Тератома

      Дверь в кабинет Гермионы Уизли-Грейнджер, как всегда, была приоткрыта. Из-за неё доносился привычный шорох пергамента и скрип пера. Гарри постучал костяшками пальцев в дверной косяк и заглянул внутрь.       — Боже правый, если это очередная жалоба на запрет продажи летающих сковородок в жилых районах, — голос женщины сквозил усталостью и раздражением. Если Гарри произнесёт неверное слово, то вполне вероятно, что в него может прилететь какое-то заклятие. — Я сама превращу вас в летающий черпак и отправлю экспресс посылкой в Колдовстворец!       Гермиона сидела за столом, заваленным бумагами, стопками книг и пустыми чашками из-под чая. Её волосы были собраны в небрежный, но уже не такой взъерошенный, как в школьные годы, пучок. На лице — следы усталости, но глаза за очками были такими же живыми и острыми и немного влажными.       — Не-не-не, спасибо, но я не переношу холод! — попытался пошутить Гарри, переступая порог и выставив руки в жесть «Я сдаюсь! Пожалуйста, не бейте меня, красивая женщина!».       Гермиона подняла взгляд, и её выражение мгновенно смягчилось, сменившись на радостное, а потом и на озабоченное.       — Гарри. Ты выглядишь… — она запнулась, подбирая менее обидные слова. Хотя, она бы с радостью сказала что-то вроде: «дерьмово» или даже «хуево».       — Как будто меня переехал Хагрид на своем мотоциклетке? — он закончил за неё, скидывая плащ на свободный стул. Легкая хромота не ускользнула от её взгляда и Грейнджер тяжело выдохнула, понадеявшись, что это действительно временно. — Да, не в лучшем виде, согласен. Можно?       Он кивнул на заварочный чайник, стоявший на маленьком подогревательном камне в углу. Гермиона махнула рукой в знак согласия и добавила, что чай ещё тёплый.       — Садись. Рон и Розочка уехали, так что на ближайшую неделю я совсем одна… — Гарри налил себе чаю — крепкого, чёрного, без сахара, как пил в последнее время. Аромат бергамота на секунду перебил въевшийся в нос запах архивной пыли.       — Как она? — спросил он для приличия, опускаясь в кресло. Оно было жёстким, неудобным, типично министерским. — Куда могла уехать моя любимая племянница?       — Вчера, после непродолжительной истерики, доча последовала примеру отца и отправилась в командировку. Пунктом назначения выбран дом моих родителей. Сержант Рора отправилась со сложнейшим заданием к адмиралу «ба», и вице адмиралу «деду», — она отложила перо и внимательно посмотрела на Гарри. — Она стабильно добивается «командировки» два три раза в год. А у тебя, кажется, будни далеки от стандартных. Ты на работе? Я думала, на больничном… из-за Джинни.       Имя возлюбленной ударило по ушам, как церковный колокол посреди густого леса. Вроде бы ты и знаешь, рассказывали тебе, что где-то здесь, в радиусе километра буквально — небольшая церквушка, но все равно, каждый раз, когда слышишь раскат колокола — пугаешься. Гарри потянулся к чашке, чувствуя, как дрожат его пальцы.       — Был. Вернулся. Стены дома… давят. Где угодно лучше, чем в доме и… с ней, — он сделал глоток обжигающего чая. — А как она? Была у неё сегодня?       Гермиона помахала головой и выражение на её лице стало менее читаемым и более глубоким. Как будто она разочаровалась во мне.       — Заходила вчера после работы. Стабильно тяжелая. Магические показатели едва держатся на нижней границе нормы благодаря аппаратуре. Сознания нет. Врачи говорят, что это… чудо, что она вообще жива после такого коллапса. И в основном благодаря тому, что её стабилизировали в первые часы.       Она не стала называть имя, но Гарри все равно слышал рявкающее: Малфой. Слово, которое мы с Гермионой произносили всё чаще и чаще и каждый раз с опаской, как будто после очередного упоминания Драко, тот материализуется за нашими спинами и потребует пояснить, а какого чёрта мы поминают его имя всуе?       Хотя, Гермиона бы соврала, сказав, что Малфой и его жизнь совсем уж её не интересовали. Она давненько хотела влезть в его голову и узнать, что же там все-таки творится.       «Что заставило Малфоя стать колдомедиком?», «Почему он… хорош?», «Он что-то… задумал или… я хочу думать, что он что-то задумал, потому что слова «Малфой» и «хороший» не могут стоять в одном предложении в моей привычной картине мира?!» — всё это даже не одна десятая тех мыслей, которые клубились в её голове, как пчелы вокруг улья.       — Он… что-нибудь предлагал? Новое и… экспериментальное? — спросила женщина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. У неё в голове уже было пара тройка путей, в которые можно было бы направить их разговор.       — Он на больничном. Словил истощение и теперь восстанавливается. Джинни лечат по его рекомендациям, которые он выдал ещё до больничного, правки, понятное дело не вносились, но… хотя бы хуже не становится.       — А как твои… поиски? — осторожно спросила Гермиона, понизив голос. — Ты же до больничного влез в дело Сэди…       Гарри почувствовал, как в кармане налился свинцом расчётник. Он колебался. Доверить это Гермионе? Она была самым умным человеком, которого он знал. И самой осторожной. И у неё была семья, карьера, репутация. Втягивать её в это? Втягивать в это дерьмо Розу? Ну уж нет.       — Есть кое-какие данные, — уклончиво сказал он. — Финансовые переводы. Связи. Пока ничего конкретного. Но я работаю над этим, правда.       — Гарри, — Гермиона положила руки на стол, её взгляд стал пронзительным, тем самым, перед которым было невозможно скрыться. Она взмахнула палочкой над своей головой, а потом над макушкой Гарри. Её слова начали напоминать пузырящееся бульканье и хрипы и… Гарри понимал каждое слово. Чары скрытого диалога! Рон несколько раз показывал мне их, но скорее как прикол, типа: Гарри, посмотри, я рыба! — Я видела отчёт по вскрытию Сэди Финч. Через своих. Я знаю про «прочерк». Поверь, в министерстве никого не устраивает версия с тем, что пять колдомедиков не отличили опухоль от беременности! Ну, никого адекватного! Опять же, нашёлся какой-то придурок, которому показалось, что эта версия весьма убедительная! Ты же, понимаешь, что здесь имели место быть деньги? Понимаешь, куда конкретно ты лезешь?       — Понимаю, — коротко прохрипел Гарри. С непривычки заклинание доставляло море дискомфорта. Это чувство похоже на трение несколько застрявших в глотке гладких камней. — И именно поэтому лезу. Если не я, то кто? Кто из авроров будет копать… туда? Кто рискнёт карьерой?       — Рискнёт большим, чем карьерой! — прошептала Гермиона. — Гарри, если за этим стоят те, у кого достаточно денег и влияния… они не остановятся перед убийством аврора. Даже перед убийством Гарри Поттера. Когда твоя «неудобность» перейдёт черту.       — Я всегда был неудобным, — усмехнулся он беззвучно. — Смирись с этим, Гермиона. Такова моя участь.       — А Малфой? — спросила она прямо. — Он… в курсе твоих находок?       Гарри почувствовал, как сжимаются челюсти. Малфой не просто в курсе, он и начал эти раскопки!       — А он тут при чем вообще? — пропыхтел Гарри, чувствуя, что Гермиона так просто не успокоиться, пока не докопается настолько глубоко, насколько хочет. А Гермиона нырнёт на дно Бермудского треугольника и коснётся пальцами песчаного дна. Только вот вопрос оставался открытым: нахер Малфой ей сдался?       — Вы с ним сблизились. Не ври мне Гарри, я всё знаю. У меня есть глаза и уши по всему Лондону, если мне что-то нужно — я это получу. То, что я предлагаю людям сотрудничество — демонстрация моего уважения к человеку, — она ухмыльнулась и прощёлкала пальцами, чтобы добавить: — Драко молодец. Он идеальный кандидат, на которого можно сбросить все грешки этого дела. Его фамилия — последняя, которая фигурирует в карточке у Финч.       — Её осматривала Забини, — перебил подругу мужчина, поставив чашку на стол. — Жена.       — В курсе, но не перебивай меня больше, — довольно грубо сказала Гермиона. — Документы говорят о другом. И здесь я не буду сражаться за справедливость и мир во всём мире! Извините, но Война проиграна без боя. Если бы Малфой не стал сотрудничать с Министерством, то его вполне могли уже прикрыть. А так Министерство получило доступ к документам, картам памяти приборов. Я лично знала мужчину, который должен был разобраться с памятью устройства. Но тут начались проблемы. На следующий же день, после поручения он пропал! Как по волшебству!       — Хочешь сказать, что Министерство не может обеспечить безопасность сотрудников? — женщина кивнула, повторив: «Пропал! Как по волшебству!». Гарри не сдержался и ухмыльнулся. Эта фраза была своего рода локальной шуткой. Жаль, что он не помнил как она появилась. — Не убедительно, что Драко доверил свою безопасность знакомому артефактору.       — Нотту? Боже, Гарри… Ты доверяешь Нотту? — не нужно было называть имён, чтобы Гермиона завелась. «Нотт» для неё звучало как самая страшное ругательство, как самая противная пилюля, которую она обязана проглотить. Но голова быстро построила цепочку:

