. Голос Тэхёна вдруг стал резким. Он нахмурился, бросив быстрый взгляд на дверь, затем снова посмотрел на Чонгука. Его лицо будто окаменело. Чонгук замер. Сердце сжалось. Совсем недавно Тэхён смотрел на него глазами, полными любви. Почему же теперь — холод? Почему снова отталкивает? — Если тебя поймают, отец убьёт, — процедил вампир. — Не надо меня спасать. Я в этом не нуждаюсь. — Я не уйду без тебя, — упрямо ответил Чонгук. Хотя внутри неприятно кольнуло. — Нужно открыть клетку. И мы уйдём отсюда вместе. Он сжал прутья, проверяя их прочность, уже просчитывая в голове, как выломать, как вырвать, как разрушить всё к чёрту. — Ты всё ещё не понял, что я не хочу быть с тобой? — отчеканил Тэхён. Слова были холодными, почти безжизненными. Но взгляд его снова и снова метался к двери. Он ждал шагов. Ждал звука. Ждал катастрофы. И всё же руки, накрытые ладонями Чонгука, убрать не спешил. — Уходи. Это была плохая идея — приходить сюда. Я тебя не ждал. Возвращайся в стаю. Там твой дом. А мой дом — здесь. Последние слова он произнёс с усилием. Будто глотал осколки. — Как я могу оставить тебя, видя, что они с тобой делают? — Чонгук вспыхнул. В голосе звучала обида, ярость, боль. Его ранили не только садины на теле Тэхёна. Его ранили и эти слова. Всё казалось несправедливым. То, что Тэхён в клетке. То, что он не рад его видеть. То, что прогоняет. А он, как идиот, всё равно стоит здесь. Всё равно надеется. Верит в их связь, которой будто бы нет. Верит, что Тэхёну нужно это спасение. Хотя, возможно, Чимин был прав. Может, его всё устраивает. Может, отношения с отцом — его осознанный выбор. А он просто напридумывал себе историю о великой любви, жертвах, жестокости, и примчался сюда, на крыльях этой веры, играть в героя. Тэхён опустил взгляд. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Уходи… прошу. "Прошу» единственное слово, что прозвучало искренне Надломленно. Почти беззащитно. — Я виноват перед ним. Но он мой отец... Со мной ничего не случится. Меня накажут, и выпустят. Забудь меня. Живи свободно. Борись за свои права. Ты нужен стае. Не мне. Каждое слово, как нож по сердце. Чонгук молча поднялся. На столе недалеко увидел связку ключей. -Вот они! Алексу он давал выбор. Тэхёну — нет. Здесь Чонгук решил всё сам. Он спасёт его. Насильно, если придётся. Вытащит из этой жизни, даже если Тэхён будет сопротивляться, даже если снова будет смотреть на него с холодным презрением и требовать оставить всё как есть. Он заставит его забыть. Боль. Унижение. Эту клетку. Цепи. Плевать, что тот против. Плевать, если придётся снова запереть его, удержать, сломать упрямство. Лишь бы больше никто не смел прикасаться к нему так. Боль может быть блаженством? Если это правда, если Тэхён действительно научился путать это с заботой и проявленим любви Чонгук готов принять это. Но только если боль будет добровольной. Только если в ней будет доверие. Только если это станет сексуальной игрой. Опасной, на грани, но выбранной обоими. И только ради наслаждения. Не наказанием. Не способом унизить. Не способом доказать власть. Только не так. Тэхён наблюдал за тем, как Чонгук пытается открыть дверь, подбирая нужный ключ. Молча хмурясь. Упрямо не слушая никаких возражений. Лидерские качества стали уже слишком очевидные, чтобы пытаться им управлять. Это вызвало лёгкую улыбку. Слишком быстро вырос. Зрелый. Сдержанный. Достойный однажды стать настоящим вожаком для своей стаи. Грудь медленно наполнялось теплом. Чонгук прямо перед ним и это всё, что нужно, чтобы снова захотеть жить. Сердце исцелялось от ран. Вот так просто. Казалось, всё превратилось в пепел, но одно его присутствие