Тератома

      Палата в Святом Мунго была стерильно-белой, пахла дезинфекцией и почему-то ромашкой — медсёстры, должно быть, решили, что запах успокаивает пациентов. На Драко это не действовало. Ему хотелось выть от скуки и собственного бессилия, но он лежал смирно, потому что врачи сказали: «Вам нужен покой, мистер Малфой», а приборы, подключённые к его животу, пищали тревожно, если он слишком активно жестикулировал.       Всего пару часов назад ему объявили, что ребёнок вне опасности, магические показатели стабилизировались, и он может наконец-то перевести дух. Драко выдохнул — и тут же в палату ворвалась медсестра с целой тележкой пробирок.       — Ещё кровь? — простонал он, глядя на то, как ловко она перевязывает его вену жгутом. — Боже, я скоро в труп из секционного зала превращусь…       — Не волнуйтесь, мистер Малфой, — жизнерадостно ответила медсестра, вгоняя иглу в вену с той беспечностью, от которой у него самого, врача, сводило зубы. — Мы берём не так уж и много. Всего двенадцать пробирок.       — Двенадцать? — Драко приподнялся на локтях, но тут же упал обратно — закружилась голова. — Вы там лабораторию вторую решили открыть, которая будет чисто на мои анализы работать? Или интерна решили натаскать на моих анализах?       — Это стандартный пакет для беременных мужчин, — медсестра даже не поморщилась. — У нас редко такие пациенты, мистер Малфой. Вам стоит радоваться, что мы так тщательно вас проверяем.       — Радоваться, — буркнул он, отворачиваясь к стене. — Ага. Сейчас лопну от радости.       Медсестра закончила, промокнула ваткой место укола и упорхнула, оставив после себя запах духов. Драко лежал, смотрел на белую стену и считал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Мысли не шли — они стояли в пробке где-то на подступах к сознанию: Гарри уже всё знал. Он узнал от Грейнджер. Конечно, от неё. От кого же ещё?       Драко закрыл глаза, пытаясь представить, как это было. Грейнджер, наверное, позвонила по маггловскому телефону! И Гарри наверняка очень зол…       Малфой так глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил, как больничная койка просела под весом Поттера. И Драко понял, что кто-то появился рядом только, когда этот «кто-то» взял его за руку.       — Злишься? — сразу спросил колдомедик, понимая, что сам бы он ОЧЕНЬ злился, если бы узнал о своем ребёнке последним.       — На что? — спросил Гарри, и голос его прозвучал очень тихо и сипло. Он кашлянул, прочищая горло. — На то, что я, оказывается, стану папой и узнаю об этом не от будущей «мамы», а от злющей Гермионы. Да, злюсь. Но я устал злиться. И понимаю, что в этой ситуации это… наверное, даже оправданно.       — Оправданно, — эхом повторил Драко, глядя на их переплетённые пальцы. Свои — бледные, тонкие, с синими прожилками вен. Гарри — смуглые, сильные, с мелкими шрамами на костяшках. — Ты имеешь право злиться, Гарри. Я… я должен был сказать сам. Не через Грейнджер.       — А через кого? — в голосе Поттера послышалось что-то — не упрёк, не обида, а скорее усталая, вымученная ирония. — Через сову? Через патронуса? Или ты собирался написать мне письмо и приложить к нему снимок УЗИ с подписью «Сюрприз!»?       — Я не думал, — честно ответил Драко. — В тот момент я вообще не думал. Я просто… действовал. Сначала нужно было вытащить тебя. Потом — разобраться с клиникой. Потом — с матерью. Потом — с Грейнджер. А когда всё это кончилось… я уже лежал здесь. И ты…       — Что я? — Гарри повернулся к нему, и серые глаза встретились с зелёными. В них не было страха. Только любопытство. И ожидание.       — Ну ты валялся в отключке и не хотелось тебя вгонять в кому новыми новостями, понимаешь? — Гарри кивнул. Помолчал. Потом вдруг улыбнулся — криво, уголком губ, и в этой улыбке было что-то… кошачье? Или Драко просто показалось?       — Какой вы заботливый, доктор.       — Драко.       — Малфой? Или лучше Малфой-Поттер?       — Ты сначала разведись, — Драко отвернулся, чтобы Гарри не заметил, как у того покраснели щёки. Но Поттер увидел красные кончики ушей.       — Я в процессе. Ты кстати, тоже в процессе. Я знаю про суд.       — Гермиона?       — Да, — Драко насторожился. Слишком невинным был этот тон. — Она планирует проебать несколько очень важных бумажек, чтобы ты лишний раз не переживал и спокойно вынашивал её племянника или племянницу.       — Она всё рассказала? — переспросил он, чувствуя, как внутри закипает знакомая паника.       — Всё, — кивнул Гарри, и его улыбка стала шире. — Про крысу, которая сдохла. Про семь нелегальных операций, которые ты провёл после меня. И про то, как ты нарушил протоколы, чтобы спасти мне ногу. Я думал, ты сделал это эксклюзивно для меня… А ты, оказывается, серийный нарушитель, Малфой.       — Я… — начал Драко, но Гарри поднял руку, останавливая его.       — Не оправдывайся, — сказал он. — Я не осуждаю. Я просто… я ревную, Драко Люциус Малфой. Оказывается, я не особенный. Ты спасал всех подряд. А я думал…       — Ты — особенный. Первый, ради кого я рискнул своей жопой, — перебил Драко, и голос его сорвался на хрип.       — Мы идиоты, — Гарри наклонился, поцеловал его в лоб — сухими, горячими губами. — Два идиота. И ребёнок-идиот, который родится у двух идиотов. Идеальная семья.       — Не смей называть моего ребёнка идиотом, придурок, — колдомедик постарался сделать серьезное лицо, но глядя на чуть растерянного Гарри, не сдержал смешок. Следом заржал, а на смех это мало походило, Мерлин, если родится девочка, умоляю, пускай она не унаследует его смех, Гарри.       Они замолчали. В палате было тихо — только пищали приборы да где-то в коридоре разговаривали медсёстры. За окном смеркалось — небо из серого превращалось в сиреневое, с первыми робкими звёздами.       — Гарри, — позвал Драко.       — Ммм?       — А ты простил меня? За то, что не сказал?       — Нет, — честно ответил Гарри. — Я очень обижен. Ты обязан замолить вину передо мной!       — Малфои не умоляют.       — А Гермиону умолял!       — Не было такого!       Аврор сидел у Драко до самого отбоя. За окном зажглись первые фонари. В палате зажёгся ночник — мягкий, голубоватый свет, от которого тени на стенах стали длиннее, причудливее. Гарри сидел, прижавшись к Драко, чувствуя, как под его ладонью шевелится что-то маленькое и живое. Драко говорил, что герой сходит с ума и плод ещё не способен к шевелению, но Поттер упрямо стоял на своём.       И в это мгновение — в это тихое, хрупкое мгновение — он понял, что злость уходит. Не вся, не сразу, но уходит. Тает, как снег под апрельским солнцем. Оставляя после себя что-то новое. Что-то, чему он пока не знал названия.       — Драко, — прошептал он.       — Ммм?       — Я очень хочу, чтобы у нас всё получилось.       — Получится, — так же тихо ответил Драко. — Мы же Малфои. А Малфои не проигрывают.       — И Поттеры тоже, — добавил Гарри.       — Поттеры — тем более, — согласился Драко. — Особенно, один конкретный Поттер.       — Спи, — сказал Гарри, укутывая Драко одеялом. — Врачи сказали, тебе нужен покой.       — Врачи всегда что-то говорят, — проворчал Драко, но послушно закрыл глаза. — Я тоже много чего говорю.

***

      Зал суда Визенгамота был таким же, каким Гарри запомнил его много лет назад — высокие потолки, каменные стены, ряды алых мантий, сливающиеся в единое кровавое пятно. Только теперь он сидел не на скамье подсудимых, а на галерее для публики, сжимая руку Драко так сильно, что костяшки побелели.       Драко сидел рядом, прямой как струна, в безупречном чёрном костюме, который скрывал его исхудавшее тело и всё ещё не зажившие следы недавнего свидания с розами. Лицо его было непроницаемым — той самой маской, которую Гарри научился читать как открытую книгу. Спокойствие. Контроль. Страх, спрятанный так глубоко, что никто не увидит. Никто, кроме Гарри.       — Ты справишься, — прошепелявил Гарри, наклоняясь к уху мужа.       — Я знаю, — ответил Драко, не поворачивая головы.       В центре зала, на скамье подсудимых, сидела Нарцисса Малфой.       Она изменилась. Сильно. Волосы, когда-то белокурые, теперь были тусклыми и редкими, кое-где пробивалась седина. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Она смотрела прямо перед собой — не на судей, не на адвокатов, не на сына. В её взгляде было что-то отрешённое, как будто она видела не этот зал, а что-то другое. Что-то, чего никто не мог разглядеть. Гарри поморщился. Эта красивая, цветущая женщина буквально за две недели превратилась в старушку. Перед ним была женщина, которую война, страх и любовь к сыну превратили в нечто, чего она сама не выбирала.       — Встать, суд идёт! — раздался звучный голос судебного пристава.       Все поднялись. Члены Визенгамота в своих алых мантиях заняли места. В центре восседал главный судья — пожилой волшебник с длинной седой бородой и цепкими голубыми глазами. Артур Блэквуд — человек, которого, по слухам, невозможно было подкупить или запугать. Именно его Гермиона выбрала председательствовать на этом процессе.       — Прошу садиться, — Блэквуд обвёл зал взглядом. — Сегодня слушается дело № 47-13/Э. «Министерство магии против Нарциссы Элизабет Малфой». Обвинение: соучастие в организации незаконной системы перекачки магической энергии, приведшей к смерти аврора Сэди Финч, нанесению тяжкого вреда здоровью гражданки Джиневры Поттер-Уизли, а также десятков других потерпевших. Свою вину подсудимая не признаёт.       — Не признаёт? — прошептал Гарри, поворачиваясь к адвокату, сидевшему рядом с Нарциссой.       — Тактический ход, — так же тихо ответила Гермиона, которая сидела с другой стороны. — Если бы она признала вину, её бы отправили в Азкабан без права на обжалование.       — А сейчас?       — Сейчас будет доказательная база, показания свидетелей… и, надеюсь, смягчающие обстоятельства.       Гарри кивнул, снова сжимая руку Драко. Тот не ответил — смотрел прямо перед собой, но его пальцы легонько сжались в ответ.       — Слово обвинению, — объявил Блэквуд.       Поднялась молодая ведьма в тёмной мантии — прокурор, которую Гермиона лично выбрала из-за её безупречной репутации. Она говорила чётко, сухо, фактами — даты, имена, суммы переводов, протоколы допросов. Гарри слушал вполуха, потому что всё это он уже знал. Знакомое до боли слово «Эвридика». Имена профессора Септимуса Эйгиста, доктора Вейланда, доктора Элрика Вейна. Цифры. Деньги. Смерти.       Прокурор закончила. Повисла тишина.       — Слово защите, — Блэквуд кивнул адвокату Нарциссы — пожилому мужчине с умным, усталым лицом. Его звали Амедей Фаулер, и он был одним из лучших адвокатов по «сложным» делам.       — Ваша честь, — начал Фаулер, вставая. — Моя подзащитная не отрицает факт поставок чая в клинику «Эвридика» и переводов средств. Однако она отрицает, что действовала с прямым умыслом. Моя подзащитная… больна. Её психическое состояние на момент совершения преступления не позволяло ей в полной мере осознавать последствия своих действий.       — Больна, — повторил Блэквуд, его голос звенел в тишине зала. — Это не оправдание для убийств, мистер Фаулер.       — Это не оправдание, — согласился адвокат. — Это объяснение. Я прошу суд заслушать свидетельские показания — в том числе показания сына подсудимой, Драко Люциуса Малфоя, который является не только свидетелем, но и колдомедиком.       — Вызывается свидетель Драко Люциус Малфой, — объявил пристав.       Драко встал. Гарри в последний раз сжал его руку, почувствовал, как дрожат его пальцы, и отпустил.       Он шёл по проходу медленно, но ровно — ни сутулости, ни дрожи в коленях. Идеальная осанка — вторая натура его семьи. Чёрный костюм сидел как влитой. Его руки были спокойно сцеплены за спиной, взгляд устремлён вперёд — ни на мать, ни на судей, ни на адвокатов. Только прямой, пустой взгляд человека, который знает, куда идёт, и не ожидает от этого пути ничего хорошего.       Гарри задержал дыхание. Внутри всё сжалось в комок — не от страха за себя, а за Драко, который сейчас должен был говорить о своей матери. О той женщине, которая родила его. Которая спасла его во время войны, рискуя собственной жизнью. И которая, сама того не понимая, погубила столько других жизней.       — Свидетель, назовите своё полное имя, — голос судьи Блэквуда звучал ровно, почти участливо.       — Драко Люциус Малфой, — ответил он, заняв место для дачи показаний. Его голос не дрожал — ровный, как струна, холодный, как лёд, которым он когда-то колол сердца врагов. — Колдомедик, специализация — магическая реанимация и патологии беременности.       — Мистер Малфой, — прокурор поднялась, подходя ближе. — Вы подтверждаете, что ваша мать, Нарцисса Малфой, на протяжении нескольких лет поставляла в клинику «Эвридика» чай, содержащий магический катализатор, и переводила значительные суммы на счета клиники?       — Подтверждаю, — кивнул он, и каждое его слово падало в тишину зала, как камень в воду.       — Вы знали об этом?       — Нет. Не знал. Я узнал, когда начал собственное расследование — после поступления в больницу аврора Сэди Финч, моей пациентки.       — Как вы узнали?       — Моя мать… не скрывала свои поставки. Формально это была благотворительность. Она любила говорить, что помогает больным детям. Я не проверял. Потому что доверял.       Это слово — «доверял» — повисло в воздухе, и Гарри увидел, как дрогнули плечи Нарциссы. Впервые за всё время она повернула голову и посмотрела на сына. В её глазах — пустых, посеревших — мелькнуло что-то живое. Боль.       — Вы утверждаете, что ваша мать была невменяема? — спросил адвокат.       — Я утверждаю, что моя мать была больна, — поправил Драко, и в его голосе впервые проскользнула эмоция. — Я видел, как она менялась последние годы. После войны. После того, как отец… после всего. Она ушла в себя. В свои розы. Она перестала быть той женщиной, которую я знал в детстве. Но я повёл себя как плохой сын и не озаботился о психологическом состоянии матушки.       — Она продолжала жить в обществе. Выходила в свет. Общалась с людьми, — возразил прокурор.       — Да. Потому что её болезнь была не в том, что она не могла функционировать. А в том, что она перестала различать добро и зло. Для неё клиника была спасением. Возможно, она действительно верила, что помогает больным детям. Ей сказали, что доноры не страдают. Что их магия восстанавливается. Что ничего плохого не происходит. И она… она хотела верить.       — А правда? — спросил судья Блэквуд.       Драко сглотнул. Гарри видел, как напряглись его челюсти — он сдерживал себя, не давал эмоциям вырваться наружу.       — Правда? — повторил Драко. — Правда в том, что моя мать — не чудовище. Она — мать, которая почти потеряла своего единственного сына. Которая боролась за его жизнь так, как умела. Которая сделала неправильный выбор, потому что ей сказали, что это — единственный способ. И она… она не знала, что люди умрут.       — Вы оправдываете её? — спросил прокурор, и в её голосе зазвенела сталь.       Мужчина медленно покачал головой.       — Я не оправдываю. Смерть Сэди Финч — это трагедия. Страдания Джиневры Поттер-Уизли и десятков других людей — это преступление. И моя мать причастна к нему. Она поставляла катализатор. Она переводила деньги. Она знала, хотя бы на подсознательном уровне, что что-то не так. Но я считаю, что она не могла оценить последствие своих действий в связи с… её психологическим состоянием.       Судья смотрел на него долго, делал какие-то заметки на листке. Драко чувствовал на себя несколько десятков отвратительно скользких взглядов. Осуждающих. И каждый в этом зале, если бы была возможность, бросил бы в него камень. А матушку они бы разорвали на части…       — Ваша честь, — продолжил Драко, поворачиваясь к судье Блэквуду. — Я — врач. Я видел много смертей. Я видел много безумия. Но я никогда не видел, чтобы человек выбирал стать чудовищем просто так. Моя мать не выбирала. Её болезнь выбрала за неё. И я прошу суд — назначить независимую психиатрическую экспертизу. Не для того, чтобы её оправдать. А для того, чтобы понять — можно ли её вылечить. И стоит ли наказывать тюрьмой того, кто сам стал жертвой своего разума.       