Тератома

      Гермиона ушла через два часа, оставив после себя запах сладковато-удушающих духов и десяток невысказанных вопросов, подобно гнезду шершней, навязчиво жужжащих в голове Малфоя. А ещё на его шее появился какой-то странный груз. Как будто на плечи взвалили долги сразу нескольких магических родов. А Малфои всегда возвращают долги и уж точно не коллекционируют их. Мужчина плюхнулся на диван, держа спину настолько ровно, что почувствовал, как позвоночник вытягивается вверх и вот-вот проломит холку.       Он сидел в гостиной, глядя на остывший чай в своей чашке, и чувствовал, как напряжение медленно возвращается, обволакивая позвоночник ледяной коркой. Грейнджер была права — во всем этом дерьме было слишком много совпадений. И как же его уже заебало делать вид, что он все знает, все понимает и у него всегда есть план «Б» для плана «Б» для плана «Б»!       Драко невольно задумался, что весь его мир резко сужается до одной точки. Одной блядской клиники. К слову, звучит уж очень символично, если моя жизнь действительно началась и закончится в её стенах. Отличное начало и концовка для романа! Или отвратительного анекдота — мало кто будет смеяться, если в конце герой просто умрёт.       Мысли спутывались в один комок без конца и без начало, настолько, что голова вздувалась от перегрузки информацией. Драко взял листок и перо, выписывая на него ключевые слова. «Мама», «чай», «Гарри», «Эвридика»… а потом одним махом все перечеркнул жирной черной линией, оставив на девственно-чистой части листа несколько отнюдь не эстетичных клякс. Хотелось ударить головой о стену так сильно, чтобы мысли встали на место или то, что Драко привык величать мозгами разлетелось по всей комнате. Хотя бы будет оправдание, почему он не может сложить «два» и «два» и получить вполне себе логичное «четыре».       Драко со стоном откинулся на спинку дивана и прижал ладони к глазам. Давить на точки — бесполезно. Мысли не выстраивались в логическую цепочку, а продолжали хаотично метаться, как пикси в тесной клетке. Он ненавидел это состояние — когда фактов было достаточно, чтобы ощущать пожар, но недостаточно, чтобы указать пальцем на поджигателя.       «Ты не в Азкабане, — напомнил он себе. — Ты в своей гостиной. У тебя есть доступ к информации. У тебя есть Тео. У тебя есть, в конце концов, этот чертов Поттер, который влез в твою жизнь со всем своим геройским упрямством. Действуй!»       Он резко сел, отшвырнув одеяло, которым успел укрыться. Самобичевание — роскошь, которую он не мог себе позволить. Врач, взявшийся за сложный случай, не имеет права на истерику. Только на холодный расчёт и чёткие действия.       Первое. Чай.       Драко поднялся, прошёл в кладовую, где хранились запасы матери. Полки с травами, кореньями, засушенными цветами — натуральный склад в лаборатории безумного учёного. Он нашёл коробку с чайными розами — теми самыми, что росли в оранжерее. Открыл. Запах — тот самый, сладкий, медовый, чуть удушающий. Он взял щепотку лепестков, завернул в носовой платок и спрятал в карман. Потом, в лаборатории Тео, он изучит их состав. Не потому, что подозревал мать в злом умысле, а потому, что Грейнджер была права: слишком много совпадений. А совпадения в мире магии не бывает. Если есть хоть малая вероятность — то в этом гребанном мире она имеет право на жизнь до тех пор, пока не будет разбита о стеклянный фасад реальности. Я не думал, что на первом курсе ЗОТИ будет преподавать мужик с тёмным лордом на затылке! И что по итогу было?       Второе. Пациент.       Он достал палочку и отправил короткое сообщение Спеллману:       «Мистер Спеллман. У меня есть несколько гипотез, требующих проверки. Мне нужен ещё один доступ к вашему сыну, но на этот раз — не как консультанту, а как лечащему врачу с правом корректировки протоколов. Понимаю, что это много, но только так я смогу исключить или подтвердить мои подозрения. Жду ответа. Д. Л. Малфой».       Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал — всего через несколько минут.       «Приходите завтра в девять. Я улажу вопросы с администрацией. Но, доктор, если вы навредите — я лично прослежу, чтобы ваша карьера закончилась там же, где и моя надежда. Д. Спеллман».       Драко невесело усмехнулся. Угрозы он слышал настолько часто, что они стали привычным фоном, как шум дождя за окном. Он убрал палочку.       Третье. Поттер.       И вот здесь было сложнее всего. Поттера нельзя было отнести к категории «пациента», «проблемы» или… нет, как раз-таки Поттер был самой большой проблемой! Каждое его появление делило реальность Драко на «до» и «после», и «после» всегда оказывалось хуже. Больнее. Но сейчас, после их побега из «Эвридики», после его рук, вцепившихся в плечи Гарри, после этого безумного, пьянящего падения, что-то изменилось. Или Драко просто очень хотелось в это верить.       Он взял чистый лист пергамента и написал аккуратным, чётким почерком:       Поттер.       Не лезь в клинику. Серьёзно. Если тебя заметут — я тебя вытаскивать не буду. У меня своих проблем хватает.       Твоя нога. Завтра в 10 утра к тебе должен придти реабилитолог, ещё я успел назначить до вынужденного отпуска. А ещё… было бы неплохо разузнать поподробнее о наших úr и наших Ūruz. Надоело бесцельно глотать таблетки от бессилия       Спасибо, что не дал мне сломать шею. Хотя, возможно, это была бы менее проблемная альтернатива.

Д. Л. М.