(Гарри + Драко) + (Драко + Нотт) => Гарри + Нотт

      — Я не доверяю. Но у него есть знания, которых нет у меня. Малфой, кажется, доверяет Нотту, ну или просто терпит его. Иногда приходится сотрудничать с не самыми приятными людьми, чтобы добиться цели… — Гермиона тяжело вздохнула. Она сняла очки и протёрла переносицу. Гарри виновато улыбнулся, снова взяв в руки чашку.       — Просто… будь осторожен, Гарри. И не дай Малфою слишком глубоко втянуть тебя в свои игры. У него свои демоны, свои мотивы. Он не делает ничего просто так.       — Я знаю, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала странная, горькая уверенность. — Но он не притворяется святым и… хотя бы настоящий.       Гермиона тактично промолчала. А Гарри позволил себе задуматься: почему ему так хорошо рядом с Малфоем? Да, тот воспринимает его как человека, а не героя нации, но ровно то же самое делают и Рон, и Герми, и Джинни. Брюнету было стыдно признаваться, что рядом с Малфоем был новый, абсолютно не такой уровень спокойствия?!       И в этом вся соль? Он не смотрит на меня как на символ, нуждающийся в благоговении и почитании. Для него я — сложный случай. Просто пациент. «Идиот Поттер, который снова влип». Мне нравится, что в его глазах нет собачьей преданности, нет великой любви, а просто его родной цвет радужки.       Вот и сейчас сидишь и анализируешь, как последний психопат. Нормальные люди после работы идут домой к жёнам, к детям. А ты? Ты идёшь в кабинет к тому, кто когда-то желал тебе смерти. И чувствуешь там… покой. Потому что там, под взглядом доктора Малфоя, я не спаситель, а один из тысячи пациентов. В этом и прелесть опытного врача, для него эмпатия уступает место эффективности… или это прелесть Малфоя?       А ещё это ощущения предательство, как заноза. Я же вижу, что он что-то скрывает. С Ноттом этим своим шепчется. А я ревную. Не как мужчина к мужчине, даже не знаю, как это назвать. Ревную к его доверию. К тому, что есть кто-то, с кем он делит свои грязные секретики, а тебя оставляет за дверью. А самое гадкое — я ему верю. Безумно, слепо. После всего, что было. Я верю его рукам, сжимающим скальпель, а в особенности пальцам! Пальцы Малфоя это отдельный вид искусства, особенно, когда он латает очередную мою рану.       Может, я использую его? Вернее, заставляю себя думать о нём, чтобы не думать о Джинни? Я не хочу об этом думать, Гарри, не закапывай себя ещё больше, ты и так… хреновый человек.       — Как Рон? — спросил Гарри, меняя тему. — Он… держится?       — Держится. Злится. винит себя во всём этом дерьме, которое с вами произошло и делает вид, что он сильный и ему не нужна помощь. Типичный Рон. А по ночам я слышу, как он ворочается, приобнимаю его через сон, шепчу на ухо всякое. Одним словом… пытаюсь доказать его рыжей башке, что он ни в чём не виноват и это просто стечение обстоятельств, но ты же его знаешь. Виноват должен был конкретный человек.       — Знаю, — тихо сказал Гарри. Чувство вины было знакомым, почти родным домом. И в четырёх стенах пансионата «Вина» они с Роном давно делили комнату на двоих. Осознание повисло в воздухе тяжёлым звоном. Гарри смотрел на чашку, где плавала одинокая чаинка.       — Это чувство… оно пожирает тебя изнутри? Вы же с Роном одинаковые. Если у него в голове такая херня — значит у тебя тоже самое. Ты… считаешь себя виноватым?       — А разве не так? Мы жили под одной крышей, как два постояльца в гостинице. Она со своими гарпиями, я с аврорами и… другими делами. Мы не были мужем и женой. Сожители.       Он рискнул взглянуть на неё. Гермиона не осуждала, просто слушала и смотрела. Смотрела на него с тем пониманием, которое резало больнее осуждения. Гарри казалось, что он достоин всех казней Господних одномоментно на свою голову. Я не заслуживаю понимания.       А Гермиона видела. Она видела пустоту, которая зияла между Гарри и Джинни задолго до момента Х, к которому, кажется, всё это время вела судьба. Пустоту, которую они оба пытались закидать карьерой, спортивными победами, общественным статусом… и подарками от сомнительных знакомых. А после рождения Розы Джинни… завидовала. Она любила сидеть с племянницей, буквально не спускала её с рук и не скрывала своего желания почувствовать радости материнства.       Скажи Гермионе-школьнице, что из их компании она первой станет матерью и задумается о втором ребёнке — она бы рассмеялась вам в лицо! А сейчас, возможно лобные доли сформировались или Гермиона просто пересмотрела своё отношение к карьере, детям, войне одной маленькой девочки против всего мира и… поняла, что она всё ещё будет лезть из кожи вон, лишь бы спасти кого-то. Но если от её усилий ничего не измениться, то… она оставит этого кого-то.       Она смотрела на отношения своих лучших друзей. Они, возможно, обручены, но мозг так и норовил исправить одну ошибку, она искренне считала, что их союз — обречён. Язык не поворачивался сказать, что эта красивая история любви должна была остаться в Хогвартсе. Они действительно были счастливы несколько лет, а потом…       — Знаю. Видела. И Рон видел. Мы думали… мы надеялись, что это просто период. Что вы справитесь. Ведь вы у нас такие… сильные, упрямые, но… наверное из-за этой силы вы просто не можете заставить себя согнуться, — Герми говорила с длинными паузами, подбирала слова, чтобы её ложь звучала хоть немного более… правдивой. Поттер непременно увидит, что та лжет, но воспитание не даст ему уличить её во лжи.       — Согнуться? Мы даже разговаривать перестали по-человечески! Только «что на ужин?», «когда вернёшься?», «не забудь купить то-то и то-то». А потом она начала говорить о ребёнке… и это стало ещё одной задачей в списке. Ещё одним способом что-то доказать. Может, себе. Может, миру. Не знаю, — он замолчал, снова глотая ком в горле. — Я устал от её разочарованного взгляда. Легче было надеть эту хрень, я не верил ни в какие руны, носил просто потому, что она верила в это дерьмо. Я сделал вид, что тоже верю, покорно носил, а потом эта безделушка чуть не лишила меня ноги!       — А чего хотел ты? Не как герой, не как муж Джинни Уизли. А как Гарри?       Вопрос ударил, что называется, ниже пояса. Потому что ответ был страшен своей простотой. Он хотел тишины. Хотел не чувствовать себя вечно виноватым за то, что жив, пока другие погибли. Хотел, чтобы его любили не за то, что он «победил Тёмного Лорда», а просто за то, что он есть. И он почти нашёл это… нет, не нашёл. Даже под зельем правды не скажу!       Гарри не ответил. Он просто сжал чашку в руках так, что костяшки пальцев побелели. А что же сказать ей? Чего я могу хотеть… ещё? Без того, чтобы очернять Джинни, ведь, говоря, что меня что-то не устраивает, я… какой же я гандон!       — Я хотел, чтобы всё было по-другому, — хрипло выдавил он наконец, и это была самая честная формулировка из возможных. — Но не знаю как. И сейчас уже поздно что-то менять…       — Поздно для неё, — тихо, но неумолимо поправила Гермиона. Её взгляд был мягким, но в нём не было привычной для неё снисходительности. — Но не для тебя, Гарри. Не для тебя. Когда она выйдет из комы — вы оба будете другими людьми. И вам придётся либо строить что-то новое на руинах, либо… признать, что руины — это всё, что осталось. И после того, как вам хватит яиц признаться, что вы отвратительная пара у вас опять появится выбор: разойтись или дальше калечить друг друга.       Гермиона вздохнула, и этот звук был полон всей усталости миротворца, который слишком долго наблюдал за тихой войной. Она снова сняла очки, и теперь Гарри увидел в её глазах не просто подругу, а взрослую женщину, министерского работника, мать, которая научилась видеть корни любой проблемы, даже, когда их обнажение — болезненно и постыдно.       — Гарри, — начала она, кладя очки на стол с тихим щелчком. — Я люблю Джинни. Она мне как сестра. И тебя люблю. Ты мне… даже роднее, ведь ты мне брат, которого я выбрала! Мы во многом сошлись с Джинни из-за Рона, но ты — совсем другой случай. Но я люблю вас обоих, молчала, не хотела сделать все хуже, но… я больше не могу смотреть на то, как вы сами себя убиваете. Развод не был бы катастрофой. Катастрофа — это то, во что вы превратили свой брак — просто камера пыток, где двое моих любимых людей медленно убивают друг друга!       Она сделала паузу, дав словам достичь его. Гарри слушал, не двигаясь, чувствуя, как каждая фраза — не обвинение, а констатация — ложится на него новым слоем той самой правды, от которой он бежал.       — Вы оба слишком озабочены общественным мнением! Но вам нужно поставить в центр своей жизнь — свои чувства и эмоции… Не чувства Британии, которая ждёт от «Золотой пары» сказку со счастливым концом! То, что про тебя выпускали книги — не значит, что ты живёшь в сказке. Мы, как бы это странно не звучало, живём в реальной жизни, а в жизни иногда любовь заканчивается. И это не делает вас плохими людьми. Это делает вас… живыми.       — А что, если она… не выйдет? — Гарри прошептал вопрос, который не смел задать себе сам. — Что, если это… конец? И я так и останусь с этим чувством, что я всё испортил и теперь уже никогда не смогу это исправить?       — Тогда ты останешься с этим чувством, — сказала Гермиона безжалостно, но не жестоко. — И будешь нести его, как часть себя. Как шрам. Но ты не обязан нести его в одиночку. И ты не обязан делать вид, что всё было прекрасно, когда это не так. Ты можешь оплакать её. И оплакать то, что было между вами. И то, чего не было.       Она облокотилась на стол, и её взгляд стал пронзительным, аналитическим, тем самым, который разбирал сложнейшие заклинания на составляющие.       — Ты не один, — продолжала Гермиона, её голос приобрёл твёрдые, убедительные нотки. — У тебя есть Рон. И есть я. Мы не отвернёмся от тебя, какой бы ужасной ни казалась правда. Никогда. Ты вытащил нас из стольких передряг, Гарри. Позволь и нам теперь вытащить тебя… хоть немного.       