Тератома

      Гарри почувствовал, как по спине пробежались мурашки. Он не знал, что такое «тератома», но ему хватало знаний, полученных в Хогвартсе, полученных на службе или просто от разговора с Гермионой. Тератос — это чудовище. Хорошую вещь чудовищем не обзовут.       Аврор неловко подошёл к Драко, который изучал каждую букву на странице. Создавалось впечатление, что он видит шифр. Гарри на автомате мог читать зашифрованные Цезарем письма, да и был ещё ряд шрифтов, которые ему по долгу службы пришлось превратить в свой второй, третий, пятый язык. И сейчас он видел у медика ровно такое же выражение, которое проступало на лице Рона, когда они оба готовились к зачету по шифрованию. Поттер заглянул в проекцию листов, как будто вот-вот должен появится ответ на все тайны вселенной. Но буквы не хотели собираться в хоть что-то значащие слова…       — Что за «ома»? — наконец-то разбил тишину Гарри, после тяжелого выдоха. Как будто на плечи в моменте упала такая тяжесть, после которой ломаются кости и деформируются мышцы.       Когда блондин почувствовал на затылке теплое дыхание Гарри, ему предстояло собрать всю свою выдержку и самообладание в кулак, чтобы не дёрнуться. Хотя мысли уносили довольно далеко, на мягкие простыни, где Драко сможет получить всего Гарри и отдаться ему целиком и без остатка. Ведь, когда рядом был Тео… не хотелось думать ни о чём. мысли как будто заглушались. А с Гарри… будет лучше. Ведь… это же Гарри.       Гарри смотрел на Драко, ожидая объяснений, но в голове его проносились не связанные с делом обрывки. Странно, как в такие моменты мозг цепляется за мелочи. Драко, когда сильно нервничал, грыз ногти. Обстриженные практически под мясо, но все равно он умудрялся выгрызать небольшие полупрозрачные полоски ногтя( я не знаю, как это описать но... он умудрялся их выгрызать, даже, когда грызть там было нечего!)       В жизни Гарри было несколько моментов, смутных и вытесненных, когда высокая температура или сильнейшее обезболивающее зелье стирали границы реальности. В бреду, в лихорадочном полусне, после особо тяжелых случаев, губы его шептали не имя Джинни. Они хрипели что-то о ртутных столбах, согнутых в невероятной красы овал радужки, о холодных пальцах, о резком, запахе больницы, смешанном с дорогим одеколоном. После одного из таких монологов, Малфой почти перестал пахнуть. От него пахло очень слабо, едва уловимо… наверное, тогда я сказал что-то ему лично.       Однажды, в палате интенсивной терапии, он схватил за руку дежурного целителя, четко осознавая, что сжимает в руках именно тонкое запястье Малфоя и умоляет его спасти его душу. Та (а дежурным целителем оказалась молодая черноволосая девушка, чьи волосы были скрыты за шапочкой), поправила ему подушку.       Гарри списал это на галлюцинации, на остаточные школьные обиды или просто на доверие к одному конкретному специалисту, который спасал его задницу несколько раз! Но иногда, в редкие секунды крайней усталости, перед тем как провалиться в сон, ему мерещилось прикосновение. Не мягких, умелых и чутка морщинистых ладоней Джинни, с длинными миндалевидными нарощенными ногтями — Джинни уходила в отрыв, каждый раз, когда могла сделать себе ногти, ведь во время игр ей контракт запрещал нарощенные ногти. Но я видел не френч, а бледные, аристократичные пальцев с ногтями встроенными под мясо. Холодные, твёрдые, знающие каждую мышцу наощупь, ставшие свидетелем каждого шрама на моём теле. И от этого призрачного ощущения по спине бежали мурашки, совсем не похожие на страх.       — Малфой? — переспросил Гарри, заставляя себя вернуться в настоящее. — Что такое тератома?       Драко оторвался от проекции. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах собрался влажный блеск. В целом, лицо Малфоя всегда выглядело очень трогательным, особенно, когда он, откровенно говоря, лажал. И сейчас мне не нужно было быть экспертом по делам мимики — я вижу, в каждом движении каждой его морщинки, что в голове у него сейчас работает станок, который создаёт искусную отмазку.       — Тератома, Поттер, — начал он, и его голос приобрёл лекторские, отстранённые нотки, — это не просто опухоль. В переводе с греческого «teras» — чудовище, урод. Это опухоль, состоящая из тканей, нетипичных для того органа, в котором она растёт. Волосы, зубы, кости, даже фрагменты нервной ткани или глаз. Всё, что угодно. Она возникает из эмбриональных, зародышевых клеток. Считается, что это… последствие несостоявшегося сиамского близнеца, или же эмбрион в эмбрионе…       Он провёл палочкой по проекции, выделяя сложные медицинские термины.       — В отчёте указано: «При макроскопическом исследовании органов малого таза выявлено многокамерное кистозное образование с элементами дифференцированных тканей…», — Драко перевёл взгляд на Гарри, а затем на безучастного, но слушавшего, пусть и в половину уха, Тео. — Это и есть тератома. У Финч была не нормальная беременность. В её матке был. не плод, а… вот эта… сборная солянка из тканей и клеток. И она была большой. Очень большой и, судя по описанию, злокачественной.       Гарри почувствовал, как желудок сжимается от отвращения. Драко отключил проекцию, и золотые буквы растворились в воздухе. Лаборатория погрузилась в тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тихим перелистыванием листов в появляющихся на столе стопках. Гарри глянул на стол, на котором просто появлялись листы.       — Это материалы из карточки моего знакомого. Когда он вышлет нам всё, Драко попытается найти способ помочь его сыну и, если пацан пойдёт на поправку, то у нас будет ключик в «Эвридику».       