      Он приложил письмо к палочке, и оно исчезло в зелёном всполохе — доставлено адресату. Теперь оставалось только ждать. А ждать Драко ненавидел. И ещё боялся, что Гарри может не понять о каких-таких «Ūruz» он говорит… сейчас ему начало казаться, что его аналогия с баранами и рунами слишком… нет, не слишком интеллектуальная, а слишком тупая! До скрежета зубов тупорылая! К чёрту.       Он прошёл на кухню, сварил себе чёрный кофе — горький, обжигающий, без сахара — и уставился в окно. На улице темнело. Дождь, кажется, прекратился, оставив после себя мокрый асфальт и тяжёлые, низкие облака, подсвеченные снизу оранжевым светом уличных фонарей.       — Я начинаю превращаться в затворника, — пробормотал он себе под нос. — Скоро буду с привидениями разговаривать. Хотя, в этом доме это не самая плохая компания.       Он выпил кофе, чувствуя, как кофеин просачивается в кровь, разгоняя остатки сонной вялости. Тело всё ещё ныло, но голова стала яснее. Он вернулся в лабораторию Тео, дверь которой была закрыта, но всегда готова впустить его. Он быстро разложил перед собой все свои записи: сканы карточек из «Эвридики», собственные заметки по истории Ксандра Спеллмана, протоколы стабилизации Джинни Уизли.       На чистом листе он написал:       «Эвридика. Клиника. Архив. История болезни Ксандра С. и Джинни У. — параллель.       Связь — руны. Связь —???       Чай. Мать. Эвридика. Совпадение.?       Тео. Артефакты. Где грань между коллекционированием и участием?       Грейнджер. Министерство. Почему она так активно лезет? Страх за Поттера — или что-то ещё?       Спеллман-старший. Что он знает? Что скрывает?       Поттер. Гарри. Центр притяжения всего дерьма в этом мире. Идиот, герой и… заноза в заднице».       Он долго смотрел на последнюю строчку, потом решительно перечеркнул слово «заноза». Слишком мягко.       Он работал до полуночи, сверяя даты, имена, названия препаратов. Сопоставлял графики магической активности Ксандра с временными промежутками, когда Джинни и Гарри носили руны. И чем дольше он смотрел на цифры, тем отчётливее проступала закономерность.       Всплески. Не просто скачки — а резкие, мощные подъёмы магических показателей Ксандра, когда канал между рунами доноров и реципиентом был активен. И такие же резкие, пугающие падения — когда канал разрывался. Или когда доноры… умирали. Как Сэди Финч. Резкое ухудшение его состояния совпало с её смертью. двадцать восемь секунд разницы. Примерно.       Драко откинулся на спинку стула, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота. Теория, возникшая у него ещё при первом изучении карты, обрастала плотью. Ксандр Спеллман не просто лечился в «Эвридике». Он был конечной точкой. Точкой сбора энергии, которую годами выкачивали из ничего не подозревающих людей. Может быть, не он один — в клинике наверняка были и другие «вечные» пациенты. Но он был самым… прожорливым.       И его отец, Деймон Спеллман — скорбящий вдовец, готовый на всё ради единственного сына, — платил за это. Не только галеонами. Возможно, связями. Возможно, информацией.       А мать. Грейнджер сказала, что запах её чая везде. Очень прилипчивый одорант, оседающий на одежде, на продуктах, на коже. Если этот ароматизатор — не просто ароматизатор? Если он — маркер? Или, хуже того, катализатор, который делал потенциальных доноров более восприимчивыми к рунам? Более уязвимыми?       — Нет, — прошептал Драко в пустоту. — Нет, мама не стала бы… или…       Но он вспомнил её пустые глаза в оранжерее. Её отрешённость, её слова: «Они не задают вопросов. Они просто есть». Розы стали её убежищем. Но убежище легко превращается в тюрьму. Тюрьма это клетка, а загнанный в клетку зверь… кусается.       Он встал, прошёлся по комнате, чувствуя, как в нём нарастает знакомая, выматывающая дрожь. Не от страха. От ярости. От ощущения, что он — пешка, которую двигают по доске, даже не спрашивая согласия. Его мать — пешка. Поттер — пешка. Уизли, Финч, Ксандр — все они пешки. А кто-то, потрясающий гроссмейстер, выстроил лишь ему понятную партию. И даже он не знает к чему приведут «спонтанные ходы его фигур».       Он резко остановился и посмотрел на свои записи. Потом взял палочку и отправил ещё одно сообщение — на этот раз Теодору.       «Возвращайся быстрее. Нужно поговорить. Это важно. Д.»       Ответ пришёл почти мгновенно. Короткий, как удар хлыста.       «Утром. Спи. Твой Тео.»       Драко усмехнулся. Распорядительный, как всегда. Но спорить не стал. Он действительно был выжат досуха. Он аккуратно сложил все бумаги в одну стопку, убрал их в ящик стола, наложил простенькие, но действенные сигнальные чары — на случай, если кто-то решит полюбопытствовать. Потом пошёл в спальню, разделся и лёг. Почему он так слушался Тео? Да пёс его знает, возможно, потому, что сон сейчас был действительно нужен. И его организм требовал его как воду, воздух и тому подобное, нужное для удовлетворения человеческих потребностей. Возможно, я даже слишком много сплю…       Сон не приходил. Он лежал на спине, глядя в потолок, и думал. О Ксандре, который никогда не просил его спасать. О Сэди, которая хотела только одного — вернуться к работе, к жизни, к своему нерождённому ребёнку, которого, возможно, никогда не существовало. О Джинни, которая хотела ребёнка от Гарри так сильно, что согласилась носить артефакт, даже не понимая его сути. О Гарри, который носил эту гадость на ремне, потому что не мог отказать. О себе — который родился в этой проклятой клинике, который всю жизнь пытается залатать то, что сломано, и который сейчас, возможно, стоит на пороге самого большого и самого опасного расследования в своей жизни.       — Заебалось, — сказал он тихо в потолок. — Заебалось всё.       Он повернулся на бок, подтянул колени к животу и закрыл глаза. И, как ни странно, сон пришёл. Тяжёлый, без сновидений, похожий на провал в чёрную, вязкую пустоту. Утро началось с того, что палочка заверещала, едва за окном начало светать. Драко, не открывая глаз, нащупал её на тумбочке и взмахнул, принимая входящее сообщение. Как только звон прекратился — всего на одно жалкое мгновение — Драок снова закрыл глаза, но из лап сна его вырвал голос Нотта:       — Ты ещё спишь, дракоценный? — бодрым, как у человека, который спал положенные восемь часов и успел пробежать марафон. — Я в лаборатории. Приходи, когда проснёшься. У меня есть кое-что интересное.       — Который час? — прохрипел Драко, пытаясь сфокусировать взгляд на окне.       — Полседьмого. Я приехал час назад. Кофе ждёт. И кое-что ещё. Ты будешь доволен.       — Сомневаюсь, — пробормотал Драко, но всё же сел на кровати. Голова была тяжёлой, но ясной. Тело ныло, но слушалось. Он быстро принял душ, оделся — чёрные брюки, простая рубашка, никакого халата, — и спустился в лабораторию.       Тео стоял у стола, на котором были разложены какие-то чертежи и схемы. Он был в тёмной водолазке, волосы влажные после душа, от него пахло кофе и сандалом. При виде Драко он улыбнулся — не насмешливо, а как-то… довольно.       — Садись, — кивнул он на стул. — Кофе вон там. Сначала выпей, потом будешь умничать. И благодарить меня за то, что я такой замечательный и ценю твои личные границы. Заметь, я не пялился на тебя спящего.       — Но ты хозяйничал в моём доме и заваривал кофе на моей кухне, — Теодор решил проигнорировать нападение Малфоя и просто улыбнулся. Драко послушно налил себе чашку — чёрный, горький, обжигающе горячий. Сделал глоток. Кофе обжёг горло, разлился по пищеводу теплом, прогнал остатки сна.       — Что ты нашёл? — спросил он, садясь на стул.       Тео не ответил сразу. Он подошёл к большому матовому шару — тому самому, в котором он отслеживал канал, — и коснулся его палочкой. Шар засветился изнутри, показывая сложную, многомерную карту, испещрённую точками и линиями.       — Я копал глубже, — сказал Тео, не оборачиваясь. — Не только канал от рун, но и другие. «Эвридика» — это не просто клиника. Это узел. Центральный узел в сети. Посмотри. Он взмахнул палочкой, и изображение в шаре изменилось. Теперь Драко видел не абстрактные линии, а конкретные точки, подписанные именами или кодовыми обозначениями.       — Вот Поттер, — Тео указал на одну из точек. — Вот Уизли. Вот Финч — её канал уже погас. А вот здесь — другие. Я насчитал не меньше двадцати активных каналов за последние полгода. Может, больше. Некоторые я идентифицировал по остаточным магическим следам. Авроры, целители, преподаватели, спортсмены. Все, кто много работает, много отдаёт, много рискует. Все, кто не заметит постепенного истощения.       — Конечные точки? — спросил Драко, чувствуя, как в горле пересыхает.       Тео повернулся к нему. Его лицо было серьёзным, без тени привычной насмешки.       — Эвридика. И ещё несколько адресов. Частные дома, небольшие клиники-спутники. Но основной поток — туда. Я проверил. За последние пять лет энергия, выкачанная через эту сеть, могла бы поддерживать жизнь… я не знаю. Не одного десятка людей в вегетативном состоянии. В том числе одного, с очень «прожорливым» диагнозом.       — Ксандр Спеллман, — тихо сказал Драко, а Тео кивнул.       — Твой пациент. Я не знаю, он ли единственный реципиент. Но он точно — один из главных. Посмотри на графики, которые ты вчера строил. Пики активности — когда каналы доноров были открыты. Провалы — когда каналы рвались. Это не совпадение.       — Я знаю, — Драко провёл рукой по лицу. — Я понял это ещё вчера. И я не знаю, что с этим делать… а откуда у тебя мои графики?       — Нашёл. А ещё у нас есть план, — возразил Тео, подходя ближе. — Тебе нужно войти в клинику как консультант. Получить доступ. Найти улики. У тебя есть отец Ксандра, который тебя пропустит. У тебя есть Поттер, который сможет обеспечить силовое прикрытие, если всё пойдёт не по плану. У тебя есть я, наконец, который всегда найдёт способ открыть любую дверь или обойти любую защиту. Чего ты ждёшь?       — Доказательств, — ответил Драко. — Не просто догадок. Не просто совпадений. Мне нужна железобетонная улика, которую можно будет предъявить министерству. Иначе это всё — домыслы. А за домыслы в Азкабан сажают так же, как и за доказанные преступления.       — Тогда ищи, — Тео пожал плечами. — Ты же врач. У тебя есть доступ к пациенту. Найди, что в нём не так. Докажи, что его «лечение» — это вампиризм чистой воды. Или найди того, кто это организовал. У тебя есть список врачей клиники. Начни с них.       — Я уже начал, — Драко встал, взял со стола одну из бумаг. — Доктор Вейланд, которого мы с Поттером… навестили. Его кабинет был пуст. Но я успел просмотреть несколько карточек. Не только Ксандра. Там были и другие пациенты — с похожими симптомами. Синдром распада магического ядра, магическая дистрофия, прогрессирующая магическая недостаточность. Все — редкие, сложные, «безнадёжные» диагнозы. Все — с длительным анамнезом в «Эвридике». Все — с графиками магической активности, подозрительно напоминающими скачки от донорской подпитки.       — Сколько? — спросил Тео.       — Семь. Плюс Ксандр. Восемь. И это только те, кого я успел просмотреть. Могло быть больше.       Они замолчали. В тишине лаборатории гудели приборы, тикали часы на стене. Драко чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах, которые перевернули, но забыли засечь время.       — Мне нужно идти, — сказал он наконец. — Спеллман ждёт меня в девять. Я должен быть в клинике.       — Я пойду с тобой, — заявил Тео.       — Нет. Ты будешь здесь. На связи. Если что-то пойдёт не так — ты моя эвакуация. И мой архив. И мой… — он запнулся, подбирая слово.       — И твой запасной план, — закончил за него Тео. В его голосе снова появилась привычная насмешка, но глаза оставались серьёзными. — Ладно. Но если через три часа от тебя не будет вестей — у меня есть разрешение на использование непростительных. И да, на моей палочке есть такая хуйня… короче, типа автоочистка. Я не наслежу.       — Договорились, — Драко кивнул и направился к выходу, но у самой двери он обернулся и добавил: — Тео?       — Да?       — Спасибо. За… всё.       Тео улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась на его лице только в моменты абсолютной искренности.       — Не благодари. Ещё успеешь. А теперь иди. И будь осторожен. Твой герой, кажется, не умеет сидеть на месте, поэтому компенсируй.       — Это не мой Поттер!       — Конечно, — он ухмыльнулся немного грустно, но не злобно. — Беги, солнышко.       — Не называй меня так!       — Дракоценный тебе больше нравится?       — Пошёл ты, Тео.