Судья Блэквуд смотрел на него долго. Молча. И Гарри показалось, что этот седой, суровый человек с цепкими глазами видит не просто свидетеля, а другого человека — того, кто прошёл через ад и остался жив. И, может быть, поэтому, когда он заговорил, в его голосе была не только суровость, но и усталость.       — Суд принимает просьбу свидетеля, — сказал он. — Назначается независимая психиатрическая экспертиза подсудимой. До получения её результатов, приговор не выносится.       Нарцисса вздрогнула. Её адвокат что-то зашептал ей на ухо, но она не слушала. Она смотрела на сына — на Драко, который стоял перед ней, бледный, прямой, с рукой на груди, где под пиджаком, должно быть, билось его сердце — такое же сломанное, как и её.       — Драко, — прошептала она, но никто не услышал, кроме, может быть, него самого.       А он услышал. Потому что его рука, сжатая в кулак, дрогнула. Потому что его глаза — серые, как у неё, — на секунду стали влажными. Потому что, несмотря на всё дерьмо, которое она сделала, она была его матерью. Он кивнул. Едва заметно. И вернулся на своё место.       Гарри обнял его — не спрашивая, не дожидаясь разрешения. Просто прижал к себе, чувствуя, как дрожит это сильное, уставшее тело.       — Ты молодец, — прошептал он. — Ты справился.       — Я не знаю, — так же тихо ответил Драко. — Я не знаю, правильно ли я поступил.       — Ты поступил честно, — сказал Гарри. — А это — всегда правильно.       Драко не ответил. Только опустил голову ему на плечо и закрыл глаза.       А в зале продолжалось заседание. Выступали другие свидетели — врачи, пациенты «Эвридики», следователи. Говорили о рунах, о системе перекачки энергии, о десятках исковерканных жизней. И о том, что клиника, возможно, никогда бы не закрылась, если бы Драко Малфой не начал своё расследование.       — Слово для последнего заявления предоставляется подсудимой, — объявил судья Блэквуд.       Нарцисса медленно поднялась. Она была такой хрупкой в своей серой мантии — не той, ледяной королевой, которая когда-то замораживала взглядом. А просто старой, усталой женщиной, которая потеряла всё.       — Я не буду просить прощения, — сказала она, и её голос — тихий, слабый — разнёсся по залу, потому что все затаили дыхание. — Потому что прощение нужно заслужить. А я его не заслужила. Я сделала то, что сделала. Я верила, что спасаю сына. Я не знала, что убиваю других. Но это не оправдание. Это… это моя вина.       Она замолчала. Посмотрела на Драко — и в её глазах, в этих пустых, серых глазах, вдруг блеснули слёзы.       — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она. — Я всегда любила. И я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить. Не сейчас. Не завтра. Но… надеюсь сможешь…       Она замолчала и села.       Зал взорвался шёпотом. Судья Блэквуд ударил молоточком, призывая к тишине.       — Суд удаляется на вынесение приговора, — объявил он.       Час ожидания показался Гарри вечностью. Драко молчал, сжимая его руку и глядя в одну точку на стене. Гермиона что-то писала в блокноте, время от времени бросая на них короткие, тревожные взгляды. В зале было душно, пахло старым деревом и пылью, и Гарри казалось, что он задыхается.       Наконец, двери открылись. Судьи вернулись на свои места. Блэквуд встал, и все поднялись.       — По делу № 47-13/Э, «Министерство магии против Нарциссы Элизабет Малфой», — его голос звучал ровно, без эмоций. — Суд, заслушав показания свидетелей, ознакомившись с доказательной базой и заключением независимой психиатрической экспертизы, признаёт подсудимую виновной в совершении преступлений, предусмотренных статьями…       Он перечислял статьи. Их было много. Гарри не запоминал. Гарри смотрел на Драко, который стоял, вцепившись в спинку стула так, что побелели костяшки.       — …учитывая смягчающие обстоятельства, а именно — невменяемость подсудимой на момент совершения преступления, а также активное содействие следствию и раскаяние, — Блэквуд сделал паузу, и Гарри показалось, что время остановилось. — Суд приговаривает Нарциссу Элизабет Малфой к принудительному лечению в психиатрической клинике Министерства магии без права выхода под надзором до особого распоряжения. Срок лечения — не менее пяти лет с последующим ежегодным переосвидетельствованием.       Тишина.       А потом Нарцисса заплакала — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Её адвокат что-то говорил, но она не слушала. Она плакала, и в этих слезах была не радость от того, что она избежала Азкабана, а горе. Горе от того, что она стала тем, кем стала. И от того, что её сын, наверное, никогда не сможет на неё смотреть.       — Драко, — прошептал Гарри. — Всё кончено.       — Всё кончено, — повторил Драко, не отрывая взгляда от матери. — Мама.       Нарцисса подняла голову. Их взгляды встретились и Драко почувствовал, как слёзы душат. Но он не заплачет.       — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос дрогнул.       — Я знаю, — ответила она, и улыбнулась — впервые за многие годы. — Я тоже тебя люблю.       Судья объявил заседание закрытым. Драко развернулся и пошёл к выходу. Гарри догнал его, взял за руку — холодную, дрожащую.       — Ты как?       — Не знаю, — честно ответил он. — Я… я не знаю, что чувствую.       — Это нормально, — сказал Гарри. — Пройдёт.       — Пройдёт, — согласился он и вдруг остановился. — Гарри.       — Да?       — Спасибо. За то, что остался.       — Я всегда буду рядом, — ответил Гарри. — Всегда.