Поттер сдержал лицо и отвернулся к Малфою. На его лице было самое нечитаемое выражение, которое только можно было представить. Он водил палочкой над проекцией карточки, выделяя всё новые и новые слова. Гарри старался запомнить каждое движение Драко, особенно за живое его задело кривое сердечко, появившееся в уголке, рядом с очерком о ССС. Малфой мог рисовать сердцечки… хах, любой живой человек мог это сделать, но… почему на образ Драко это не накладывается?       — Пиздеж, — наконец выдавил Поттер. Его взгляд, ошибочно принятый колдомедиком за обвинение во всех смертных грехах, был пропитан скорее детским, растерянным недоверием. — Ты же её осматривал. Ты же слышал… ну там сердце ребёнка… Как эта… эта хрень могла заменить ребёнка? Как ты мог это пропустить?       Вопрос висел в воздухе, острый и болезненный. Гарри не обвинял — он отчаянно искал хоть какую-то логику, островок спокойствия в этом… кошмаре. И очень хотелось увидеть ухмылку и самодовольство Малфоя. Ведь, если тот злорадствует, значит, он побеждает, или он прав или… короче, сейчас мы на одной стороне. И если у хорька всё круто, то он не сдерживает ухмылку!       На самом деле Гарри врал. Его всегда успокаивала ухмылка Драко. Даже когда они ненавидели друг друга. Когда Малфой был последним человеком, к которому Гарри хотел бы обратиться. Но Гарри знал: если дело касалось медицины, Малфой безупречен. Он не ошибается. Он не «пропускает». Его холодная, хирургическая точность была единственной константой в хаотичном мире Гарри Поттера. Он скорее поверил бы, что Сэди украли инопланетяне и заменили на восковую фигуру, чем в то, что Драко перепутал ребёнка и опухоль. Но сейчас эта константа дала небольшую, прозрачную трещинку. И причиной был не дебилизм или некомпетентность Малфоя, а… его скрытность. Неужели Гарри выглядел настолько… несерьезным и… ненадёжным?       Драко почувствовал, как под этим взглядом что-то сжимается внутри. Не вина — он был уверен в своём осмотре. А что-то другое. Глубже. Острая, почти физическая потребность стереть даже тень сомнения с лица Гарри, но и не сболтнуть лишнего. Он заставил себя дышать ровно.       — Я не пропустил, Поттер, — сказал он, и его голос звучал плоским, лишённым эмоций тоном. Так когда-то говорил ныне покойный профессор зельеварения. — Всё было в норме. Сердцебиение плода, размеры, магическая аура — всё соответствовало сроку. И тератомы такой степени дифференцировки… они не возникают за сутки. Это невозможно. Даже…       Он замолчал, собираясь с мыслями. Страшная догадка, возникшая у него при чтении отчёта, кристаллизовалась, обрастая новыми слоями, которые при любом неловком движении легко могли изрезать руки «искателя истинны». Он видел и слышал здорового ребёнка. А через несколько дней на столе патологоанатома нашли огромную опухоль.       В голове Малфоя мысли выстраивались, а потом разбивались, как огромные сталагмиты. Пока в ставшей несколько более тяжелой голове не осталось всего два хрупких холмика мыслей: один стремился окончательно убить и закопать его самооценку куда подальше, приговаривая, что каждый может совершить ошибку и… он просто проебался. А другая горка визуализирует откачку магии от беременной женщины и доставку для какого-нибудь мужчинки в вегетативном состоянии в сердце Шотландии. И в этой визуализации он видел, как некоторая часть энергии выливалась на плод. А когда женщина умирала всплеск энергии окончательно уничтожил то, что сформировалась за половину беременности.       Драко посмотрел на Тео. Их взгляды встретились на долю секунды. В карих глазах Нотта мелькнуло то же самое понимание, та же леденящая гипотеза. И Драко увидел в них предупреждение: Не здесь. Не при нём.       Гарри уловил этот беззвучный диалог. Его глаза, ещё секунду назад полные растерянности, сузились. Взгляд скользнул с Драко на Тео и обратно. К этому молчаливому пониманию, к этой связи, которая явно существовала между ними и из которой его вычеркнули. Он был тут лишним. Опять. Даже в этом аду, даже когда дело касалось жизни его жены! Эти двое не собирались посвящать его во все подробности. И какова вероятность, что они не хотят оставить меня с голой жопой?!       — «Даже если…», что? Малфой, не молчи? — голос Гарри стал тихим и опасным. — Не тяни. У меня уже нет сил на твои загадки.       — Значит, преобразование произошло в промежуток между моим осмотром и её смертью, — солгал Драко, отводя взгляд к столу. Внутри всё кричало от необходимости поделиться догадкой, обсудить её с кем-то, кто поймёт. Но он видел, как напряглись плечи Гарри, как сжались его кулаки. Сейчас Поттер был как натянутая струна — одно неверное слово, и он сорвётся. А им нельзя было срываться. Не сейчас. — И это преобразование имеет магическую природу. Связанную с руной. Всё, что у нас есть, — это догадки. А догадками мы никого не спасём. Нам нужны факты…       Он сделал шаг к Гарри, намеренно встав между ним и Тео, перехватив его взгляд.       — Твоя задача, Гарри просто жить и не дать никому заподозрить себя в связи с бывшими пожирателями. А я… я разберусь с этой историей болезни, — он кивнул на стопку документов на столе. — И найду способ попасть в Эвридику. Чтобы узнать, во что именно превратили ребёнка Сэди Финч. И кто стоит за этим.       Гарри смотрел на него, и в его зелёных глазах бушевала внутренняя буря. Недоверие боролось с привычной, глубоко укоренившейся потребностью доверять Драко. Агрессия к Нотту грызла изнутри. И над всем этим — всепоглощающий страх и усталость.       