Гарри опустил голову. Казалось, ещё чуть-чуть и он разревётся. Плачущим его не видели со времён победы. Когда он позволил себе разреветься, чтобы отпустить все то дерьмо, что накопилось. Он лил слёзы от жалости к самому себе, к тем, что никогда не проснуться, но и одновременно с этим это были слёзы облегчения. Возможно, со слезами на глазах, меня видел Малфой, когда он по живому штопал очередную дырку, нарушающую герметичность моего брюха…       — Я так устал, Герми, — выдохнул он, и голос его был разбитым, детским. — Устал притворяться сильным. Устал от того, что каждый ждёт от меня подвигов. Устал чувствовать, что я вечно всем должен. А когда я пытаюсь что-то сделать для себя… это оборачивается катастрофой для других.       — Это не так, — мягко, но настойчиво возразила Гермиона. — Катастрофа с Джинни — это не твоя вина. Это вина тех, кто создал эти проклятые артефакты и эту систему. Ты стал её жертвой так же, как и она. Твоя единственная «вина» — это человеческое желание быть любимым и дарить любовь. А это не преступление.       Она подождала, пока его дыхание немного выровняется, и продолжила, уже более практично:       — Тебе нужна помощь, Гарри. Не как аврору в расследовании. А как человеку. Тебе нужен… специалист. Тот, с кем можно поговорить. Не с друзьями, которые эмоционально вовлечены, а с кем-то, кто поможет разобраться в этом хаосе чувств.       Гарри фыркнул, вытирая лицо рукавом.       — Колдомедик, который типа… мозгоправ?       — Ну, я лично к таким не ходила, но знаю, что они есть, — уверенно кивнула Гермиона. — Это узкая специализация, но она существует. После войны многие обращались. Я… я сама какое-то время думала о посещении, даже несколько номеров сохраняла…       Гарри с удивлением посмотрел на неё. Он никогда не думал, что практичная, всегда собранная Гермиона могла в чём-то нуждаться. Никак не вязался образ Гермионы с… мозгоправами.       — Почему ты никогда не говорила?       — Потому. Знаешь, стыдно не было, но и афишировать не хотелось. Это личное, — пожала она плечами. — Но сейчас я говорю тебе, потому что тебе нужна рука помощи и протянуть её — моя обязанность, как друга. Я поищу контакты и потом тебе перешлю. Подумай над этим. Это разумный подход к решению проблемы.       Он молча кивнул. Идея казалась чужеродной, почти оскорбительной — вываливать свои самые тёмные мысли перед незнакомцем. Но одновременно с этим в глубине души шевельнулось крошечное, робкое облегчение. Возможность не нести всё это в одиночку.       — А пока, — Гермиона вздохнула и вернулась к деловому тону, — что с расследованием? Конкретно. Без намёков. Чем я могу помочь как начальник отдела регулирования магических популяций, без пяти минут министр магии, а ныне исполняющая его обязанности, и твоя подруга? Не смотри на меня своими глазками, как у очень умной рыбки. Я не собираюсь сидеть в сторонке!       Гарри посмотрел на неё, оценивая риски. Но он уже пересёк черту. И он доверял Гермионе больше, чем кому-либо на свете. А был ли в мире человек, который понимал его лучше её? Он достал из кармана свёрнутый в трубку расчётчик и осторожно положил его на стол.       — Платёж от одного из подозреваемых Финч. В «Эвридику». Огромный. Единый платеж, за несколько месяцев ухода. Есть имя лечащего целителя, фигурировавшего в старом деле о контрабанде. Бывший сотрудник Святого Мунго, уволенный за нарушение этики и взятки. Я хочу знать о нём всё. О его связях. О том, куда он пропал после увольнения. И о том, кто из высокопоставленных лиц или их родственников лежит в клинике в состоянии, требующем… постоянной подпитки.       Гермиона внимательно изучила документ, её брови снова поползли вверх. Она не стала спрашивать, как он это достал.       — «Эвридика» имеет безупречную репутацию и мощнейшую юридическую защиту, — констатировала она. — Я хотела лечь туда на сохранение, когда мне выставили резус конфликт с Ро-ро. Официальные запросы не принесут ничего толкового, но… неофициально кое-что можно нарыть. Дай мне пару дней. Только пообещай, что не полезешь туда один.       Она посмотрела на него, и в её глазах загорелся знакомый огонёк — азарт охотника за знаниями.       — Что?       — Ты не пойдёшь туда один. Что бы вы там с Малфоем не задумались. Когда придёт время действовать, ты скажешь мне. У меня есть рычаги, которые могут пригодиться. И я не позволю тебе снова броситься в самое пекло! Ты не один.       Гарри почувствовал, как в груди что-то сжимается — не боль, а странное, почти забытое чувство. Не вселённая в него извне надежда, а тихое, тёплое понимание, что за его спиной есть тыл. Настоящий, нерушимый.       — Герми, я туда вообще не пойду, — хрипло сказал он. Но Гермиона все равно смотрел на него с таким выражением лица, на котором буквально читалась фраза: «Гарри, я не тупая! Не ври мне!». И выдал сухое и вымученное: — обещаю.       Они помолчали, и напряжение в комнате постепенно сменилось уставшей, но твёрдой решимостью. Гермиона снова налила ему чаю, на этот раз добавив ложку мёда. Они ещё долго говорили, пока не вспомнился Хогвартс…       Воспоминания взяли сознание Гарри за руку и увели кривой дорожкой в школу. Когда директор МакГонагалл буквально силками заставила их троих вернуться в школу… шестой курс, пятый, первый — все переплеталось между собой в один крепкий канат. Гарри не помнил, когда конкретно происходило действие этого воспоминания, но от этого оно было не менее ярким и красочным.