***

Полгода спустя.

      Гарри Поттер сидел на краю кровати в их с Драко спальне и смотрел, как его муж — его муж, чёрт возьми, он всё ещё не мог привыкнуть к этому слову — спит, свернувшись калачиком, подтянув колени к животу, который уже невозможно было скрыть даже под самой свободной одеждой.       Он выглядел… по-другому. Не таким, каким Гарри привык его видеть — вечно напряжённым, собранным, готовым в любой момент сорваться с места и побежать на очередной вызов. Сейчас Драко был расслабленным, беззащитным, почти детским в своей безмятежности. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы — длинные, светлые — отбрасывали крошечные тени на бледные щёки. И живот. Круглый, твёрдый, с едва заметными полосками — не то растяжками, не то магическими метками, которые оставляют ритуалы поддержки беременности.       Шесть месяцев. А обида все ещё теплилась.       В больницу его не пустили. Медики сказали, что Драко спит, что ему нужен покой, что его состояние стабильное, но тяжёлое, и что он, Гарри Поттер, может идти домой и ждать, пока пациента не переведут в обычную палату. Пока не поступил звонок из Министерства. Оказалось, что пациент вовсе и не спит! Какое чудо! И состояние не тяжелое!       Судебное разбирательство по делу Нарциссы Малфой закончилось. Официально она была чуть ли не единственной обвиняемой и получила относительно мягкий срок. Признана невменяемой. В настоящее время находится в психиатрической клинике на принудительном лечении. Наказание в виде лишения свободы под вопросом до момента выписки. На самом деле это лечение — отсрочка. Отсрочка, чтобы мы с Гермионой придумали как отмазать мою тещеньку от тюрьмы. Она не выглядела совсем уж сумасшедшей.       Профессор Септимус Эйгист — глава исследовательского отдела «Эвридики». Разработал протоколы «лечения» с использованием рун и системы перекачки магической энергии от доноров к реципиентам. Курировал всех «вечных» пациентов клиники. На данный момент находится в розыске. Но Нарцисса активно содействует следствию и «намекает» на его примерное местоположение.       Доктор Вейланд — заведующий отделением (травматология и реаниматология). Ключевой сотрудник, имеющий доступ к исследовательскому центру в подвале главного корпуса. На момент обыска находился в отпуске, после чего исчез. По неофициальным данным, объявлен в розыск.       Доктор Элрик Вейн — бывший штатный целитель Святого Мунго, уволен в 2004 году по статье «нарушение врачебной этики». Фигурировал в деле о контрабанде пятилетней давности как консультант. Предположительно, работал в «Эвридике» на разных этапах её существования. Найден мёртвым в собственном доме. Гарри лично выезжал на его задержание. Он нашёл его гниющий труп, который обгладывал огромный черный кот по кличке Гиппо.       Дело Сэди повисло мёртвым грузом. Патологоанатома, проводившего вскрытие отстранили от дела. Провели сравнение данных обследований — ребёнок был. В результате действия руны (спасибо доктору Малфою и его опытах на крысах), было доказано, что то, что ошибочно приняли за опухоль всё это время было деформированным эмбрионом.       Эвридика прекратила своё существование. Имена всех «клиентов» переданы в Министерство, некоторые обнародованы, другие проходят под грифом «совершенно секретно». Их опрашивают, каждый их шаг контролируется миллионом глаз. И в том числе глазами Гарри Поттера.       Гарри хотел бы не думать о работе. Правда. Но в последнее время эта проклятая работа слишком многое забирает. Поттер до сих пор винит себя за то, что пропустил первые шевеления их малыша. Драко знал пол. Но не говорил. Вернее, он говорил, но если сегодня пиналась Шарлотта, то завтра он будет жаловаться на то, что Чарльз слишком неспокойный. И Гарри позволял Малфою-Поттеру этот небольшой беременный каприз.       — Ты чего не спишь? — сонно поинтересовался Драко, привставая на локтях.       — Любуюсь на своё спящее сокровище. Вы, мистер Малфой, только что лишили меня чудной картины.       — Мистер Поттер сейчас пойдёт спать на диван, — Драко потянулся и широко зевнул. — Пинается, мелкая вертихвостка.       — Все-таки дочка? Так трудно было сказать раньше?       Драко замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на него с выражением кота, который только что сожрал канарейку и теперь делал вид, что так и было.       — Или мальчик, — поправил он себя, но в его серых глазах плясали чёртики.       — Драко, — Гарри подавился воздухом. — Ты уже проболтался. Просто хочешь меня позлить.       — Да, — Драко положил руку на живот, поглаживая его круговыми движениями. — Я просто… проверял твою наблюдательность. Ты провалил экзамен, Поттер. Пересдача через шестнадцать недель.       — Ты невыносим, — выдохнул Гарри, но улыбнулся — сам не заметил как.       — Знаю, — Драко усмехнулся и снова перевернулся — на спину. — Подай мне подушку. Ещё одну. И ту, зелёную, вон там, на кресле. Нет, не ту, ту, которая помягче.       Гарри покорно подал все три подушки, помог Драко устроиться поудобнее и сам лёг рядом, положив голову ему на плечо.       — Ну ты же знаешь, почему ты меня мучаешь? — спросил он, глядя в потолок. — Я сгораю от любопытства!       — Мне весело за тобой наблюдать, — честно ответил Драко, запуская пальцы в его волосы. — И ещё интереснее выслушивать твои списки «ста лучших имён для ребёнка». Ты, кстати, на Эдварде остановился или уже передумал?       — Передумал, — буркнул Гарри. — Ты сказал, что Эдвард — имя для дворецкого, а не для сына великого Малфоя.       — И был прав, — самодовольно кивнул Драко. — Так что там у тебя в списке теперь? Альбус? Северус? Мерлин?       — Ты издеваешься.       — Немного, — согласился Драко. — Какие имена нравятся тебе? Обещаю, что не буду издеваться. Ну, только чуть-чуть.       Гарри замолчал. Думал долго, чувствуя, как под щекой бьётся пульс Драко — ровный, спокойный, чуть быстрее обычного из-за беременности.       — Лили, — наконец сказал он. — Мне всегда нравилось это имя. Но я думал, ты будешь против. Потому что… ну, ты знаешь.       — Потому что я — Драко Малфой, и меня бесит всё, что напоминает о твоём героическом прошлом? — Драко усмехнулся. — Гарри, я перестал быть тем идиотом где-то после третьего курса. Просто не подавал вида. Лили — красивое имя. И твоя мать заслужила, чтобы её внучка носила его.       — Внучка? — Гарри приподнял голову.       — Не дави на меня, — Драко фыркнул, но в его глазах снова зажглись озорные искры. — Скажем так… у меня есть сильное подозрение, что нам понадобится и женское, и мужское имя. Так что не расслабляйся, Поттер.       — Ты знаешь пол. И ты… ты не говоришь мне только потому, что тебе весело? — Драко кивнул. — Я тебя ненавижу.       — Неправда, — Драко поцеловал его в макушку. — Ты меня обожаешь. Иначе не терпел бы всё это.       — Обожаю, — согласился Гарри, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он научился узнавать за эти месяцы. — Ладно. Значит, Лили. Лили… что? Нарцисса?       — Нарцисса, — Драко произнёс имя матери тихо, с какой-то странной интонацией — не гордой, не вымученной, а скорее… усталой. — Она… она хотела внучку. И она не сможет её увидеть, но малышка будет носить её имя…       — Лили Нарцисса Поттер-Малфой, — повторил Гарри, пробуя на вкус. — Красиво.       — Мне нравится Лили, — кивнул Драко. — Но… А что ты думаешь о Шарлотте?       — Что? — Гарри приподнял бровь.       — Да, в честь Тео. Теодор Чарльз Нотт. Чарльз — Чарли — Шарли — Шарлотта. Не напрямую. А так…       — Косвенно? — Гарри усмехнулся. — Ты серьёзно изучал как сокращаются имена?       — Знал. Я вообще очень умный, — огрызнулся Драко. — И если ты сейчас начнёшь ревновать, я придушу тебя подушкой.       — Я очень ревнивый, Драко, — сказал Гарри, и в голосе его, несмотря на шутливый тон, прозвучала та самая, знакомая нота. — Ты же знаешь.       — Знаю, — Драко повернулся к нему, погладил по щеке. — Ты ревнуешь к имени?       — Да, — честно ответил Гарри.       — Глупый, — Драко поцеловал его в уголок губ. — Я выбрал тебя. Не его. Имя — это просто… способ сказать спасибо. За всё. За то, что не дал мне умереть. За то, что был рядом и много раз выручал мою задницу из… задницы.       — Лили Шарлотта Поттер-Малфой, — произнёс он, чувствуя, как слова складываются в музыку. — Не слишком вычурно?       — Для Малфоя — нет, — качнул головой Драко. — Для Поттера — возможно. Но наша дочь — не просто Поттер. Она — Поттер-Малфой. Она имеет право на вычурность.       — Она имеет право на всё, — согласился Гарри. — Потому что у неё будет лучшая мама и лучший папа.       — Я буду папой, — поправил Драко. — А ты — тоже папой. У нас не будет мамы. У нас будет два папы. И один очень раздражающий дедушка.       — Люциус? — уточнил Гарри.       — Тео, — усмехнулся Драко. — Люциус будет редко появляться. Он, знаешь ли, теперь противник семейных сборищ. Говорит, что устал от всех нас.       — А… причем тут Нотт?       — Тео будет крёстным, — твёрдо сказал Драко. — Я уже решил. И если ты против…       — Я не против, — перебил Гарри и сам удивился тому, что сказал. — Я удивлен, что ты решил крестить ребёнка.       — Мы оба крещенные, Гарри. Почему мне лишать мою крошку доброго дяди Нотта, который будет покупать самых больших плюшевых мишек?       Они помолчали. Гарри снова прижался щекой к его плечу, слушая, как внутри — там, где росла их дочь — что-то тихо щёлкает и переливается.       — А если мальчик? — спросил Гарри. — Ты так уверяешь меня, что будет девочка, но если…       — Джеймс, — сказал Драко, не задумываясь. — Твой отец заслужил, чтобы его имя продолжилось.       — Джеймс? — удивился Гарри.       — Джеймс Сириус Поттер-Малфой, — продолжил Драко. — Только, я бы заменил Сириуса.       — В честь Теодора?       — Я хочу назвать в честь него дочку, — кивнул Драко. — Но если мальчик… Джеймс Теодор? Звучит слабовато. Джеймс Чарльз? Слишком по-маггловски. Джеймс Люциус? Твой отец и мой — в одном флаконе? Твой в гробу перевернётся, а мой туда ляжет и потом перевернётся.       — Джеймс Альбус? — предложил Гарри.       — Дамблдор? — Драко скривился. — Нет. Только не он. Я уважаю этого старика, но называть в его честь сына… извини, не ко мне.       — А что тогда?       — Джеймс Северус? — Драко посмотрел на него, и в глазах его была такая серьёзность, что Гарри замер.       — Снейп? — переспросил он, не веря своим ушам.       — Думаю, он заслужил, чтобы его имя помнили. Он был лучшим крёстным, великолепным зельеваром и преподавателем. И он мне просто дорог. Он хороший человек.       — Ты сейчас говоришь серьезно?       — Нет, — усмехнулся Драко. — Я думаю, что Северус Снейп был мрачным ублюдком с нездоровой одержимостью. Но он был храбрым мрачным ублюдком. И я правда любил его. Он был классной нянькой.       — Джеймс Северус Поттер-Малфой, — проговорил Гарри. — Длинно.       — Зато величаво и красиво. Я, между прочим, не урод. И если мальчик пойдёт в меня, то имя должно соответствовать внешности.       — А если будет моей копией?       — Тогда ему придётся отращивать чёлку, — серьёзно сказал Драко. — И носить очки. Чтобы не цепляться за свою нескончаемую храбрость!       — Ты ужасен, — сказал Гарри, но улыбнулся.       — Я такой, какой есть, — ответил Драко. — И ты меня выбрал. Так что не жалуйся.       Они замолчали. Гарри слушал, как дышит Драко — ровно, спокойно, как изредка пинается в животе маленькая ножка — сильная, нетерпеливая, вся в папу. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не геройство, не слава, не подвиги. А это. Тихий вечер. Рядом любимый человек. Под сердцем — новая жизнь. И впереди — будущее.       — Знаешь, — сказал он.       — Ммм?       — Я хочу, чтобы это был мальчик.       — Потому что я придумал отличное имя, — усмехнулся Драко.       — Потому что я боюсь воспитывать девочку, — честно признался Гарри. — Я не знаю, как обращаться с девочками. Я вырос без матери, без сестёр, без… без примера. Что, если я сделаю что-то не так?       — Ты сделаешь что-то не так, — успокоил его Драко. — Все отцы делают что-то не так. Главное, чтобы она знала, что ты её любишь. Остальное приложится.       — А ты знал, как любить? — спросил Гарри. — Ты же вырос с Нарциссой…       — Я вырос с Нарциссой, которая любила меня больше жизни, — тихо сказал Драко. — И которая сошла с ума от этой любви.       — Мы не будем так, — уверенно сказал Гарри.       — Мы постараемся, — поправил Драко.       И снова замолчали. И снова — только дождь за окном, только тихое дыхание, только маленькая жизнь, которая уже была с ними, даже не родившись.       — А что, если близнецы? — вдруг спросил Гарри.       — Не пугай меня, — простонал Драко. — Я одного вынашиваю с трудом. Двоих я не переживу.       — Ты сильный, — сказал Гарри, целуя его в плечо. — Ты всё переживёшь.       — Ты так говоришь, потому что тебе не придётся рожать, — проворчал Драко, но в голосе его слышалась улыбка.       — Я буду рядом, — пообещал Гарри.       — Ты будешь в обмороке, — поправил Драко. Гарри цокнул языком и отвернулся от мужа. Но уже через полчаса блондин спал на авроре, как ящерица на большом и теплом камне.