В конце концов, его плечи слегка опустились. Он не сдался. Он просто… отступил. Потому что альтернативы не было. Потому что Драко, даже скрывающий что-то, даже связанный с этим мерзким Ноттом, был всё же единственным, кто что-то делал…       — Хорошо, тихо сижу на жопе ровно, жду твоего сигнала. Но, Драко… — он сделал шаг вперёд, игнорируя Тео, и его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. — Если ты что-то скрываешь… если эта твоя догадка может помочь Джинни… и ты промолчишь ради своего плана или ради… ради чьей-то там безопасности, я тебя сам лично сдам в Азкабан. Понял?       Угроза была пустой, и они оба это знали. Но в ней была вся накопленная боль, ярость и эта странная, извращённая вера, которую Гарри питал к Драко Малфою. Вера в то, что под всем этими слоями льда и цинизма ещё остался тот человек. В медицину не идут нелюди. Чтобы быть врачом нужно в первую очередь быть… человеком. И доктор не предаст пациента. Драко выдержал его взгляд, не моргнув.       — Понял, — коротко кивнул он. — Теперь иди. И в следующий раз стучи. Или, я не знаю, пиши. Я же не каждый раз готов принимать у себя гостей.       А у Теодора в твоем доме собственная комната. Не могла она за несколько часов провонять церковью, Малфой!!!       Гарри ещё секунду постоял, словно пытался прочесть на его лице хоть что-то, кроме привычной маски. Не найдя ничего, он резко развернулся и, не прощаясь, аппарировал тем же резким, неаккуратным способом, каким и появился. Когда пространство перестало вибрировать, в комнате повисла гнетущая тишина. Тео первым её нарушил, тихо присвистнув.       — Ну и нервишки у нашего национального достояния, — протянул он, разваливаясь в кресле. — Ревнует, бедняга.       — Заткнись, Тео, — беззвучно прошептал Драко. Он подошёл к столу и устало провёл рукой по лицу. Тело снова ныло, а в голове гудело от непроизнесённых слов. — Он не ревнует. Он в отчаянии. И он прав — я кое-то скрываю…       — Разумеется, скрываешь, — Тео поднял ноги на стол, нарушая все правила приличия и стерильности. — Потому что твоя «догадка» — это то, от чего у любого нормального человека, даже у такого закалённого аврора, как Поттер, волосы встанут дыбом и мозги вскипят. Ты думаешь, что плод не просто превратился в тератому. Ты думаешь, что его превратили. Направленным потоком искажённой магии.       Драко закрыл глаза. Услышав эту теорию вслух, она стала ещё чудовищнее.       — Как думаешь, какова вероятность, что они выращивают замену для уже вышедшего из эксплуатации тела? — его собственный голос прозвучал чужим. — Берут энергию у доноров, вроде Поттера и Уизли, направляют её на… на эмбрион или на что-то, что его имитирует. А если что-то идёт не так… ну, например если клиент под угрозой или плод «бракованный»… его просто убирают…       Тео медленно хлопал в ладоши. Не в знак одобрения. Скорее, как констатацию леденящего душу абсурда.       — Браво, доктор. Великолепная теория. Полный бред, после прослушивания которого хочется утопится в тазике хлорки. И хуже всего, что оно выглядит… почти логично. Но все равно без доказательств не говори такого. Особенно при Поттере. Он не умеет держать язык за зубами.       — Мне нужно попасть туда, Тео. И мне кажется… что даже будучи простым консультантом я не увижу всего, что хочу…       — А для этого тебе понадобится не просто рекомендация, — сказал Тео, и в его голосе исчезла последняя тень насмешки. — Тебе понадобится реальная причина, чтобы попасть туда.       Драко посмотрел на него. Внизу живота материализовался пульсирующий комок нервов. У Малфоя была мысль и он гнал её сраными тряпками со двора. Как вообще можно… даже подумать о таком.       — У тебя есть идея? — спросил Малфой, прекрасно осознавая, что у них были одни и те же книги и росли они в одной и той же среде. Если какая-то мысль завелась в его голове, то велика вероятность, что ровно тоже самое появилось в голове Теодора Нотта.       Тео улыбнулся. Это была не та ядовитая, сладкая улыбка, которую он адресовал Гарри. Это была холодная, расчётливая ухмылка акулы, учуявшей кровь.       — О, Дракоценный. У меня всегда есть идея. И ты догадываешься о чём я.       — Заткнись! Я не собираюсь так рисковать. Ни своей задницей, ни чем-то там ещё!       Драко чувствовал себя так словно его вывернули наизнанку. Мужчина коснулся влажными полуприкрытыми губами чужого виска и сжал бедро Малфоя, ощущая, как напряглась каждая мышца. Драко чувствовал, что ему нужно оттолкнуть Нотта. Один толчок и он больше не будет лезть к нему. Как минимум сегодня. Но… или это было действие новой гормональной терапии, или среди его таблеток и инъекций завалялось что-то не совсем безвинное и возможно возбуждающее… но его очень тянула к обычным плотским утехам. Особенно, когда он чувствовал на своей шее горячее дыхание Гарри и сейчас, когда его грубо сжимали большие руки Теодора…       Драко сглотнул ком в горле. Он чувствовал, как под натиском Тео, под его щипками и поглаживаниями ломаются стены его крепости. Его захватило чувство капитуляции. Ощущение конца и страх перед грядущим.       Стены, которые он выстраивал годами, рухнули под тяжестью усталости, страха за Гарри и леденящей логики в каждом движении Нотта. Это был очередной план? Хах, гениально. Как и каждый его план!       Любая мысль Теодора была проста и гениальна. Чтобы попасть в «Эвридику» не как наёмный специалист, а как человек, которому будут открыты любые двери, нужно стать не врагом системы, а её потенциальной жертвой. Или, точнее, носителем уникального, ценного и опасного «клинического случая». Магическая беременность с большой вероятностью выкидыша? Звучит достаточно, но если плод вынашивает мужчина от другого мужчины, да ещё и умудряется продолжать врачебную практику во время беременности! (надеюсь, что у меня не вырастет второй палец после экспериментальной терапии. Ну, у крыс ничего не отвалилось…)… Это явно подходящий случай для Эвредики.       И для этого недостаточно легенда на бумаге. Нужна была правда, вшитая в плоть и магию. Правда, которую может создать только мастер тёмных артефактов, знающий тело Драко лучше, чем он сам. И сам Драко, доверивший всего себя.       — Ты хочешь ребёнка, Дракоценный. Для себя. Я вижу это в твоих глазах, когда ты смотришь на Поттера с его идеальной жизнью, которой у него на самом деле нет. Ты хочешь кого-то, кто будет твоим без условий. И я… могу дать тебе это. И не только как биологический материал. Я могу дать тебе и нашему чаду всё, что только пожелаешь. Я добуду для тебя звезду с неба, жемчужину со дна морского, но…