возрадило в душе новую искру надежды. — Ты помнишь день, когда попал в этот дом? — неожиданно спросил Тэхён. Не самое подходящее время для разговоров. Но слишком многое теперь хотелось сказать. Быть может это последнее, что он сможет сделать в своей жизни. Ключ снова провернулся впустую. — Помню, — коротко ответил Чонгук, вставляя следующий. — Я тогда был перепуган. А ты меня успокоил. Замок упрямо не поддавался. Чонгук не намерен был прощаться. — Ты был самым очаровательным оборотнем, которого я встречал за всю свою практику. Чонгук замер. Ключ так и остался в замке. Он медленно поднял глаза к Тэхёну и вновь увидел в них только трепетную нежность. Он просунул ладонь сквозь решётку, мягко касаясь его щеки. Тепло. Осторожно. Почти невесомо. Тэхён не отпрянул. Только едва улыбнулся. Минуту назад в его глазах был лёд. Теперь — тепло. И что-то ещё. Тихая обречённость. -Ты тоже был самым очаровательным вампиром, которого я встречал в своей жизни. - ответил Чонгук мягко. - И я понял это ещё тогда, когда мы только встретились. Тэхён прикрыл глаза, впитывая тепло ладони так жадно, будто это был последний глоток воздуха. Вот какое оно — истинное блаженство: боль отступала. В душе тепло. Мысли на мучают. Он самый счастливый человек на земле. И если за это мгновение покоя нужно пройти сквозь пытки снова — он пройдёт, потому что ни одно истезание не страшнее жизни без этого прикосновения. Чонгуку не хотелось отпускать его. Совсем. Но шаги уже звучали на лестнице. Приятное мгновение момента тут же улетучелось. Тэхён резко распахнул глаза. Взгляд ещё затуманенный близостью мгновенно прояснился и стал напуганным. Он метнул его к двери, как зверь, почуявший охотника. — Отец возвращается, — в голосе звучала паника. — Убирайся. Немедленно. Чонгук рванулся к двери, заперев её изнутри. - Я никуда не уйду без тебя!- твёрдо отчеканил он. — Я тебя не люблю, — слова вырвались резко, надломленно, будто Тэхён заставлял себя произнести их вслух. — Ты всего лишь мой неудачный эксперимент. Я избавился от тебя. Ты забыл? Убирайся к чёрту. Ты мне не нужен. Он бил точно в самые уязвимые места — намеренно, хладнокровно, как умел только он. Но в этом холоде слишком явственно слышалось отчаяние. — Я без тебя не уйду, — упрямо, почти яростно отозвался Чонгук. Он оглянулся, схватил первый попавшийся металлический крюк и с силой вставил его в щель замка, надавливая всем весом. Замок жалобно скрипнул, но не поддался будто сам дом отказывался выпускать пленника. -Твоя стая никогда меня не примет. - голос Тэхёна сквозил бессилием. - И тебе не стоит жертвовать своей жизнью ради меня. Поверь… я не заслуживаю этого. На глазах выступили слёзы, и он быстро отвернулся, словно это было самым постыдным. — Ты заслуживаешь гораздо большего, — резко перебил Чонгук. — И я сделаю всё, чтобы ты это понял. Слышишь? Всё. Он снова навалился на дверь, мышцы напряглись, по рукам прошла дрожь. — Ну и что, что ты меня не любишь? Мне всё равно. Ты однажды помог мне понять, кто я на самом деле. И теперь моя очередь. Я вытащу тебя, даже если ты будешь сопротивляться. -Чонгук...не надо...прошу...- Тэхён был уже готов умолять. Хоть стоя на коленях. Хоть падая в ноги. Лишь бы тот ушёл. Но опоздал. Дверь в пыточную распахнулась, от сильного толчка. На пороге стоял Джунхо. Тот, кого Чонгук боялся больше всего на свете. Первородный вампир. Его давление ощущалось почти физически. Эта мощь. Эта сила хищника, которую он чувствовал даже на расстоянии. За его спиной стоял Дэсон. Чонгук видел его лишь однажды, и этого раза хватило, чтобы запомнить взгляд. Исполнительный. Преданный до костей. Сердце Чонгука забилось так громко, что, казалось, его стук раздаётся по всей комнате. Тэхён побледнел. Испуг на его лице был слишком очевиден. Он даже не попытался скрыть его. Пальцы вцепились в прутья клетки, будто он готов был сломать их голыми руками, но не ради себя. Ради Чонгука. А Чонгук… всё ещё пытался держаться. Упрямо, гордо, высоко приподняв подбородок. Он не сделает ни шага назад. Джунхо вошёл неторопливо. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который застал вора в собственном доме. На его губах появилась лёгкая улыбка. Он узнал его. И, судя по блеску в глазах, был искренне рад гостю. Джунхо медленно поднял руку. В его пальцах блеснул ключ. Один. Единственный. Он лениво покачал им в воздухе, позволяя металлу поймать свет лампы. — Ты, наверное, это ищешь? — мягко поинтересовался он. — Какая жалость, что я забрал его с собой. Ключ исчез в кармане его пиджака. Чонгук встал между клеткой и входом инстинктивно, не раздумывая. Плечи расправились, клыки болезненно надавили на дёсны. Он чувствовал за спиной Тэхёна — его дыхание, его тепло, его присутствие. И это придавало сил. — Как трогательно, — протянул Джунхо тем самым ровным, почти ленивым голосом, от которого по коже шёл холод. — Волк и его доктор. Ты действительно думал, что сможешь его забрать? Чонгук не ответил. Он не умел играть в словесные дуэли. Он умел только драться. Вампир сделал ещё шаг, но отступать было некуда. Сзади раздался голос Тэхёна — впервые по-настоящему испуганный. — Не трогай его, отец. Пожалуйста. Он ни в чём не виноват. Это препарат сделал его таким. Он не понимает, что делает. Чонгук на мгновение замер. Препарат? Джунхо усмехнулся. — Препарат? — он тихо рассмеялся. — Бедный маленький оборотень. Не соображает, что с ним сделали. Он остановился в нескольких шагах. Глаза холодные. Оценивающие. — Пришёл за новой порцией укуса? — уголок губ дёрнулся. — Так это не проблема. Я дам тебе эту возможность. Чонгук сжал челюсть. Нет. Конечно нет. Это не препарат. Не химия. Не чужая воля, запущенная в кровь. Его отчаянное желание спасти Тэхёна не могло быть побочным эффектом чьего-то эксперимента. Не могло быть искусственно вызванной привязанностью. Он же говорил ему тогда, на фестивале, что чувства его настоящие. Его собственные. Осознанные. Чонгук помнил, как это звучало. Помнил, как верил в каждое слово. Или… он просто хотел верить? Сомнения полезли в голову слишком не вовремя. Если это препарат… Если его тяга — всего лишь зависимость? Если он сейчас стоит здесь не потому, что любит, а потому что его организм требует дозу? Мысли спутались. Где заканчивается влияние яда, и начинается он сам? Где правда? Где ложь? Чонгук вдруг почувствовал, как под ногами будто исчезает опора. Сердце колотилось уже не только от страха перед Джунхо, но и от внутреннего разлома. А что, если он не влюблён? Что, если он просто очередной подопытный, который бежит не к любимому, а к источнику? Чонгук коротко вдохнул. Пусть даже он запутался. Пусть не может до конца отделить влияние от чувства. Но одно он знал точно. Он не уйдёт без Тэхёна. — Его нельзя кусать!- продолжал Тэхён. — Препарат, что я ему давал, оказался токсичным. В его крови он по-прежнему сохраняет свои свойства. Поэтому я его и списал. Оборотень не соображает, что делает. Отпусти его. Он всё ещё числится под наблюдением. Каждое слово звучало убедительно. Слишком убедительно. Будто правда. И именно это напугало Чонгука больше всего. Списал. Слово врезалось в сознание. Не «защитил». Не «спас». Списал. Как бракованный образец. Чонгук почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Это была игра? Ложь во спасение? Токсичный. Под