***

      Он аппарировал к воротам «Эвридики» без пяти девять. Небо было серым, хмурым, накрапывал мелкий, противный дождь. Драко поднял воротник куртки и направился ко входу. На этот раз его не встречал ни Спеллман, ни кто-либо из персонала. Он просто прошёл через главные ворота (они, к его удивлению, оказались открыты), вошёл в главный корпус и направился к стационарному отделению.       Коридоры были пусты. Тишина стояла такая, что слышен был каждый его шаг, каждое дыхание. Драко чувствовал себя призраком, бредущим по склепу. Он знал, куда идти — к палате номер «7W».       Дверь была приоткрыта. Он постучал — тихо, на всякий случай — и вошёл. Спеллман сидел в кресле у кровати сына, такой же неподвижный, как и сам Ксандр. При виде Драко он медленно поднял голову. Его глаза были красными, опухшими — он плакал или не спал всю ночь. Или и то, и другое.       — Вы пришли, — сказал он. Голос был хриплым, безжизненным.       — Я обещал, — Драко подошёл ближе, остановился у изголовья кровати. Ксандр лежал всё так же — бледный, прозрачный, почти невесомый. Аппараты тихо гудели, серебряная сфера над его грудью медленно вращалась.       — Я договорился с администрацией, — продолжил Спеллман, не глядя на Драко. — Вам разрешено провести дополнительные исследования. Но только неинвазивные. И только в моём присутствии.       — Этого достаточно, — кивнул Драко. Он достал палочку, на мгновение замер, собираясь с мыслями, и начал.       Диагностика была долгой, кропотливой. Он проверил всё, до чего мог дотянуться — магические контуры, циркуляцию энергии, реакцию на внешние стимулы, связь с поддерживающими артефактами. Он сравнивал показатели с теми, что были в карточке, искал аномалии, нестыковки. И нашёл.       Связь между серебряной сферой и магическими контурами Ксандра была не просто поддерживающей. Она была… активной. Сфера не просто сохраняла его состояние — она управляла им. Она диктовала ритм, заставляя его магию пульсировать в такт с каким-то внешним сигналом. Сигналом, который, как подозревал Драко, поступал откуда-то извне. Из главного корпуса. Из той самой точки, куда, по словам Тео, стекалась энергия доноров.       Драко опустил палочку и медленно выпрямился. Спина затекла от долгого напряжения, пальцы, сжимавшие древко, онемели. Он посмотрел на Спеллмана — тот сидел в кресле, вцепившись в подлокотники с такой силой, что костяшки побелели. В его глазах, воспалённых и влажных, застыла смесь надежды и отчаяния. Драко знал это выражение. Он видел его у родителей неизлечимо больных детей, у вдов, отказывавшихся верить в смерть мужей, у матерей, чьи сыновья и дочери никогда не проснутся.       Но сейчас он смотрел не на скорбящего отца. Он смотрел на человека, который, возможно, сам создал этот кошмар. Или, по крайней мере, закрывал глаза на него, потому что правда была невыносимее любой лжи.       — Мистер Спеллман, — начал Драко, и его голос прозвучал ровно, безжалостно-спокойно — тем самым тоном, которым он сообщал родственникам о смерти пациента. — Нам нужно поговорить. Без протоколов и надежд на чудо.       Спеллман вздрогнул, словно от пощёчины. Его взгляд заметался по лицу Драко, выискивая — что? Сочувствие? Ложь? Оправдание? Да, ты все это получишь!       — Говорите, — выдавил он.       Драко подошёл к кровати Ксандра, провёл рукой над его грудью, не касаясь. Диагностические чары всё ещё висели в воздухе, окрашивая тело юноши в призрачные голубоватые тона. Вены — синие, артерии — красные, нервы — жёлтые. И магические каналы — тусклые, почти неразличимые, как высохшие русла рек в сезон засухи.       — Я изучал историю вашего сына. Все протоколы, все графики, все назначения, — Драко сделал паузу, собираясь с мыслями. — И у меня есть гипотеза. Она может показаться вам… неожиданной. Возможно, даже оскорбительной. Но я прошу вас выслушать до конца.       — Я слушаю, — Спеллман выпрямился, его плечи напряглись, как у зверя, готового к броску.       — Ваш сын никогда не был болен, — сказал Драко, и эти слова повисли в воздухе, как нож гильотины. — Не в том смысле, в котором вы привыкли думать. У него нет синдрома распада магического ядра. Нет дегенерации магических контуров. Нет прогрессирующей магической недостаточности. У него… другое.       Спеллман побледнел. Его губы шевельнулись, но он не издал ни звука.       — То, что у Ксандра, называется infantia magicae, — продолжил Драко, переходя на латынь, как делал всегда, когда хотел подчеркнуть серьёзность диагноза. — В переводе — «магическое младенчество». Это состояние, при котором магический потенциал ребёнка формируется с запозданием. В норме первые проявления магии у детей возникают в возрасте от трёх до семи лет — спонтанные, неконтролируемые всплески, levitatio объектов, coloris mutatio, иногда — небольшие трансфигурации. К одиннадцати годам, к моменту поступления в Хогвартс, магическое ядро, как правило, полностью сформировано, и ребёнок способен к контролируемому волшебству.       Он взмахнул палочкой, и над кроватью Ксандра появилась проекция — схематичное изображение магических каналов здорового ребёнка: яркие, переплетающиеся линии, пульсирующие золотистым светом.       — Это — норма, — сказал Драко. — А это — Ксандр.       Он наложил вторую проекцию поверх первой. Каналы были бледными, тонкими, кое-где — прерывистыми. Местами они напоминали не реки, а отдельные лужицы, не соединённые друг с другом.       — У вашего сына — задержка формирования магического ядра. Редкое, но не фатальное состояние. При правильном подходе — стимуляции, мягком магическом воздействии, терпеливом обучении — такие дети догоняют сверстников к подростковому возрасту. Не становятся гениями, но способны к полноценной магической жизни. Спеллман смотрел на проекции, и его лицо медленно, как при проявлении фотографии, искажалось — от непонимания к ужасу.       — Но врачи… они говорили… — прошептал он.       — Врачи, которых вы нанимали, — перебил Драко, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — видели то, что хотели видеть. Или то, что им было выгодно видеть. Синдром распада магического ядра — диагноз, который невозможно подтвердить объективно. Нет ни одного анализа, ни одного сканирования, которые бы дали стопроцентную уверенность. Это всегда — интерпретация. А интерпретацию можно продать. Особенно отчаявшемуся отцу.       — Вы… вы обвиняете меня в том, что я… — Спеллман вскочил, его лицо налилось кровью.       — Я ни в чём вас не обвиняю, — холодно сказал Драко. — Я констатирую медицинский факт. Ваш сын не болен. Он был слаб. Всего лишь слаб. А вы, вместо того чтобы принять это и помочь ему адаптироваться, предпочли верить тем, кто обещал вам чудо. Кто убедил вас, что Ксандра можно «вылечить», «подпитать», «восстановить». Но вы не можете восстановить то, что не было сломано. И вы не можете насильно сделать мага из того, чья магия просто ещё не созрела.       Он подошёл к одному из аппаратов — тому, что с серебряной сферой — и коснулся его палочкой.       — А это, — Драко повысил голос, чтобы перекрыть гул внезапно оживших сигналов, — это не лечение. Это — искусственная стимуляция. Грубая, агрессивная, рассчитанная не на формирование собственных каналов, а на их замену. Эта сфера не поддерживает магию Ксандра. Она её имитирует. Она создаёт иллюзию работы, заставляя его тело реагировать на внешние раздражители. Но это не его магия. Это — чужая. Донорская. Энергия, которую годами выкачивали из ничего не подозревающих людей и вливали в вашего сына, как в пустую ёмкость.       Он обернулся. Спеллман стоял, опираясь руками о спинку кресла, и мелко дрожал. Его лицо было пепельно-серым.       — Вы… вы хотите сказать, что я… я сам… — его голос сорвался.       — Я хочу сказать, что infantia magicae — это не приговор, — твёрдо произнёс Драко. — Это особенность развития. Как задержка речи или поздно прорезавшиеся зубы. Она не требует интенсивной терапии. Она требует времени, терпения и… принятия. Принятия того, что ваш сын, возможно, никогда не станет сильным магом. Что он, возможно, останется сквибом. Или почти сквибом. И что это — не конец света. Сквибы живут полноценной жизнью. Они работают, создают семьи, счастливы. Но вы… вы не захотели этого принимать.       — Я не… — Спеллман покачнулся и рухнул обратно в кресло. Его глаза были пустыми, как у человека, который только что узнал, что вся его жизнь — ложь. — Я не знал… Мне говорили… Они говорили, что он умирает…       — Потому что им было выгодно, чтобы вы в это верили, — жёстко сказал Драко. — Больной сын — это источник дохода. Безнадёжно больной сын — это бездонный колодец, в который можно бесконечно бросать галеоны. А сквиб — это просто неудачник. Никому не интересный, никому не нужный. Вы сами себя загнали в эту ловушку, мистер Спеллман. Вы сами выбрали чудо вместо правды.       Он замолчал, давая словам осесть. В палате стояла такая тишина, что было слышно, как гудит серебряная сфера, как капает в капельнице жидкость, как бьётся сердце Ксандра — слабое, но ровное.       — Что теперь? — наконец спросил Спеллман. Голос его был тихим, безжизненным.       — Теперь — правда, — сказал Драко. — Я напишу отчёт. Официальный, с рекомендациями. Первое — немедленно отключить все стимулирующие артефакты. Они не лечат, они калечат. Второе — перевести Ксандра на поддерживающую терапию, направленную на естественное формирование его собственных магических каналов. Это займёт годы. Возможно, десятилетия. Но это единственный способ дать ему шанс.       Он сделал паузу, подбирая слова.       — Третье — вы должны прекратить. Прекратить искать чудеса. Прекратить платить тем, кто обещает воскресить мёртвых. Ваш сын не мёртв. Он спит. И когда он проснётся — а он проснётся, когда его организм перестанет бороться с чуждой ему магией, — вы должны будете встретить его правдой. А не иллюзией, за которую заплачено жизнями других людей.       Спеллман поднял голову. В его глазах, пустых и мутных, вдруг вспыхнуло что-то — не надежда, и не ярость, жертвой которой должен был стать Малфой. А понимание и бездонное чувство вины.       — Других людей? — переспросил он. — Вы сказали — жизнями других людей.       — Энергия, которую вливали в вашего сына, бралась не из воздуха. Её отнимали у живых людей. У авроров, которые рисковали жизнью на работе и не замечали, как тают их силы. У спортсменов, которые списывали усталость на тренировки. У беременных женщин, которые носили под сердцем детей и вдруг обнаруживали, что их магия иссякает. У Гарри Поттера, который чуть не лишился ноги, потому что кто-то решил, что его жизненная сила — это ресурс, которым можно распоряжаться по своему усмотрению.       — Я не знал. Но… даже если бы знал, доктор, меня бы это не остановило на тот момент. И сейчас я прекращу это только потому, что не признаю пустую трату ресурсов, — он подошёл к кровати и посмотрел на Ксандра. Юноша лежал неподвижно, его лицо было спокойным, почти безмятежным. Драко вдруг подумал о том, что этот мальчик, возможно, никогда не проснётся. Не потому, что его болезнь неизлечима. А потому, что отец слишком долго выбирал ложь вместо правды. И теперь даже возвращение к реальности могло оказаться фатальным. Драко не верил в отцовское «я остановлю это». Он слишком долго жил внутри яйца. Такие птенцы разбивают головы в кровь, пытаясь пробить свою скорлупу, настолько она толстая…       — У меня есть пациентка, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Джинни Уизли. Она носила одну из рун фертильности. Думала, что это поможет ей забеременеть. Вместо этого она в коме, и я не знаю, выйдет ли она из неё. Её муж, Гарри Поттер, носил другую руну. Он хромает. Его брак, вероятно, разрушен. А Сэди Финч, которая просто хотела вернуться на работу, мертва. И её ребёнок, которого по документам никогда не существовало, исчез, оставив после себя только тератому и прочерк в графе «состояние плода». Это цена вашего чуда, мистер Спеллман. Три жизни. Две разрушенные семьи. И десятки, если не сотни людей, которые даже не подозревают, что их медленно убивают, чтобы ваш сын мог дышать.       Спеллман закрыл лицо руками. Его плечи затряслись — беззвучно, судорожно. Драко смотрел на него без жалости. Жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Не сейчас.       — Я помогу вашему сыну, — сказал он наконец, и его голос стал мягче. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы он проснулся и жил. Но вы должны помочь мне. Вы должны рассказать всё, что знаете о клинике, о врачах, о том, кто организовал эту сеть. И вы должны прекратить финансировать эту машину смерти. Иначе — клянусь — я лично прослежу, чтобы ваше имя оказалось в списке обвиняемых, когда это дело дойдёт до суда. А им уже заинтересована мисс Грейнджер.       Он замолчал. Спеллман поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах, наконец, появилось что-то живое. — Я расскажу, — слишком мягко для такого грозного человека прошептал мужчина, сжимая ладонь сына в руках. — Всё. Что знаю. Но… Мой ребёнок последнее, что имеет для меня хоть какую-то цену в этом мире. Вы обязаны поставить его на ноги.       — Я знаю, — сказал Драко. — Поэтому я пытаюсь, чёрт возьми, сделать хоть что-то, вместо того чтобы просто смотреть, как всё это рушится к чёртовой матери. Сегодня вечером я пришлю протокол отключения стимулирующих артефактов. Выполняйте в точности. И никому ни слова о нашем разговоре. Если кто-то узнает, что я знаю правду… вы потеряете не только сына, но и все свои деньги, свободы и имя. А может быть попадёте в Азкабан, ну это уже явно не мне решать.       Он вышел в коридор и быстро зашагал прочь, чувствуя, как дрожат его руки. В ушах всё ещё звенело от напряжения, в голове пульсировала боль. Он знал, что только что пересёк черту. Он не имел права говорить Спеллману всё это. Не имел права ставить диагноз, не имея полной картины. Не имел права обещать то, что не мог гарантировать.

И УЖ ТЕМ БОЛЕЕ НЕ ИМЕЛ БЛЯТЬ СУКА ПРАВА РАЗГОВАРИВАТЬ С ОДНИМ ИЗ САМЫХ ЖЕСТКИХ МАГОВ ПОДОБНЫМ ОБРАЗОМ БЛЯТЬ! МЕНЯ ТАКИМИ ТЕМПАМИ НАЙДУТ С ПРОЛОМЛЕННОЙ БАШКОЙ И ПОРВАННОЙ ЗАДНИЦЕЙ В ПОДВОРОТНЕ!