«…но я никогда не буду Поттером»

      Это было безумие. Рисковать собственным здоровьем, своей репродуктивной функцией — так ещё и весьма сомнительной, учитывая стресс. недосып, недоедание и прочие «недо», которые стали частью жизни настолько крепкой, как утверждение, что утром встаёт солнце, а вечером оно садится. И зачем такие риски? Чтобы стать подопытным кроликом в логове тех, кто возможно, занимается взращиванием… чего-то. И Тео сам не был подонком, ну, не настолько подонком, чтобы подставлять собственного ребёнка под такую опасность… надеюсь.       Драко хотел отказался. Резко, с презрением. Он не животное, чтобы ставить на себе эксперименты (хоть этим я и занимаюсь примерно половину своей практики. Ну извините, одно дело, когда я уверен в своих таблетках и зельях, а другое, когда их подсовывает Теодор, для которого перспектива отвалившегося члена — не угроза!). Он врач, следующий постулату не навреди.       Primum non nocere, seu noli nocere, seu cave ne laedas — Бойся, чтобы не навредить. Бойся, но в первую очередь — не вреди… не помню. Нет, я правда не помню как оно дословно переводится. Но суть в том, что вредить — плохо и бла-бла-бла. Я никогда не вредил пациенту, даже когда очень хотелось. Ну, целенаправленно. От благородных ошибок никто не застрахован. Особенно бедный маленький Малфой, перед которым мужчина с конечностью на лоскуте и выход только один — ампутация.       А потом, когда Теодор прикусил пару позвонков, показалось, что если не рискну, то вся жизнь пойдёт по пизде. Все одобренные законами морали попытки докопаться до Эвридике рухнут из-за одного неизлечимо больного пацана и его папашки. И Малфой сейчас сомневался, что сможет сделать с ним хоть что-то, хотя бы оказать паллиативную помощь. На столе все ещё с глухим «пуф» появлялись очередные папки с медицинскими справками и анализами.       Драко почувствовал, как его сердце делает резкий, болезненный скачок — не от возбуждения, а от леденящего ужаса и… острой, режущей боли. Ребёнок. Слово, которое годами жило в нём как тихая, запретная тоска. Он хотел его, или хотел заполнить ту пустоту, которую не могла насытиться ни работа, ни их извращённая связь с Гарри (которой не было. Которую я придумал… звучит жалко), и... даже циничная близость с Тео, не делало ни жарко, ни холодно. Она не заполнялась.       Человек испытывает потребность в другом человека, а я… хочу иметь кого-то, кто будет любить его просто потому, что он есть. Чтобы доказать себе, что он может создать что-то хорошее, чистое, что-то, что не будет связано с болью, предательством и тёмным прошлым.

Но не так. Не так и не с ним.

Хоть он и любит меня за то, что я есть, но…

«…но я никогда не буду Поттером»

      Он хотел этого ребёнка в тихой, безопасной иллюзии — с подходящей, безразличной женщиной, с которой он будет встречаться только на званных ужинах. И вообще, чаще, чем зазнобу, он будет видеть её любовников, выходящих из их общей спальни. Ведь, так живут нормальные семьи? Должен быть муж и жена, у них — дитя. Жалкую попытку стать «нормальным», даже для тебя, Драко.       Но Тео предлагал не попытку в нормальность, он предлагал проект, подпитываемый реальностью. Живую, пульсирующую, опасную связь на всю жизнь. Связь с ним. С Теодором Ноттом, человеком, который видел его в самых унизительных, сломленных состояниях. Человеком, который… вытаскивал меня из полнейшей задницы несколько десятков раз. И перед которым я в неоплатном долгу.       И хуже всего было то, что план Тео работал. Это был гениальный в своей ебнутости, даже не ебанутости, план! Кто станет подозревать беременного мужчину в шпионаже? Какой бы здравомыслящий мужчина, согласился на такое издевательство над собственным телом ради какого-то шпионажа?       Мужская беременность была тяжелой как морально, так и физически. Мужчина просто не предназначен для формирования плодного пузыря, для взращивания ребёнка и… многое, что в женском организме просто есть, достигается только путём многочисленных магических инъекций и… просто забытая таблетка, одна из двенадцати за день, вполне может повести за собой выкидыш.       Но цена… которую будет вынужден заплатить Драко за вынашивание ребёнка, не заканчивается только на этом инъекциях и таблетках, на кон ставилось его будущее. Если малыш родится, то… он навсегда. Дитя — плод не любви, а расчета и попыток засадить за решётку владельцев клиники. Стоит ли это… такого.?       Слова Тео, про то, что он никогда не станет Поттером, висели в воздухе между ними, жгучие и правдивые. И в них была не только констатация факта, но и горькая, всепонимающая усмешка. Тео знал. Всегда и всё знал. И использовал, как и все свои знание, предлагая Драко то, чего тот жаждал, но в таком виде, что сама мысль о принятии вызывала тошноту. Драко с силой вырвался из его объятий. Его голова раскалывалась, а в горле стоял ком.       — Нет, — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — Это безумие, Тео. Ты предлагаешь мне использовать… ребёнка. Своего, родного ребёнка!       Тео медленно сел, облокотившись на подушки. На его лице не было ни разочарования, ни злости. Только усталость. От ситуации, или… от того, что никогда он не будет для меня Numero Unо…       — Я предлагаю тебе шанс, возможно, единственный, который у тебя останется, после встречи с безутешным отцом. Ты хочешь спасти своего героя? Хочешь развалить эту паутину? Хочешь доказать отцу, что ты не просто «дефект»? Или… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, почти уязвимое, — ты просто хочешь наконец-то посметь захотеть чего-то для себя? Не для своих родных, не для Поттера. А для Драко Люциуса Малфоя!       — Я не хочу… с тобой! — выкрикнул Драко, и в его голосе прозвучала голая, ничем не прикрытая боль. — Я хочу забыть его, тихой, спокойной жизни с кем-то, кто… кто не будет знать меня таким! Не будет видеть, как я распадаюсь из-за каждого его взгляда! А ты… ты!       — Я твой раб. Свидетель каждого твоего срыва и каждой твоей слезинки…       — …свидетель моего греха.       — Свидетель твоего падения, Драк. И я всегда буду рядом, чтобы подложить под тебя мягкие подушки и поймать тебя.       Драко бегал глазами по комнате и искал только ему понятную лазейку — трещину во времени и пространстве, через которую можно было бы сбежать. Но Тео был прав. Бежать было некуда. Ни к матери в её розовый ад, ни к отцу, который видел в нём лишь неудачную инвестицию, ни к Гарри… особенно не к Гарри.       Тео не стал его удерживать. Он просто смотрел, как Драко мечется по комнате, его бледная спина напряжена, лопатки выпирают, как крылья сломанной птицы.       — Ты думаешь, с какой-нибудь подобранной по каталогу невестой будет иначе? — спросил Тео, и его голос прозвучал удивительно мягко. — Ты будешь лгать ей каждый день. Скрывать от неё половину своей жизни. А ребёнок… ребёнок вырастет в доме, где папа — призрак в белом халате, а мама — красивая, печальная кукла, которая никогда не будет испытывать к нему того, что чувствует родная мать по отношению к кровиночке, ведь она его не вынашивала. Ты обречёшь его на то же одиночество, в котором живёшь сам…       Драко замер, схватившись за спинку стула. Каждое слово знало, куда ему следует влететь и куда ударить. И каждая гласная знала, насколько ей нужно растянуться, чтобы сделать Драко как можно больнее.       — А с тобой будет лучше? — прошептал он, не оборачиваясь. — Ребёнок, зачатый как часть плана по проникновению в логово маньяков? С отцом, который коллекционирует тёмные артефакты и использует людей как… и что ему отвечать на стандартные детские вопросы? «Папа, папа, а как я появился?», «Пап, а ты любишь папу?», «Папа, а почему папу увозят в Азкабан? Он что, плохой?»       В комнате повисла тяжёлая тишина. Потом Драко услышал, как Тео мягко пошаркал по ковру. Он не оборачивался, пока холодные, сильные руки не легли на его плечи, а подбородок не упёрся в его макушку.       — Я скажу ему, что его папа — самый храбрый и упрямый человек, которого я знал, — тихо проговорил Тео. Его голос вибрировал где-то у самого уха Драко. — Что он шёл в самое пекло, чтобы спасти тех, кому гордость никогда не позволит просить о помощи. А я дурак. И что я любил его настолько безнадёжно, что использовал любую возможность, чтобы быть рядом. А он, или она… наш ребёнок… это самая больная, красивая и идиотская авантюра в моей жизни, но это единственное, что имеет для меня реальное значение. И ни одного, ни второго папу никогда не заберут в Азкабан.       Драко закрыл глаза. Слёзы, горячие и постыдные, выступили на ресницах и покатились по щекам. В словах Тео не было лжи. Была та самая извращённая, уродливая правда, которая стала основой их отношений. Это была не любовь из сказок. Это была любовь циника, ублюдка, готового на всё, лишь бы получить то, что желают его органы, ведь у Нотта нет души… она есть, но она не сможет гореть даже в аду.       Но это была их правда, ведь Драко… Драко ублюдок ровно в той же степени, что и Нотт. И я тоже не способен любить. Или… я единственный, кто не способен любить?       Он мог попытаться быть героем. Или мог попытаться быть человеком. Тео предлагал ему попробовать быть и тем, и другим, заплатив самую высокую цену из возможных.       Драко глубоко, с дрожью, вдохнул. Перед ним снова встал выбор. Остановиться. Сказать «нет». Вернуться к своему белому халату, к бесконечным пациентам, к тихой тоске по зелёным глазам и к вечному долгу перед Ноттом, который никогда не будет выплачен.       Или шагнуть в пропасть. Принять эту чудовищную, единственную возможность все изменить. Он повернулся внутри объятий Тео и посмотрел ему в лицо. В карих глазах не было торжества. Была только напряжённая, почти болезненная надежда.       — Если с ребёнком что-то случится… — начал Драко, но голос снова предательски дрогнул.       — Тогда я умру, лишь бы «что-то» не случилось, — без колебаний закончил Тео. — Но сначала мы снесём к чёртовой матери «Эвридику» и всех, кто за этим стоит.       Это была не клятва верности. Это была клятва одержимых. И в данный момент, измученный, загнанный в угол, потерявший всякие ориентиры, Драко Малфой понял, что это — единственный вид клятвы, который он ещё способен дать и принять. Он медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, кивнул.       — Я назначу тебе встречу с папашкой в воскресенье, — добавил Нотт. — Поговорите, если не прокатит, то концентрируемся на Б.       — Тео, не хочешь… принять ванную?