***

      Воздух был густым и пыльным — не просто затхлым, а плотным, будто забитым комьями, мешающими дышать. Они заползали в глотку, цеплялись за лёгкие, и каждый вдох требовал усилия. Да, теперь он мог бы описать это именно так — красиво, ядовито, как Малфой. Но тогда… тогда он был просто зол.       Гарри притаился за стеллажом с книгами и сердце его билось не от страха, а от знакомой, леденящей ярости. Голоса за углом — тихие, насмешливые. Один из них, Гарри не нужно было даже напрягаться, чтобы понять кому он принадлежал — придурку и королю среди дураков — Теодору Нотту.       — …просто грязнокровка, которая слишком много о себе возомнила, — доносился спокойный, ядовитый голос Нотта. — Но мы же не оставим нашу девочку без подарка? Исчезающие чернила на экзамене? Ну прям очень маленькая шалость. Напрямую сейчас лезть опасно...       Гарри сжал кулаки. «Наша девочка» — Гермиона. Нотт никогда не атаковал открыто. Он воровал, портил, подбрасывал гадости, пускал слухи — изощрённые, недоказуемые, ранящие глубже любого Круциатуса. Он бил по уязвимому, по самому больному, и делал это с холодным, расчётливым удовольствием.       Гарри уже сделал шаг вперёд, готовый ворваться и врезать ублюдку, но шестое чувство заставило его остановится. Остановится, чтобы стать свидетелем продолжения:       — Оставь Грейнджер, Тео, — лениво, почти скучающе проговорил второй голос. Драко Малфой. — Она на зубок знает материал. Бесполезная трата времени. Меня интересует другое…       Пауза повисла густо и тяжко. Гарри затаил дыхание. Почему-то вдруг стало важно — что же может интересовать Малфоя больше, чем досада Гермионе? Дела пожирателей смерти? То, что хорёк пошёл по стопам отца — очевидно, но… Гарри не хотел это признавать. Казалось, что Драко просто избалованный говнюк и…был выше откровенного геноцида.       — О? — Нотт произнёс это с лёгкой, ласковой насмешкой. — И что же привлекло твой изысканный вкус?       — Поттер, — просто сказал Малфой. Но не со злостью. Не с презрением. Голос звучал задумчиво, аналитично. — Он снова бредит и шатался по лазарету ночами.       Сердце Гарри ёкнуло. Да, была пара ночей после неудачной тренировки, когда ему пришлось ночевать в лазарете. И сны… тревожные, слишком реальные. Он даже помнил, как ощутил на щеке звонкую пощечину от Джинни за какой-то пошлый комплимент… или не только комплемент.

      Да, тогда наши с Джинни отношения имели остринку!

Она могла прийти ко мне в лазарет среди ночи, позволяла хорошенько её потрогать.

Уже на старших курсах, на её седьмом и моём восьмом, мы спали в одной комнате и в одной постели. Но тогда просто увидеть её в одном белье было чем-то крышесносным, гораздо лучше любого плейбоя…

      — И что? — Нотт не впечатлился. — У героя кошмары. Следующее открытие — вода мокрая?       — Не просто кошмары, — настаивал Малфой, и Гарри живо представил его выражение лица — тонкие брови сведены, серые глаза прищурены в сосредоточенной мысли. — Мадам Помфри жаловалась, что он ведёт беседы сам с собой на нескольких языках, носится по лазарету так, что в её спальне осыпается потолок!       Холодный ком сжался в животе у Гарри. Он не помнил этого. Не помнил ни полуночного бреда, ни пощечины наяву. Хотя щёки поутру действительно горели, хорошо хоть Уизли тогда быстро остыла и сама потащила его в узкие коридоры подземелий, чтобы немного… пошалить.       — А я уже было подумал, что ты подслушивал у дверей лазарета, или посещал свой «клинический случай», — фыркнул Нотт. — Ну и что с того? Собираешься написать диссертацию о психическом состоянии Поттера? Или свяжешь ему пушистый пледик и уложишь спатки под колыбельку?       — Заткнись, — отрезал Малфой, но без злости. Он был поглощён мыслью. — Интересно. Это последствия стресса и психологических травм или что-то врождённое? Честно, мне очень интересна тема ментального здоровья, думаю выбрать это своей стезёй.       В его голосе, пропитанном клиническим любопытством, Гарри тогда услышал лишь насмешку. Но сейчас, оглядываясь назад, он слышал другое. Как будто эта тема была очень близка Драко, но как плод личного интереса, а не просто интересный клинический случай.

Я и сейчас не верю в клинический интерес. У Малфоя на первом месте

личные цели и желания.