      Но он сделал это. Потому что кто-то должен был. Он вышел из стационарного корпуса и остановился на крыльце, вдыхая холодный, влажный воздух. Дождь усиливался, крупные капли барабанили по каменным ступеням, разбиваясь в брызги.       — Малфой.       Голос раздался слева. Драко резко обернулся. В трёх шагах от него, под широким козырьком, прислонившись к колонне, стоял Гарри Поттер. На нём была чёрная непромокаемая мантия, капюшон был откинут, волосы взлохмачены, очки запотели и по ним стекали редкие, совсем мелкие капли воды. Такого Гарри хотелось прижимать к груди и защищать от всего в мире. Очаровательный глупышка.       — Какого чёрта ты здесь делаешь? — прошипел Драко, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Я же просил…       — Ты просил не лезть в клинику, — перебил Гарри, отталкиваясь от колонны и подходя ближе. — Я и не лез. Мне назначили приём у реабилитолога.       — Это не смешно, Поттер.       — Я и не смеюсь, — голос Гарри был серьёзным, даже мрачным. — Я пришёл, потому что Гермиона сказала…       — Гермиона? — Драко почувствовал, как у него дёрнулся глаз. — и давно вы тесно сотрудничаете в этом вопросе?       — Малфой, ты не имеешь права рисковать своей задницей, не предупредив меня. Особенно после того, как я вытащил тебя из этого окна.       Он сделал ещё шаг, и теперь между ними было меньше метра. Драко видел каждую каплю дождя на его ресницах, каждую трещинку на стёклах очков, каждый шрам на его лице. И вдруг, неожиданно для самого себя, он почувствовал не раздражение, не страх, а что-то другое. Что-то, что он пытался похоронить так глубоко, что уже забыл, как оно выглядит. Облегчение.       — Ты идиот, — сказал он, и голос его предательски дрогнул. — Полный идиот. Ты мог бы просто написать. Или позвонить. Или послать сову.       — А ты бы ответил? — спросил Гарри.       Драко промолчал. Потому что они оба знали ответ.       — Я бы прочитал. Остановимся на этом, — выдохнул он наконец. — Ладно. Ты здесь. Что теперь?       — Теперь, — Гарри сунул палочку и камень в карманы и скрестил руки на груди, — ты рассказываешь мне всё. Не выжимку, не то, что считаешь нужным. А всё. От начала и до конца. А потом мы решаем, что делать дальше. Вместе.       — Вместе, — повторил Драко, и это слово прозвучало странно. Чуждо. Как заклинание на забытом языке. — Ты уверен, что хочешь этого? Вместе — это значит делить ответственность. И риск. И возможный Азкабан.       — Я уже делю с тобой Азкабан с тех пор, как ты вшил мне новый нерв, — усмехнулся Гарри. — Так что поздно отступать.       Они смотрели друг на друга под холодным, промозглым дождём, и Драко вдруг подумал, что это, наверное, и есть тот самый момент, когда нужно что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что нельзя откладывать.       Но он не сказал ничего. Потому что слова были слишком хрупкими для этой погоды. И потому что Гарри смотрел на него так, как будто уже всё понял. Или, по крайней мере, был готов попытаться понять. Или это были влажные фантазии моей внутренней четырнадцатилетки? Хах, нет, она сейчас умоляет Поттера прижать меня к стенке и искусать всю шею, пооставлять засосы и тому подобное.       — Пошли, — сказал Драко, отводя взгляд. — Здесь недалеко есть одно место. Там можно поговорить, не боясь, что нас подслушают.       Он сделал шаг вперёд, но Гарри не двинулся с места.       — Малфой.       — Что?       — Ты в порядке?       Вопрос прозвучал так неожиданно, так по-человечески, что Драко на секунду забыл, как дышать.       — Нет, — ответил он честно. — Не в порядке. Но это не важно.       — Это важно, — возразил Гарри. — Ты всегда говоришь, что важно для пациента. Но кто говорит, что важно для тебя?       Драко молчал. Дождь стучал по капюшону его куртки, по стеклянным дверям клиники, по каменным ступеням. Где-то далеко, за холмами, громыхнул гром.       — Для меня важно, чтобы ты не умер, — наконец сказал он. — И чтобы твоя жена вышла из комы. И чтобы тот, кто это устроил, сел в Азкабан на всю оставшуюся жизнь. А остальное… остальное не имеет значения. Меня сейчас интересует только моя репутация и моё доброе имя. Мне нужно его очистить.       — Имеет, — тихо сказал Гарри. — Все, что касается тебя должно иметь значение для тебя. Не только репутация, но и здоровье. Ментальное, физическое… не важно.       Он шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров. Драко чувствовал тепло его тела, запах дождя и озона, смешанный с чем-то знакомым — тем самым ароматом, который преследовал его в кошмарах и наяву. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как Гарри смотрит на него. Чтобы не чувствовать, как его сердце вырывается из груди. Чтобы не думать о том, что он, возможно, только что поставил крест на всей своей карьере, на своей репутации, на своей жизни — ради этого момента.       — Поттер, — прошептал он, не открывая глаз. — Пожалуйста. Не сейчас.       — А когда? — спросил Гарри. — Когда, Малфой? Когда всё это закончится? Когда Джинни проснётся? Когда мы посадим всех, кто это устроил? Когда ты перестанешь бояться?       — Я не боюсь, — солгал Драко.       — Врёшь, — так же тихо ответил Гарри. — Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя. А я… я устал ждать, пока ты перестанешь.       Он протянул руку и коснулся пальцами подбородка Драко, заставляя того поднять голову. Драко открыл глаза. Гарри смотрел на него в упор — без насмешки, без вызова, без привычной для авроров холодной решимости. Он смотрел так, как будто видел его впервые. Или, наоборот, как будто знал всегда.       — После того разговора я… понял одну вещь.       — Какую? — прошептал Драко.       — Что если бы ты упал… я бы никогда себе этого не простил. Не потому, что ты мой врач. И не потому, что ты нужен для расследования. А потому, что…       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Драко смотрел на Гарри и не верил. Не мог поверить. После всего — после школьной вражды, после войны, после холодных, формальных визитов в больницу, после унизительных, выматывающих операций, после каждой секунды, когда он заставлял себя думать «просто пациент», «просто пациент», «просто пациент» — после всего этого Гарри Поттер стоял перед ним под дождём и говорил, что он ему нужен.       — Ты… — начал Драко, но голос сорвался. Он прочистил горло, попытался снова.       — Ты мой друг.

Друг

      Слово упало между ними, тяжёлое и чужеродное, как камень в спокойную воду. Если бы оно было материальным и упало Драко на голову… буквально, то он готов поклясться, что оно бы пробило ему череп. Малфой смотрел в зелёные глаза, ожидая продолжения, ожидая чего-то, но Гарри молчал. Он просто стоял, втянув голову в плечи под холодным дождём, и смотрел с тем выражением, которое Драко не умел расшифровывать… и не хотел.

Друг

      В горле пересохло. Сердце, которое секунду назад готово было выпрыгнуть из груди, вдруг замерло, а потом рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту желудка. Драко почувствовал, как его лицо — то самое лицо, которое он годами учился контролировать, — медленно превращается в маску. Ничего личного. Только профессионализм. Только холодный расчёт.       Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Расстояние между ними снова стало безопасным, приемлемым, врачебным.       — Друг, — повторил Драко, и слово прозвучало не вопросом, а констатацией факта. Он кивнул, как будто принимая к сведению незначительную, но полезную информацию. — Нам подходит. Друзья так друзья.       Он повернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Шаг был ровным, спина прямой, руки в карманах куртки сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль была отрезвляющей. Она возвращала его в реальность, туда, где не было места надеждам, где были только факты, диагнозы и пугающие своей стерильностью коридоры больницы.       — Малфой! — окликнул его Гарри. — Драко, подожди!       Драко не обернулся. Он не мог. Потому что знал: если сейчас посмотрит в эти глаза — дурацкие, зелёные, с намокшими ресницами — то всё рухнет. Маска треснет, и наружу хлынет то, что он годами прятал за слоями самоконтроля. А этого нельзя было допустить. Не сейчас. Не здесь. Не после того, как Гарри назвал его другом.

Друг.

      Какое жалкое, какое ничтожное слово для всего, что он чувствовал.       Он почти бежал, когда завернул за угол клиники и скрылся из виду. Только тогда, в тени высоких кипарисов, растущих вдоль стены, он позволил себе остановиться. Прислонился к мокрому стволу, закрыл глаза и просто стоял, слушая, как дождь барабанит по капюшону, как ветер шумит в ветвях, как кровь пульсирует в висках.

Друг.