***

      Вода в огромной мраморной ванне была обжигающе горячей, как и всегда было с Теодором. Для него не существовало никакой «золотой середины», было или слишком горячо, или слишком холодно. Пар клубился густыми облаками, запотевшие зеркала скрывали отражения, в которых Драко не хотел себя видеть. Он сидел спиной к груди Тео, откинув голову ему на плечо, покорный и безвольный, как тряпичная кукла.       Руки Нотта скользили по его разгоряченной коже и каждое прикосновение оставляло за собой не похоть, а странное, гнетущее онемение. Места, которые он едва ощутимо шлепнул — горели, как будто в них тыкали десятком тонюсеньких иголочек.       Драко уже не первый раз почувствовал круговые движения вдоль ануса, которые исчезали быстрее, чем тот успевал возмутиться. А ещё я едва сдерживался, чтобы самостоятельно не начать растягивать себя. Я хочу узнать что же сносит голову фанатам анального секса! Ещё это психологически возбуждает, я… к чёрту…       Теодор умел быть воистину противным любовником. До одури внимательным к каждой дарящей удовольствие точке партнёра, но которые находил лишь для того, чтобы сам Малфой не касался себя, растягивая момент их соития.       Мысли, как назойливые мухи, бились о стекло малфоевского сознания. Это была пытка — желать того, что предлагал Тео, и ненавидеть себя за это желание. Ребёнок. Семья. Но не с Гарри. Никогда с Гарри. С человеком, чьи пальцы сейчас сжимали его бёдра, заставляя раздвинуть их под водой.       — Расслабься, Дракош, — прошептал Тео прямо в ухо, и его губы коснулись мокрой кожи. — Сегодня ты заслужил награду…       Награда. Драко хрипло усмехнулся, и звук затерялся в плеске воды. Тео перевернул его в воде с удивительной легкостью, будто Драко и правда не весил ничего. Он жадно припал губами к чужому рту, как будто пытался высосать оттуда душу. Нотт кусался, ёрзал вставшим членом между чуть расставленных ягодицы. Когда головка чужого члена надавила и едва не вошла, Малфой невольно сжался.       — Ты узкий, как замочная скважина, — прошептал в поцелуй Теодор, облизывая чужой подбородок. — А ещё очень пугливый. Я не вставлю в тебя на сухую.       В следующее мгновение мир Драко резко перевернулся. Вокруг пролетели брызги воды, пахнущей пеной для ванны. Драко видел перед собой согнутые колени Нотта, в которые упиралась его грудь. Поза в тесной ванне была неудобной, вымученной, почти насильственной. И именно это сделало её идеальной. Здесь не было места нежности, только исполнения желаний Теодора.       — Расслабься, — приказал Тео со спины, его голос был низким, властным, лишённым привычной слащавости. Он не просил. Он знал, что Драко подчинится. Драко закрыл глаза, но это не помогло. Под водой, в мутной от масел и пены глубине, твердел член Нотта. Драко нащупал его и пригладив двумя пальцами, как будто перед ним был до ужаса редкий зверёк, обхватил чуть ниже головки. Неуверенно и медленно, как будто от одного неправильного движения… что?       Тео не стал медлить. Его язык, горячий и безжалостно умелый, коснулся самого уязвимого, интимного места. Драко вздрогнул всем телом, глухо простонал в плотно сжатые губы. То, что сейчас творит Теодор ощущалось не как попытка доставить партнёру удовольствие, а как акт абсолютного презрения к границам. Тео исследовал, владел, доказывал своё право на доступ куда угодно. И Драко, подавив рвотный спазм, принимал это, потому что в этом болезненном, унизительном проникновении был его личный сорт катарсиса. Он был порочен. Он желал этого — не конкретно анилингуса, но всей этой греховной связи, которая вела его в ад. И раз уж он выбрал этот путь, то должен принять и наказание.       Вода хлюпала, их движения стали резче, отчаяннее, локоть Нотта задел кран и обжигающая вода стекала в ванную. Воздух был густым от пара и тяжёлого дыхания. Драко чувствовал, как нарастает волна внизу живота — грязная, нежеланная, но неотвратимая. Его собственное тело предавало его, реагируя на мастерские прикосновения Тео, в то время как его разум кричал от стыда. В моменте похоть застелила глаза и Малфой соскользнул с колен и мазнул языком по головке. С каждым пошлых хлюпаньем его ануса желание взять за щеку было всё больше — Драко поддался разврату и взял в рот толстую головку.       Чужие руки внезапно вцепились в его мокрые волосы и с силой, не оставляющей сомнений, окунули его голову под воду. Горячая вода обожгла щеки, пенис упирался в глотку и никак не хотел проходить дальше половины. В голове взорвались десятки лампочек — перед глазами поплыли цветные пятна, пока зрение просто не выключилось. В ушах зазвенело — Драко слизал с головки каплю предэякулята — сейчас казавшуюся амброзией в чистом виде.       А потом в него вошёл толстый палец с выразительной фалангой — digitus primus, digitus I. или pollex. и абсолютная, оглушающая тишина, возобновившееся давление на барабанные перепонки. Паника дикого животного, лёгкие сжались в поисках воздуха. Драко запаниковал, инстинктивно выгнулся, но хватка Тео была железной. Он держал его под водой, пока мир не сузился до пульсации крови в висках и жгучего огня в лёгких. Пытаясь выплюнуть член изо рта, Драко невольно заглатывал противную на вкус воду…       И тогда, в последнюю секунду, когда звёзды уже замелькали перед глазами, его выдернули на поверхность. Драко отчаянно вдохнул, захлёбываясь воздухом и водой, кашляя. Он был слеп, оглушён, полностью беспомощен. А Тео, не отпуская его волос, с резким, победным рыком, закончил ему в рот.       