      — О, Драко… — протянул Нотт, и в его тоне появилась та самая слащавая ядовитость, от которой сжималось сердце. — Ты всегда так зациклен на нём. На каждой его эмоции. Это становится… навязчивым. Это точно лишь научный интерес, Драк-к-ко?       — Не будь идиотом, — холодно парировал Малфой, но в его голосе Гарри уловил лёгкое напряжение. — Он грубый, неотёсанный, вечно лезущий куда не надо…       — Конечно, конечно, — Нотт засмеялся тихим, довольным смешком. — Он отвратителен. Поэтому ты следишь за каждым его чихом. Знаешь, что он ел на завтрак и сколько нервусов у него в глазу! И всё потому что он отвратителен. Я понимаю.       — Ты ничего не понимаешь, — прошипел Малфой. Злость в его голосе была теперь направлена на Нотта. — Он просто… сложный случай. Как редкая патология. Надо же как-то разбавлять бесконечную зубрёжку практикой или… наглядным изучением чего-то интересного. Я хочу поступить сразу после Хогвартса и закончить экспресс курс, а для этого мне мало знания расположения musculus sternocleidomastoideus.       — Не все здесь изучают медицинскую латынь. Надеюсь, ты сейчас не назвал меня.. мышцей-придурком..?       — Нет, подойди сюда, — Гарри почувствовал, как повинуется просьбе, обращенной даже не к нему. Он видел Нотта и Драко, стоящих настолько близко, что те непременно чувствовали кожей дыхание друг друга. — sternocleido — грудино-ключичная часть. Берёт своё начало от грудной части ключицы и рукоятки грудины, примерно здесь.       Драко коснулся места на груди Нотта и наблюдающего за этим жестом Гарри не покидало ощущение, что он наблюдает за чем-то сверх неправильным. И ещё больше его напрягало, что он не просто не хочет, а не может заставить себя отвернуться. Малфой кончиками пальцев повёл вверх по шее.        — Mastoideus — означает сосцевидный отросток височной кости. Примерно вот здесь, — пальцы блондина переплелись с чёрными кудрями Нотта и запутались. Малфой практически нежно почёсывал затылок Нотта, а тот выглядел так, как будто вот-вот замурчит, как довольный кот.       Драко замолчал, его пальцы всё ещё вплетены в тёмные волосы Нотта. Тео прикрыл глаза, уголки губ задёргались в почти блаженной усмешке.       — Так и знал, что ты неисправимый эстет, — прошептал он, не открывая глаз. — Препарируешь всех вокруг.       — Я не препарирую, — голос Драко звучал глухо, отстранённо. — Я изучаю. Нахожу точки напряжения. В твоем случае, например, вся затылочная область зажата, как будто ты вечно таскаешь на плечах всю вселенскую вину.       Он сильнее надавил подушечками пальцев, и Нотт издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Гарри, прижавшийся к полке, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это было слишком… интимно. Слишком тихо и слишком близко для двух людей, которые, как он был уверен, презирали всякую нежность. Особенно по отношению друг к другу.       — А Поттер? — Нотт приоткрыл один глаз, и в нём мелькнул знакомый Гарри ядовитый огонёк. — У него тоже точки напряжения? Или ты изучаешь его… другими методами? Драко резко отдернул руку, будто обжёгшись.       — Заткнись, Тео.       — Я ничего не сказал, — Нотт выпрямился, поправил мантию. На его лице застыла маска привычной насмешливости, но в глазах ещё плескалось что-то тёплое и довольное. — Просто констатирую факт. Ты его изучаешь. Всё время. И, судя по твоим блужданиям возле лазарета, не только визуально. Расскажи, что ты там делал в прошлый вторник, в три ночи?       — Во-первых, я не «шастаю». Я изучаю палаты в ночное время для своего будущего эссе о влиянии лунного света на действие седативных зелий. Мадам Помфри разрешила. А во-вторых, я искал справочник по редким побочным эффектам сонного зелья. Вчера у Гойла после приема за ушами появились мелкие красные пятна. Петихии. Мне стало интересно, почему, ведь в инструкции по препарату ничего про сыпь не сказано.       — Очень трогательная забота о Гойле, — Тео прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Его взгляд снова метнулся к укрытию Гарри. — А почему тогда, когда я зашел к тебе позавчера в спальню, ты в полусне бормотал что-то про нервусы в глазах?       — Я один раз проигнорировал, но второй раз, извини уж, я этого так не оставлю. Невус — родинка. Я повторял параграф по невусы перед снов и меня поразил факт о том, что родинка может быть в глазу!       — Боже, какой ты дотошный, — вздохнул Нотт, играя с пуговицей на мантии Драко. — И последний вопрос, просто чтобы удовлетворить мое неакадемическое любопытство. Почему вчера, вернувшись из лазарета, ты был весь взъерошенный, с расстегнутым воротом и таким сияющим видом, будто нашел философский камень, а не справочник по зельеварениям?       — Не говори никому. Но я таскаю у крёстного кое-какие зелья, чтобы окончательно с ума не сойти… побочный эффект — эйфория. Я перебрал с бодрящим зельем.       Теодор посмеялся над ним. Драко, оскорблённый резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, стараясь сохранять достоинство, хотя уши его пылали легким багрянцем. Теодор Нотт проводил его долгим, задумчивым взглядом, а потом медленно, с кошачьей грацией, повернулся к стеллажу.       — Интересная патология, не правда ли? — произнес он тихо, но так, чтобы слова наверняка долетели до ушей Гарри. Но Поттер не слушал, а старался скрыться с места преступления. Ему в спину прилетали обрывки фраз Нотта: — особенно та часть про… личный интерес. Думаю, наш юный медик заслуживает более пристального наблюдения. Непредвзятого, разумеется.