      — Идиот, — прошептал он в никуда. — Какой же ты идиот, Поттер. И какой идиот — я. Он достал палочку и, не открывая глаз, аппарировал.       Дома было тихо. Нарцисса, должно быть, снова в оранжерее — единственное место, где она чувствовала себя живой. Тео ещё не вернулся — или только ушёл, оставив после себя запах сандала и горького кофе. Драко прошёл в лабораторию, сел за стол и уставился на разложенные бумаги.       Графики. Имена. Даты. Диагнозы. Работа.       Работа была единственным, что имело смысл. Единственным, что не предавало. Единственным, что не называло его другом, когда он годами ждал совсем другого слова. Он взял перо и начал писать. Отчёт для Спеллмана. Протокол отключения стимулирующих артефактов. Рекомендации по поддерживающей терапии. Слова лились на пергамент ровным, чётким почерком, без помарок, без эмоций. Только факты. Только медицина. Только то, что он умел лучше всего.       Закончив, он отложил перо и потянулся за следующей папкой — историей болезни Ксандра Спеллмана. Он уже знал её почти наизусть, но перечитывал снова и снова, выискивая детали, которые упустил в прошлый раз. Не потому, что надеялся найти что-то новое. А потому, что работа успокаивала. Работа заполняла пустоту, которая разверзлась в груди после того, как Гарри Поттер назвал его другом.

Друг.

      Он с силой сжал перо, и оно треснуло, уколов острым краем палец.       — Ну и чёрт с тобой, — сказал он вслух. — Чёрт с тобой, Поттер.       Он достал из ящика стола маленький пузырёк с успокоительным зельем — сильным, почти запрещённым, тем самым, которое выписывал только в крайних случаях, когда пациент был на грани нервного срыва. Отпил половину, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло, как по телу разливается тяжёлое, вязкое спокойствие.       Мысли замедлились. Пульс выровнялся. Дрожь в руках утихла и появилась мысль, что он не имеет права осуждать Гарии за его чувства. За те, которых нет — в особенности.       Он снова взял перо — новое, из другого ящика — и продолжил работать. Список препаратов, которые вводили Ксандру. Сравнительный анализ с протоколами Джинни Уизли. Заметки о возможных точках входа в сеть — ту самую сеть, которую отследил Тео. Работа. Только работа.       Тео вернулся ближе к вечеру. Он вошёл в лабораторию тихо, без обычного театрального появления, и замер на пороге, окидывая Драко долгим, изучающим взглядом.       — Ты выглядишь как… говно, — сказал он без предисловий. — Хуже, чем вчера. Что случилось?       — Ничего, — ответил Драко, не поднимая головы. — Работал.       — Врёшь, — Тео подошёл ближе, сел на край стола, загородив собой свет. — Ты всегда врёшь, когда хочешь что-то скрыть. Что на этот раз? Поттер?       Драко замер. Перо застыло в дюйме от пергамента.       — Не твоё дело.       — Моё, — тихо сказал Тео. — Потому что ты сидишь в моей лаборатории, с моими артефактами, и делаешь вид, что не замечаешь меня уже полчаса. А я знаю тебя слишком хорошо, Драко. Я вижу, когда ты страдаешь. И я вижу, когда ты пытаешься это скрыть.       Драко медленно поднял голову. В карих глазах Тео не было привычной насмешки. Было что-то другое — тёплое, тяжёлое, почти невыносимое в своей искренности.       — Он назвал меня другом, — сказал Драко, и голос его прозвучал ровно, безжизненно. — Стоял под дождём, смотрел на меня своими глазищами и сказал, что я его друг. И всё. Ничего больше. Просто друг.       Тео молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ залегла едва заметная тень — не усмешка, а что-то более сложное, более горькое.       — А ты хотел услышать что-то другое, — сказал Теодор и совсем забыл, что вопросы задают с вопросительной интонацией… это было утверждение? Хах. Грубо.       — Неважно, что я хотел, — Драко отложил перо, откинулся на спинку стула. — Важно, что я услышал. И теперь я наконец-то могу поставить точку. По крайней мере, в своей голове. Он помолчал, собираясь с мыслями.       — У него есть Джинни. Она в коме, но она есть. И он хочет поступить правильно. Я уважаю это. Даже если это… — он запнулся, подбирая слово, — больно.       Тео смотрел на него долгим, пристальным взглядом. Потом медленно кивнул.       — Значит, точка, — повторил он. — И что теперь?       — Теперь — работа, — Драко указал на разложенные бумаги. — У нас есть сеть. Есть улики. Есть пациент, который может стать ключом. Есть Спеллман, который готов сотрудничать. И есть Грейнджер, которая, кажется, уже подключила свои ресурсы. Этого достаточно, чтобы начать.       — Начать — что? — Тео склонил голову набок, изучая его.       — Разрушить эту клинику, — просто ответил Драко. — Посадить всех, кто за этим стоит. Спасти тех, кого ещё можно спасти. И может быть… может быть, очистить своё имя. Настолько, насколько это вообще возможно для Малфоя.       Тео усмехнулся — коротко, беззвучно.       — Амбициозно.       — Реалистично, — поправил Драко. — Если мы всё правильно сделаем.       Он встал, подошёл к карте, которую Тео построил в шаре, и коснулся её пальцем.       — Вот здесь — главный узел. Я почти уверен. Вся энергия стекается сюда, в главный корпус. Не в стационар, не в реабилитацию, а именно сюда. В исследовательский центр.       — И что там? — спросил Тео.       — Не знаю, — Драко повернулся к нему. — Но Спеллман обещал рассказать всё, что знает. Завтра у меня с ним встреча. Я подготовлю вопросы.       Он замолчал, глядя на карту, на переплетения линий, на точки, обозначающие доноров — живых людей, которых медленно убивали, чтобы поддерживать жизнь горстки избранных.       — Тео, — сказал он, не оборачиваясь.       — М?       — Ты говорил… о ребёнке. О нашем ребёнке.       Тео замер. В лаборатории повисла такая тишина, что было слышно, как гудит шар, как тикают часы на стене.       — Говорил, — осторожно ответил Тео.       — Это всё ещё в силе? — Драко повернулся к нему. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но в глазах, в самой их глубине, тлело что-то — не надежда, нет. Расчёт. Холодный, выверенный расчёт стратега, который просчитывает ходы на несколько партий вперёд. Слюбится и стерпится?       Тео смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно подошёл, остановился в шаге, взял его лицо в ладони — грубо, почти больно — и заставил смотреть прямо в глаза.       — Ты уверен? — спросил он. — Ты говоришь… потому, что ты хочешь этого. Или просто хочешь как-то заглушить боль от того, что тебя опять отшили?       — Я хочу ребёнка, — твёрдо сказал Драко. — Я всегда хотел. С тобой или без тебя — неважно. Но с тобой… это проще. Ты знаешь. Ты понимаешь. Ты не будешь задавать лишних вопросов.       Тео усмехнулся — горько, с надрывом.       — Лишних вопросов, — повторил он. — Драко, ты просишь меня стать отцом твоего ребёнка. Не партнёром по бизнесу. Не соседом по комнате. Отцом. Это не «проще». Это, блядь, сложнее всего на свете.       — Я знаю, — Драко не отводил взгляда. — Поэтому и спрашиваю.       Они смотрели друг на друга — два циника, два одиночки, два человека, которые слишком хорошо знали цену словам и слишком боялись обещаний.       — Я подумаю, — наконец сказал Тео, отпуская его лицо. — И ты подумай. Не сегодня. Не завтра. Когда всё это закончится. Когда мы посадим этих ублюдков. Когда ты перестанешь смотреть на Поттера так, будто он — единственный источник света в твоей жизни. Тогда поговорим. Я не хочу, чтобы моя дочь узнала, что мы зачали её просто потому, что её отец хотел забыть зеленоглазого героя всея Англии, на которого дрочил ещё со школы.       Он развернулся и вышел из лаборатории, оставив Драко одного среди гула приборов и запаха сандала. Драко не спал всю ночь. Он работал — читал, анализировал, писал, сверял даты и имена. Под утро, когда за окном начало светать, он наконец отложил перо и просто сидел, глядя на свои руки — бледные, тонкие, с въевшимися в кожу чернилами и мелкими шрамами от скальпеля.       Он думал о Гарри. О том, как тот стоял под дождём, промокший, взъерошенный, с этими своими дурацкими очками. О том, как смотрел — так, будто хотел сказать что-то важное, но испугался. Испугался собственных слов. Или его реакции.

Друг.

      Какая жалкая попытка оправдаться. Никак по другому Драко не мог это назвать. Или… Драко просто хочет верить, что Гарри просто испугался и на самом деле он чувствует что-то кроме «дружбы».       Он думал о Джинни. О том, что она никогда не была ему соперницей — слишком разная у них была любовь к Гарри. Она любила героя, символ, победителя Тёмного Лорда. А он… он любил того, кто хромал после операции, кто ругался сквозь стиснутые зубы, когда Драко вшивал ему новый нерв. Того, кто называл его «Малфой» даже после того, как узнал, что Драко спас ему ногу. Того, кто был просто человеком — уставшим, сломленным, но всё ещё борющимся.       Малфой закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Тео — его тёплые карие глаза, его насмешливая улыбка, его руки, умелые и сильные, которые знали каждую клеточку его тела. Тео, который был рядом всегда — в самые тёмные, самые отчаянные моменты. Тео, который никогда не называл его другом. Потому что для Тео он был чем-то большим. Или, по крайней мере, Тео не боялся в этом признаться.