Горячее, густое, с солоновато-горьким привкусом отчаяния и власти. Драко не смог сглотнуть сразу, часть семени вытекла по его подбородку, смешиваясь с водой и слюной. Он стоял на коленях в ванне, дрожа, кашляя, с мутным взглядом, чувствуя, как сперма обжигает ему горло.       Тео медленно отпустил его волосы, позволив ему опуститься на дно ванны, прислониться к холодному мрамору. Сам он откинулся на противоположный край и продолжал растягивать смазанный слюной анал.       Драко не смотрел на него. Он смотрел на свою дрожащую руку под водой. Он чувствовал вкус во рту. Чувствовал пульсацию внизу живота — его собственное тело, всё ещё трепетало от почти достигнутого пика. Нотт вынул из него большой палец, чтобы заменить его на указательный. И когда Тео круговыми движениями нащупал простату — Малфой снова попытался занырнуть под воду, чтобы окончательно захлебнуться и не чувствовать… этого.       Вода постепенно остывала, пар рассеивался. В комнате воцарилась тяжёлая, звонкая тишина, нарушаемая лишь редкими, прерывистыми вздохами Теодора и бульканьем воды, которой давился Малфой, лишь бы сдержать шаткие вскрики и стоны. Блондин не смог долго сдерживаться и довольно быстро кончил.       — Всё хорошо? — уточнил Тео, его голос снова стал ровным, деловым. — Можешь идти. Тебе следует прочесть то, что доставил наш знакомый.       Драко не ответил. Он просто медленно поднялся, вода с него стекала ручьями. Он вышел из ванны, не глядя на своё отражение в зеркале, натянул на мокрое тело чёрный халат и вышел из ванной, оставив за собой следы воды и тяжёлый, сладковато-горький запах совершённого греха.       Он знал, что смоет с кожи следы этой ночи. Но вкус наказания, вкус его собственной порочности, останется с ним навсегда. И, что самое страшное, часть его уже смирилась с этим. И больше… ему даже понравилось.

***

      Образ Драко перед глазами исчез вместе с дрожью в воздухе, оставив Гарри в самой заднице подворотен Лондона. Кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы, которые не шли ни в какое сравнение с той трещиной, что прошла где-то внутри. Он повернулся и пошёл прочь, шаги глухо отдавались по брусчатке — несколько раз Гарри наступал в лужу и вода заливалась в шнуровку и быстро мочила носки.       Он не пошёл домой. Дом теперь был тихой пыткой — слишком много призраков, слишком много напоминаний о том, что было и… слишком страшно думать о том, что будет. Окна каждого второго здания горели жёлтыми квадратами, силуэты жильцов и поздних работников мелькали за стеклами. Он возвращался в своей тихий офис. Его пропускной карточкой была ухмылка и плохо скрываемый за отросшими черными волосами шрам.       Его кабинет был таким же, каким он его оставил. Воздух пах пылью. Поттер сбросил плащ на стул и упал в своё кресло, откинув голову на спинку. Закрыл глаза, но перед веками тут же встали они — Драко и Нотт. Они оба ухмылялись, но если Нотт видел в этом способ испортить его жизнь, то чего добивался Малфой… Гарри не знал. Да и не хотел думать о том, что Нотт и Малфой заодно и… хотят его прикончить.       Но я видел. Видел, как их взгляды встретились — немое понимание, которое делили они между собой ещё, наверное, до Хогвартские времена. Этот ехидный ублюдок Нотт, этот торговец хламом, знал больше. Драко предпочёл Нотта, а не меня. Когда я притащил ту инфу, за распространение которой меня могут посадить! Мне все равно не доверяют! Разве я не заслужил ярлычка «я доверяю вам, мистер Поттер?»?!       Гарри резко встал, кресло отъехало с грохотом. Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Ночной Лондон лежал внизу, усыпанный огнями, безразличный и огромный. Изнутри его сжигала ярость и ещё какое-то кислое и унизительное.       Малфой был его врачом. Его специалиста. Единственного человека, который видел его не как символ, аврора, героя, а набор костей, мышц и шрамов, нуждающихся в экспресс лечении. И он был единственным, кто реально помогал, не столько телу (хотя, не без телесного), сколько духовного.       Он доверял Драко. Глупо, иррационально, вопреки всей истории между ними — он доверял. Потому что руки Малфоя никогда не дрогнули, даже когда он резал его плоть. Потому что Драко был единственным, кто не смотрел на него с благоговением или страхом, а с холодной, профессиональной яростью: «Опять ты, идиот! Ладно, давай чинить твою жопу».       А теперь этот холодный профессионал делился своими догадками, своими страхами с Теодором Ноттом. Человеком, которого Гарри презирал всей душой ещё со школы. Нотт никогда не был настоящим пожирателем, он был слишком хитер для открытой жестокости. Он был змеёй в тени, и Гарри всегда чувствовал его скользкий, оценивающий взгляд на себе. И теперь эта змея была в доверительном кругу. А он вынужден был волком крутиться вокруг обрисованной Драко Малфоем чертой, пытаясь найди изъян в защите.       Он с силой ударил кулаком по подоконнику. Боль в костяшках была хороша, она приглушала более глубокую, невыносимую боль. Он должен был делать что-то. Не сидеть здесь, не грызть себя изнутри. Он взял палочку и направился в архив.       