Фанатик и еретик

«Уж лучше дитя чистое, сплетённое, чем они». Когда Вдова вышла из темницы, вместо маски сокрыв лицо неприметным балахоном из грубого растительного волокна, от ткачей на землях Фарлума остались одни лишь статуи да молитвы. Цитадель, возведённая по их плану, по-прежнему баюкала Верховную Матерь в своей Колыбели, однако сами создатели оказались не у дел в собственном творении — мелодия продолжала звучать и без переливов шёлковых арф, без цокота паучьих лапок меж колонн и арок, без теней, что отбрасывали на стены круглые маски на тонких шеях. Матерь отринула детей, что считались святыми, — однако что за Матерь без детей? Украдкой, прячась в густых тенях Панцирного леса, Вдова наблюдает за прогулкой создания из шёлка. Беззаботное, безукоризненно-чистое и безгрешное дитя. Беспризорное и одинокое, задирающее низших жуков, которым не посчастливилось встать у неё на пути. Её переливчатый смех звенит среди зелени, однако нет в нём радости — лишь надлом, словно внутри по металлу колокольчика пробежала трещина, незаметная, но искажающая всё творение. Вдова едва сдерживается, чтобы не вторить ей хохотом хриплым и злым. О, как бы посмеялась та, чьё имя навеки запятнано грехом, если бы узнала о судьбе нового поколения творений Матери. Она решила бы, что это неизбежное повторение всё того же сценария: творение начинает тяготиться создателем, отвергает его и ищет способ сбежать от оков шёлка. Бунт зреет незаметно, тоненькой нитью сплетаясь в полотно предательства — и долгожданной свободы. Быть может, Грешница даже посочувствовала бы этому потерянному дитя, что отчаялось добиться любви от создателя. Однако в сердце Вдовы нет места жалости — она посмеивается, потому что отчаяние это лишь подтверждает, насколько дети шёлка вторичны. Доказывает, что именно ткачи были истинными святыми созданиями Верховной Матери, а все последующие — лишь бесполезные подделки. Подделка замолкает, и звонкий смех тает с последними отражениями эха. Сколько ещё понадобится, чтобы он превратился в крик?