Я подумаю. И ты подумай.

      Драко открыл глаза и посмотрел на свои руки. Он представил, как эти руки держат ребёнка — маленького, тёплого, с тёмными волосами и карими глазами. Или светлыми, как у него. Неважно. Важно, что это будет его ребёнок. Часть его, которую никто не сможет отнять. Часть, которая не назовёт его другом, потому что для ребёнка он будет кем-то большим. Не отцом. никогда он не позволит своей малышке называть его «отец». Только папа, или папуля, или папочка, или… папи?       Он взял палочку и отправил сообщение Спеллману — короткое, деловое, без лишних эмоций. Потом Тео — такое же короткое, о встрече завтра утром.       И только потом, после долгой, мучительной паузы, он собирался отправить что-то Гарри, но… рука дрогнула. Слишком свежим и ярким было личико черноволосый девочки с такими же как у него, серыми глазами. И с родинками на тоненьких бледных плечах. После слов Теодора он был уверен, что у него родится девочка. Маленькая, возможно слегка кудрявая и вся такая беленькая и бледная, как будто в графе анализов напротив гемоглобина стоит однозначное число. Она будет обгорать на солнышке так же, как и он, улыбаться так сладко-коварно, как и Тео. И у неё никогда не будет ядовито-зелёных глаз.