Архив аврората в ночную смену был царством тишины и пыли. Пожилой хранитель, которого Гарри разбудил, пробурчал что-то невнятное, но, узнав Поттера, просто махнул рукой в сторону стеллажей с делами за прошедшие полтора месяца. Ещё через четыре с половиной месяца, этот самый хранитель пересмотрит каждое дело и расставит на полках с алфавитными указателями. Гарри нашёл толстую папку, этакую сводку со всеми делами за прошедший год. Разумеется, с упоминанием следователя, который вёл дело. Перебрав все дела, где фигурировала Сэди, Гарри нашел две папки, которые ускользнули от его взгляда в прошлый раз.       И там было… много, очень много интересного: отчёты о слежке. Списки подозреваемых в контрабанде. Описания изъятых артефактов — десятки позиций, сухие инвентарные номера. Ничего о рунах. Ничего о частных клиниках.       Он пролистывал страницу за страницей. Это были обычные расчетники, не предоставляющие для расследования Малфоя никакой реальной пользы, но Гарри чувствовал, что ему это нужно. Спустя полчаса его глаза уже слипались от усталости, но он заставлял себя читать каждую строчку, выискивая любую зацепку. Имя, адрес, странное совпадение.       И нашёл. Не в основном деле, а в приложении — расшифровке финансовых потоков одного из подозреваемых, мелкого торговца запрещёнными зельями. Среди множества переводов на подставные счета мелькнуло название:

«Центр магической регенерации и клиника плодородия "Эвридика"»

      Сумма — огромная. Единоразовый платёж за несколько месяцев «патронажного ухода». Таких денег не было, пожалуй, даже у Малфоев в лучшие годы.       Сердце Гарри заколотилось. Он выхватил палочку и отсканировал страницу, потом, для надёжности, открепил расчетчик от колец, державших документы вместе, и спрятал в карман.       Потом, с новой, утроенной силой, аврор продолжил изучать папку. Он дошёл до досье подозреваемых, одним из которых был консультант по делу о контрабанде пятилетней давности, в скобках — пометка: «бывш. штатный целитель Святого Мунго, уволен в 2004 году по статье «нарушение врачебной этики».       Он собрал бумаги, с помощью палочки «отсканировав» несколько листов и, кивнул бледному хранителю, вышел из архива. На улице уже светало, возможно, Гарри сам не заметил, как проспал несколько часов. Серый, холодный рассвет застилал город мрачной пеленой. Гарри стоял на ступенях и пытался надышаться. Воздух утром был какой-то… здоровый, приятный.Рука невольно нырнула в карман и сжала украденный из архива расчетчик.       Гермиона когда-то говорила о эффекте… не вспомню как по фамилии, да по имени. Ну тип, ты замечаешь какое-то ахиреть какое редкое слово — допустим, «Петрикор» — о которой раньше вообще не слышал. А на следующий день оно начинает тебя преследовать. Вот и мне сейчас кажется, что меня преследует эта проклятая клиника. Никогда не слышал о нёй раньше, а сейчас… Но нужно иметь в виду, что мир не сошел с ума, а я просто стал чуть более внимательным к херне, на которую раньше не обращал внимания.       Гарри очень хотелось курить. Но он дал слово Джинни, что бросит. А ещё ему нужно было отнести бумаги Малфою. Немедленно. Это была зацепка, улика, начало нити. Но мысль о том, чтобы снова видеть их вместе и остаться не у дел? Хах, нет. Он не пойдёт туда. Он не будет просить аудиенции, как мальчишка.       Он аппарировал к себе в кабинет, сел за стол и взял перо. Писал быстро, резкими, рвущими бумагу штрихами.       «Малфой. Нашёл кое-что. Подозреваемый по делу Финч (торговец зельями) переводил крупные суммы в «Эвридику». В списке подозреваемых — бывший целитель Мунго, уволенный за нарушение этики. Доктор Элрик Вейн. Возможно, твой бывший коллега. Держи в курсе. П.»       Он не подписался «Гарри». Только инициал. Пусть знает, что я достаточно зрелый для делового общения! И со мной придётся считаться.       Он привязал письмо к лапке старой почтовой совы, которую он подобрал несколько лет назад. Он подобрал, а она… просто не захотела улетать. И решила, что в свои лет. двадцать — она ещё та ягодка и спокойно может доставлять корреспонденцию.       Старая сова улетела, тяжело хлопая крыльями, растворившись в сером, утреннем небе. Гарри смотрел ей вслед, сжав кулаки. В груди бушевало противоречивое чувство — удовлетворение от найденной зацепки и горькое, едкое разочарование. Он хотел быть тем, кто приносит ответы. Тем, с кем советуются. Не тем, кого отсылают «сидеть и ждать».       Гарри потянулся к бумаге и быстро зарисовывал — Нотта с огромными когтистыми лапами, преувеличено большеглазую Гермиону, Драко с длинным носиком-треугольником. А потом и Рона, употребляющего куриную ножку. Он взмахнул палочкой и рисунки зашевелились, взаимодействовали между собой и разбили по парочкам. Драко с Ноттом, Рон и Герми. Гарри быстро дорисовал себя — в огромных разбитых очках и Джинни. Он рассчитывал, что они тоже сообразят пару, но девушка не ожила. Сколько бы он не взмахивал палочкой — Уизли не двигалась, только скучающе моргала двумя точками-глазками. К нему подошла Гермиона и починила очки. Потом их трио начало обсуждать что-то на только им понятном языке.       Гарри не выдержал и разорвал листок…       — Ну в пизду…