наблюдением. Не соображает. Он вдруг увидел себя со стороны чужими глазами. Подопытный. Нестабильный. Опасный. Сердце ухнуло вниз. Если это ложь — то Тэхён врёт мастерски. Если это правда — то он… Чонгук медленно повернулся к нему. — Это правда? — не вслух. Одним взглядом. Тэхён не посмотрел в ответ. Он смотрел только на Джунхо. Игнорировал его замешательство. Будто и правда не любил. — Напомнить тебе, сын, что ты стёр все наши труды? — рявкнул Джунхо. И в этот раз в его голосе не осталось ни ленивой насмешки, ни холодного превосходства. Только ярость. Сырая. Древняя. Почти животная.— Или мне освежить тебе память? Тэхён побледнел ещё сильнее. Джунхо сделал ещё шаг. Дэсон стоял позади, оставаясь только довольным наблюдателем. — Мы годами работали над этим, — продолжил он уже спокойнее, но каждое слово было тяжёлым. — Над контролем. Над послушанием. Над тем, чтобы такие, как он, знали своё место. Его взгляд скользнул по Чонгуку. — И что я вижу? Оборотень ломится в мой дом. Смотрит мне в глаза. Встаёт между мной и моим сыном. Чонгук ощутил, как внутри вспыхивает горячая ярость. — А ты, — Джунхо перевёл взгляд на сына, — вместо того чтобы завершить эксперимент,лёг под него. Последнее слово он произнёс с явным презрением. — Ты уничтожил всё, над чем мы трудились. Ты позволил эмоциям вмешаться. Ты уничтожил всё, что мы строили годами. Тэхён медленно опустил голову. — Это была моя ошибка, — умолял он. - Они заставили меня так поступить. Пытали. Я не хотел. Это не было добровольно. Я всё исправлю. Пожалуйста, дай мне второй шанс. Я сделаю лучше, чем было. Чонгук слушал, пораженный. "Они заставили его?" Значит, Чимин солгал? Значит, это не было его собственное желание? Пока он спал, из Тэхёна силой вытаскивали информацию? Голова разрывалась от противоречий. Мысли путались. Он ничего не понимал. -Поздно!- процедил Джунхо. - Такое я не прощаю! Слушать было уже невыносимо. Чонгук сорвался. Он рванулся вперёд, считая, что это его шанс, пока первородный вампир от злости потерял бдительность. В прыжке тело выгнулось, кости с хрустом перестроились, кожа натянулась, разрываясь под вспышкой трансформации. Волк вырвался наружу — тяжёлый, мощный, с оскаленной пастью, и всей массой врезался в вампира. Клыки сомкнулись на его руке. Металл крови ударил в пасть. Но для первородного вампира этого было мало. Он зашипел и здоровой рукой ударил Чонгука. Воздух выбило из лёгких так, будто их раздавили изнутри. Тело Чонгука полетело с места и впечатало в стену. Камень треснул, осыпаясь крошкой. По спине прокатился оглушающий жар, будто позвоночник прошили раскалённым прутом. Лапы дрожали, из пасти сорвался рваный хрип. Волк взревел от ярости. От отчаянного, слепого упрямства. — Беги, Чонгук! — голос Тэхёна сорвался впервые, ломаясь на последнем слоге. — Тебе его не победить! Просто беги! Не думай обо мне! Джунхо медленно повернулся к волку. Неторопливо. Почти лениво. Как к игрушке, которая всё ещё пытается доказать, что имеет на что-то право. Чонгук, шатаясь, вновь встал. В глазах плыло, кровь стекала по боку, но он не отводил взгляда. — Какая милая картина, — протянул Джунхо с ядовитым удовлетворением. — Мой родной сын… влюбился в это отродье. Последнее слово он выплюнул. Чонгук не успел даже отследить движение. Не успел ничего понять. Рука сомкнулась вокруг его горла. Его оторвали от пола, подняли, как щенка. Удар пришёлся по голове. Вспышка белого света разорвала сознание. Ещё один. Череп словно раскололи изнутри. Звук собственного падения он уже не услышал. Лишь отдалённый крик — кажется, Тэхёна. И всё оборвалось. Чонгук рухнул на пол и больше не двигался.