***

      Встреча со Спеллманом состоялась на следующий день в маленькой кофейне на окраине Лондона — нейтральной территории, подальше от клиники, подальше от чужих глаз. Драко пришёл первым, занял столик в углу, заказал чёрный кофе и просто сидел, глядя в окно на серое, плачущее небо.       Он не спал эту ночь. Вернее, спал, но урывками — просыпался от каждого шороха, от каждого скрипа половиц в старом особняке. Тео не приходил. Не стучал в дверь, не приносил успокоительное зелье, не ложился рядом, чтобы согреть своим телом. Он оставил Драко одного — и это было хуже всего.       Теодор говорил: «Подумай». И Драко думал. Всю ночь. О Гарри, который назвал его другом. О Джинни, которая лежала в коме. О Тео и ребёнке. О Ксандре Спеллмане, который просрал четырнадцать лет спал, потому что отец не смог принять правду.       А теперь этот отец стоял на пороге кофейни, оглядываясь по сторонам с видом человека, который привык быть охотником, но вдруг понял, что сам попал в капкан. Спеллман был в тёмном пальто, с тростью — не для сокрытия хромоты, а для статуса, — и с таким выражением лица, будто собирался на похороны.       Собственные похороны, — подумал Драко, поднимаясь ему навстречу.       — Мистер Спеллман, — кивнул он. — Спасибо, что пришли.       — Доктор Малфой, — голос мужчины был ровным, но Драко заметил, как дрожит его рука, сжимающая трость. — Я не привык отчитываться перед… консультантами.       — А я не привык рисковать своей лицензией ради пациентов, чьи отцы не готовы слышать правду, — парировал Драко, жестом приглашая сесть. — Но мы оба здесь. Значит, нам есть что сказать друг другу.       Спеллман опустился на стул — медленно, тяжело, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Заказал виски, хотя было только одиннадцать утра. Драко не стал комментировать.       — Я выполнил ваши рекомендации, — начал Спеллман, когда официант принёс напиток.       — Отключил артефакты. Перевёл Ксандра на поддерживающую терапию. И… ничего не изменилось.       — Это не мгновенный процесс, — терпеливо объяснил Драко. — Его организм привыкал к чужеродной магии годами. Потребуется время, чтобы он начал вырабатывать свою собственную.       — Время, — горько усмехнулся Спеллман. — У меня нет времени, доктор. У меня есть только деньги. И они, как выяснилось, не могут купить всё…       Он замолчал, глядя в свой стакан. Драко ждал.       — Клиника «Эвридика», — наконец сказал Спеллман, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Вы спросили, кто за этим стоит. Я отвечу. Но сначала вы должны понять одну вещь.       Он поднял голову, и в его глазах, пустых и выцветших, вдруг вспыхнул огонь — не надежды, а предупреждения.       — Я не знал, куда идёт энергия. Мне сказали, что это… инновационная методика. Что магия добровольных доноров перераспределяется, усиливая собственные резервы пациента. Что это безопасно. Что это этично. Я поверил. Потому что хотел верить. Потому что любой отец на моём месте поверил бы.       — Я не сужу вас, — мягко сказал Драко. — Я просто хочу знать имена.       Спеллман сделал большой глоток виски, поморщился, поставил стакан.       — Профессор Септимус Эйгист. Глава исследовательского отдела. Он разработал протокол. Он же курирует всех «вечных» пациентов. Ему помогают доктор Вейланд — вы его не застали, он в отпуске, — и ещё несколько человек. Я не знаю всех имён. Но знаю, что у них есть покровители. Люди, которые финансируют эту… систему. В обмен на лечение своих близких.       — Имена, — повторил Драко, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.       — Список у меня в кабинете, — Спеллман достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист пергамента и положил на стол, придавив пальцем. — Здесь — те, кого я знаю. Но это не все. Система больше, чем кажется. Она опутывает всю Британию. Может быть, и не только Британию.       Драко взял лист, развернул. Имена — знакомые и не очень. Фамилии, которые он слышал на приёмах в Министерстве, на страницах «Ежедневного пророка», в разговорах отца. Люди с деньгами. Люди с властью. Люди, у которых умирали дети, родители, супруги — и которые были готовы заплатить любую цену, чтобы отсрочить неизбежное.       — Сколько? — спросил Драко, не поднимая глаз. — Сколько пациентов-реципиентов в клинике?       — Восемь, — ответил Спеллман. — Ксандр — один из них. Самый «прожорливый», как вы сказали. Но не единственный. Есть ещё трое в таком же состоянии. И четверо — в менее тяжёлом. Их… поддерживают. Готовят к выходу.       — К выходу?       — К возвращению к нормальной жизни, — Спеллман усмехнулся, и это была уродливая, горькая гримаса. — Им пересаживают магические ядра. Искусственно выращенные, на основе донорской энергии. Говорят, это даёт шанс. Но я не видел ни одного, кто действительно вернулся. Они просто… существуют. В палатах. Под капельницами. С этими проклятыми сферами над головами. Моему мальчику обещали два года интенсивной терапии. Это было лет восемь назад.       — Вы знаете, где находится исследовательский центр? — Драко смотрел на список, и каждое имя врезалось в память, как клеймо. Отпечатывались на внутренней стороне черепа и как под прессом оставались на извилинах. Или, как магическая татуировка.       — В главном корпусе. Подвал. Туда никого не пускают без специального разрешения. Даже меня, хотя я плачу им миллионы.       — А доктор Вейланд? Он имеет доступ?       — Он — один из ключевых сотрудников. Но он… — Спеллман замялся, — он странный. С ним что-то не так. Я чувствую это каждый раз, когда вижу его. Теперь я уверен, что он не врач, а просто… экспериментатор. Нацист. Как Менгеле.       Драко вспомнил пустой кабинет, тишину, идеально прибранный стол. И странное, гнетущее чувство, которое не покидало его всё время, пока он там находился.       — Спасибо, мистер Спеллман, — сказал он, убирая список во внутренний карман. — Я свяжусь с вами, когда будут новости.       — Доктор, — Спеллман поймал его за руку, когда Драко вставал. — Мой сын… вы уверены, что он проснётся?       Драко посмотрел в его глаза — красные, воспалённые, полные такой отчаянной, такой беспомощной мольбы, что у него сжалось сердце.       — Если понадобится, я готов спуститься за ним в ад и вытащить его оттуда. Считайте, что ваш мальчик стал моим магнум опусом — самым главным пациентом.       Он вышел из кофейни и остановился на крыльце, вдыхая холодный, влажный воздух. Дождь прекратился, но небо было низким, серым, набухшим от новых ливней. Драко достал палочку, чтобы аппарировать, и замер.       Гарри стоял в трёх шагах от него, прислонившись к фонарному столбу. На нём была та же чёрная мантия, что и вчера, волосы взлохмачены, очки сидят криво. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — и, возможно, так оно и было.       — Поттер, — холодно сказал Драко, пряча палочку. — Слежка — не лучший способ начать разговор.       — Я не следил, — Гарри оттолкнулся от столба и сделал шаг вперёд. — Я ждал. У твоего дома. Потом понял, что тебя там нет, и пошёл искать. Гермиона сказала, что у тебя встреча со Спеллманом.       — Гермиона слишком много говорит, — Драко сделал шаг назад, но упёрся спиной в дверь кофейни. В голове красная лампочка верещала: «откуда эта грязнокровка знает?!». Драко все ещё не привык, что проклятая Грейнджер занет всё. — Что тебе нужно?       — Поговорить.       — Мы уже говорили, — он попытался обойти Гарри, но тот преградил путь, положив руку на дверь рядом с его плечом — не грубо, но настойчиво.       — Драко, пожалуйста.       Имя. Не «Малфой», не «доктор». Просто «Драко». Произнесённое таким голосом — хриплым, усталым, почти умоляющим, — что у Драко перехватило дыхание.       — Что ты делаешь? — прошептал он, не глядя в глаза. — Зачем ты это делаешь?       — Потому что я испугался, — ответил Гарри, и его голос дрогнул. — Вчера. Я испугался. Я смотрел на тебя, и всё, что я мог выдавить из себя — это «друг». Потому что если бы я сказал правду… ты бы сбежал. Или ударил. Или…       — Или что? — Драко поднял голову, заставляя себя смотреть прямо в эти зелёные глаза — дурацкие, красивые, такие близкие. — Что бы я сделал, Поттер?       — Не знаю, — Гарри провёл свободной рукой по своим волосам, взлохматив их ещё сильнее. — Поэтому и испугался.       Он замолчал. Драко молчал тоже. Ветер трепал их одежду, гнал по асфальту сухие листья, бросал в лицо мелкие, колючие капли.       — Джинни в коме, — наконец сказал Гарри. — Она не знает, что я здесь. Не знает, что я… что я чувствую. И я не могу… я не имею права…       — Ты не имеешь права на что? — перебил Драко, и в его голосе прозвучала сталь. — На счастье? На жизнь? На то, чтобы хотеть чего-то для себя, а не для всей этой грёбаной страны?       — На тебя, — выдохнул Гарри. — Я не имею права на тебя. Пока она… пока всё это не закончится. Пока я не буду свободен. По-настоящему.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Драко смотрел на Гарри и не верил. Не мог поверить. После стольких лет — после «Пожирателя смерти», после «Малфоя», после «доктора», после ледяных, формальных отношений — после всего этого Гарри Поттер стоял перед ним и говорил, что хочет быть свободным. Ради него.       — Ты идиот, — прошептал Драко, и голос его сорвался. — Ты самый большой идиот, которого я когда-либо встречал.       — Я знаю, — Гарри сделал ещё шаг, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров. — Но это не меняет того, что я чувствую.       — А что ты чувствуешь? — Драко почти не двигал губами, боясь спугнуть этот хрупкий, невозможный момент. — Назови это. Скажи вслух. Иначе я не поверю.       Гарри смотрел на него долго, очень долго. В его глазах, за стёклами очков, плескалась буря — страх, надежда, отчаяние, нежность. Всё то, что Драко годами пытался разглядеть в каждом его взгляде, в каждом случайном прикосновении, в каждом хриплом «спасибо».       — Я хочу тебя, — сказал Гарри, и слова упали в тишину, как камни в спокойную воду. — Не как друга. Не как врача. Как… как человека, который нужен мне. Который всегда был нужен. С которым я чувствую себя… живым.       Драко закрыл глаза. Внутри всё дрожало — от напряжения, от неверия, от этой безумной, невозможной надежды, которую он так долго хоронил.       — Докажи, — прошептал он, не открывая глаз. — Словами я не верю.       Он не знал, что ожидал услышать. Опровержение? Оправдание? Ещё одну лживую, трусливую фразу о «дружбе»? Вместо этого он почувствовал на губах горячее, сбивчивое дыхание. А потом — поцелуй.       Он не был нежным. Скорее как отчаянные попытки самоубийцы вдохнуть хоть что-то. Но удавка плотно обхватила шею, а табуретка валялась где-то под столом. Гарри вжал его в дверь кофейни, вцепился пальцами в его куртку, прижался всем телом, будто боялся, что Драко исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Как последний вздох повешенного.       Драко не сопротивлялся. Не мог. Его руки сами поднялись, обхватили плечи Гарри, притянули ближе — настолько, что не осталось ни миллиметра между ними. Он чувствовал запах дождя и озона, вкус кофе и чего-то ещё — такого родного, такого долгожданного, что у него перехватило дыхание.       — Я не… — прошептал Гарри в его губы, — не умею… говорить красиво… но ты… ты мне нужен…       — Заткнись, — выдохнул Драко, и снова поцеловал его — сам, без приглашения, без разрешения. Просто потому, что больше не мог ждать.       Они целовались посреди серого, промозглого лондонского утра, прижавшись к двери кофейни, и Малфой очень хотел, чтобы наредкость пустая улица, по которой шныряли тупоголовые магглы наполнилась всеми журналюгами и авторами грязных статеек. Хотелось заорать на весь мир: ЭТО ГАРРИ ПОТТЕР! ОН МОЙ! СОСИТЕ, СУЧКИ!       Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Гарри упёрся лбом в лоб Драко, закрыл глаза.       — Прости, — прошептал он. — Я должен был сказать раньше. Но я трус.       — Я знаю, — Драко провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам — всё ещё не веря, что это реальность. — Я всегда знал.       — И всё равно ждал?       — И всё равно ждал, — эхом отозвался Драко. — Потому что я ещё больший идиот, чем ты.       Гарри усмехнулся — коротко, беззвучно — и снова поцеловал его. Медленнее, глубже, с каким-то новым, незнакомым оттенком — не отчаяния, а надежды.       — Я разберусь с Джинни, — сказал он, отстраняясь. — Когда она очнётся. Я всё ей объясню. Я не хочу… не хочу начинать что-то с тобой, пока я не свободен. Это было бы нечестно.       — А если она не очнётся? — спросил Драко, и в его голосе не было жестокости — только усталая правда.       — Очнётся, — твёрдо сказал Гарри. — Ты же её лечишь. Я верю в тебя.       — Ты всегда веришь в меня, — Драко покачал головой. — Это пугает.       — Это называется доверие, — Гарри убрал руку с его плеча, сделал шаг назад. — Мне пора. У меня встреча с Роном. Но… мы ещё увидимся?       — Увидимся, — Драко кивнул. — У нас расследование. Ты же мой напарник.       — Напарник, — Гарри улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он забывал, что он — герой, и просто был собой. — Мне нравится это слово. Он развернулся и пошёл прочь, но через несколько шагов обернулся.       — Драко?       — Что?       — Ты… ты сегодня придёшь домой? Не в особняк. Ко мне.       Драко замер. Сердце снова пропустило удар.       — Зачем? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Просто побыть рядом. Ну, в плане… вместе, — сказал Гарри. — Я не хочу быть один.       Драко смотрел на него — взъерошенного, усталого, с красными глазами от недосыпа, с мокрыми от дождя волосами — и понимал, что не может отказать. Казалось, что если бы он включил «Малфоя» и решил поиздеваться над брюнетом, то Волан-де-Морт бы вылез из своей могилы и лично огрел его круцио или авадой, в зависимости от того, насколько сильно тот будет разочарован.       — Хорошо, — сказал он. — Приду.       Гарри кивнул и растворился в серой утренней мгле, а Драко остался стоять у двери кофейни, чувствуя на губах вкус его поцелуя, а в груди — странное, пугающее, долгожданное тепло. Он не пошёл домой. Не аппарировал в лабораторию Тео, не написал отчёт Спеллману, не продолжил анализировать графики. Вместо этого он просто стоял, глядя в пустоту, и думал. Не о работе, не о Ксандре, не о Тео… нет, о Тео. Как раз таки о нём. Малфой достал палочку и отправил два сообщения.

«Сегодня меня не будет. Не ищи. Д.»

      И второе, для Гарри:

«Буду к восьми. Жди.»

      Палочка завибрировала. Гарри практически мгновенно прочитал сообщение и отправил ему картинку. Драко поморщился. Картинки, это конечно, мило и прикольно, но на их визуализацию уходит слишком много сил. Голова пульсировала. И ради чего? Ради улыбающегося хорька?! Поттер, тебе пиздец!