***

      — Я совсем заболтал тебя, прости Герм.       — Ничего. Я все равно ночью не могу спать, что не успею — закончу ночью, — улыбчиво закончила женщина, заканчивая перечень номеров «первоклассным специалистов на любой кошелёк, вкус и цвет». — Тут мозгоправы и в конце номер той клиники. У них в основном поддерживающая терапия и родильное отделение, но на сколько я знаю, там ещё есть отделение медицинской реабилитации. Думаю твоей ноге это не помешает.       — Ого, Гермиона! — удивился Гарри от такого сюрприза. Значит, он сможет попасть в клинику как минимум в качестве пациента. Это уже что-то. Это уже не «оставление Малфое одного в самой заднице». — Спасибо.       — Пожалуйста. А теперь сходи к Джинни. И подумай какой путь для ваших отношений ты выберешь? Чтобы… не мучать её. Она выйдет из комы, восстановится немного и вы спокойно разбежитесь…       — Приму к сведению! — ответил Гарри, отодвигая стул, на котором сидел, к стене.       Уже через полчаса шаги Гарри по пустым коридорам Святого Мунго отдавались в висках ровным, тяжёлым стуком — точной в такт его же пульсу. Гермиона оставила ему в голове хаос. Развод. Терапевт. Клиника. Очередное злое зло…       Он остановился перед дверью в реанимацию. Рука на ручке была холодной. Вдох. Выдох. Входи. Джинни лежала всё так же, бледная и хрупкая, как фарфоровая кукла. Мониторы тихо пищали, выдавая зелёные кривые жизни. Гарри сел на привычный стул у кровати, взял её руку. Кожа была прохладной, но уже не ледяной.       «Ты не одна. У тебя есть семья, которая любит тебя. Я не оставлю тебя, пока… Пока тебе не станет легче…»       Гарри сидел, держа руку Джинни, но мысли, предательски, уползали прочь от бледного лица невесты, от мерного писка аппаратов. Они возвращались к бледному лицу Малфоя. Как он всегда говорил, что нужно думать в соответствии с ситуацией…       А сам Драко сейчас думал как кто? Как человек или как колдомедик? У него вообще бывают минуты, когда он расслабляется? Когда сбрасывает с себя не только халат, но и шкуру колдомедика? Какие у него могут быть проблемы? Он же в первую очередь человек… нет человека без проблем…       Гарри вспомнил, что когда-то сказал, что верит ему. Даже помнил когда именно, совсем недавно, когда Малфой продемонстрировал свою секретную формулу регенерации нервов. Возможно, в моменте, это прозвучало наиграно, как попытка успокоить самого себя. Но Поттер реально верил Драко Малфою больше, чем всем целителям Мунго, вместе взятым. Потому что Драко был единственным, кто не обещал чудес… Все вокруг обещают хороший конец, все вокруг говорят, что всё будет хорошо…       А что он знал о Драко? Почти ничего, что не было бы связано с больницей. Он знал, что Люциус стал персоной под большим «?», его стремились сослать куда подальше, потому что многим он мозолил глаз в Британии. Про его мать Гарри знал мало, говорят, что она сошла с ума и воспитывает не сына, а чайные розы. Нотт… знал Драко лучше всех…       Он отпустил руку Джинни и провёл ладонью по своему лицу. Усталость навалилась тяжёлым, свинцовым плащом. Он был разорван пополам: между долгом перед женщиной, которая лежала здесь из-за его недосмотра, и странным, иррациональным притяжением к Малфою…

«Развод не конец»

      Слова Гермионы вновь заставили улыбнуться. И Гарри сразу же стало очень стыдно, не стыдно ли ему, сидеть, улыбаться, глядя на полуживую Джинни? Бессовестный мудак.       «Мне жаль. Мне правда жаль, что всё так вышло. И я буду здесь, пока ты не поправишься. Но когда ты откроешь глаза… нам придётся говорить. Серьезно поговорить».       Он встал, поправил одеяло. В кармане пальто лежал листок с номером «Эвридики» от Гермионы и его собственные, украденные из архива бумаги. Два пути. Официальный — как пациент. И неофициальный — навязаться Малфою и придти в качестве… личного санитара или типа того. Понятное дело, я выберу попасть туда как пациент! Да, с ограничением, но сам!       Да и он просто не позволил бы Драко идти туда одному. В первую очередь… это его дела. Дело, которое напрямую затронуло ему семью! Малфой вообще тут третий… скорее, даже пятый лишний. Он вышел из палаты, и его шаги теперь звучали твёрже. Усталость никуда не делась, но её затмила решимость. Он достал палочку и отправил короткое сообщение:

«Нашёл кое-что ещё. И номер клиники. Буду на связи. Г.»

***

      Драко спал очень плохо, гася желание выспаться бесконечными холодными душами и бодрящими зельями. Нотт крутился рядом, кормил его, контролировал приём таблеток и не только. Когда Драко в очередной раз ушёл в душ, Тео видел, как засветился наконечник палочки его… партнёра? Любовника? Жениха? Парня? Он сам не знал в какие рамки запихнуть их отношения.       Брюнет прислушался к плеску воды за дверью душа и быстро потянулся к палочке. Поттер, не смотря на солидную тридцатку в паспорте, не додумался, а может просто не умел, отправлять зашифрованные сообщения. Тео быстро стёр новое сообщение и вернул палочку на места, растянувшись поперёк кровати.       — Заебал… — простонал Нотт, услышав, как вода перестала биться о стенки душа.