***

      Гарри Поттер стоял перед дверью палаты уже пять минут. Или пять часов. Или пять лет. Он потерял счёт времени в тот самый момент, когда услышал первый крик — тонкий, требовательный, такой громкий, что, казалось, стены Святого Мунго дрогнули.       «Девочка», — сказала медсестра, высовываясь из палаты. — «Здоровая. Крикливая. Вся в папу».       Гарри хотел спросить, в какого — в светлого или в тёмного? Но не успел, потому что ноги подкосились, и мир вокруг стал мягким, ватным, а потом — чёрным. Он очнулся на полу. Рядом стояла Панси и поливала его водой из пластикового стаканчика.       — Я в порядке, — сказал Гарри, садясь.       — Ты в обмороке, Поттер, — поправила Панси. — Это синкопальное состояние такое.       — Где Драко?       — Немного занят, щупает свою Лили, — Гарри вскочил — и чуть не упал снова. Панси подхватила его под локоть, удержала. — Посиди, герой. Дай крови к голове вернуться.       — Я должен быть рядом, — прохрипел Гарри.       — Ты должен дышать, — парировала Панси. — И успокоится. Драко тебя убьёт, если узнает, что ты грохнулся в обморок, как девица из бульварного романа.       — Он и так меня убьёт, — выдохнул Гарри. — Я обещал, что не упаду.       — Ты всегда плохо держал обещания, — усмехнулась Панси. — Пойдём, герой. Пора знакомиться с дочкой.       И вот теперь он стоял перед дверью, сжимая в руке букет — дурацкие, разноцветные герберы, которые купил в ларечке в вестибюле, потому что цветочный магазин в двух кварталах от больнице закрылся час назад. Герберы кричали всеми цветами радуги, и Гарри чувствовал себя идиотом. Какой нормальный человек дарит новорождённому ребёнку герберы? И её отцу? Герберы?       — Входи уже, — раздался из-за двери голос Драко. Хриплый, усталый, но такой… родной. — Я слышу, как ты сопишь.       Палата была залита мягким, вечерним светом. За окном розовело небо — Лондон провожал ещё один день. У стены стояла кровать, на которой лежал Драко. Бледный, мокрый, с кругами под глазами, с растрёпанными волосами и этой… этой улыбкой. Такой Гарри не видел его никогда. Не язвительной, не насмешливой, не вымученной, а настоящей, спокойной, счастливой.       А на его груди спало маленькое, крошечное существо. Красное, сморщенное, с тёмным пушком на голове и кулачками, сжатыми у подбородка.       — Ну, Поттер, — тихо сказал Драко. — Иди сюда. Знакомься.       Гарри сделал шаг. Второй. Третий. Ноги стали ватными снова, но он заставил себя идти. Подошёл к кровати, опустился на край. Герберы выпали из рук — он даже не заметил.       — Она… — голос его сел. — Она…       — Красивая, — закончил за него Драко. — Как я.       — Она маленькая, — выдохнул Гарри.       — Они все маленькие, Поттер, — вздохнул Драко. — Ты вообще книжки читал? Или только списки имён составлял?       Гарри не ответил. Он смотрел. Не мог отвести взгляд от этого крошечного лица, от этих припухших век, от этого крошечного носика, который был точной копией его собственного — кривоватого, чуть вздёрнутого, унаследованного от Поттеров.       — У неё твой нос, — хрипло сказал он. — И мои глаза. Я требую свои глаза! Хоть что-то от меня должно перепасть!       — Ты не можешь требовать цвет глаз, — Гарри поднял взгляд на мужа. — Это генетика.       — Малфои могут всё всё, — Драко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли привычной колкости.       Он чуть приподнял девочку, и Гарри, наконец, смог рассмотреть её всю. Маленькую, тёплую, живую. Она пахла молоком и чем-то ещё — тем самым, особенным, запахом новой жизни, который невозможно описать словами.       — Можно… — начал Гарри и запнулся.       — Бери, — Драко осторожно переложил ребёнка ему на руки. — Только голову поддерживай. И не урони.       — Я не уроню, — прошептал Гарри, чувствуя, как слёзы жгут глаза.       Она была лёгкой. Невесомой. Как перышко. И в то же время — тяжёлой. Тяжелее всего на свете, потому что в этих крошечных руках, в этом крошечном теле была целая жизнь. Их жизнь. Их будущее.       — Привет, Шарлотта, — выдохнул Гарри, глядя на сжатые кулачки. — Привет, малышка. Я — твой папа.       Девочка шевельнулась. Открыла глаза — на секунду, едва-едва, и Гарри увидел серые, совсем как у Драко.       — Правда серые, — прошептал Гарри.       — Это нормально для детей. Потом потемнеть могут, — Гарри рассмеялся — и всхлипнул. Слёзы всё-таки потекли, горячие и солёные, капая на одеяло, в котором была укутана Лили. — Ты плачешь, Поттер.       — Я не плачу, — шмыгнул носом Гарри. — У меня… аллергия.       — На счастье?       — На тебя.       — Врёшь, — улыбнулся Драко.       — Вру, — согласился Гарри. — Но я имею право. У меня только что родилась дочь.       — У нас, — поправил Драко. — У нас родилась дочь. И если ты сейчас уронишь её от переизбытка чувств, я клянусь Мерлином, я…       — Не уроню, — пообещал Гарри, прижимая девочку к груди. — Никогда.       Они замолчали. Шарлотта спала, тихонько посапывая, и казалось, что весь мир затих вместе с ней. Даже дождь за окном перестал — впервые за много недель. И в этой тишине, в этом мягком вечернем свете, Гарри вдруг понял, что всё было не зря. Вся боль, все страхи, вся эта проклятая, выматывающая война — всё привело к этому моменту.       — Ты как? — спросил он, наконец поднимая взгляд на Драко.       — Я только что родил человека, — устало ответил тот. — Как я, по-твоему, выгляжу?       — Прекрасно, — серьёзно сказал Гарри.       — Врёшь, — но Драко улыбнулся.       — Не вру, — Гарри протянул свободную руку, сжал его пальцы. — Ты — самый красивый человек, которого я когда-либо видел. Даже сейчас. Особенно сейчас.       — Иди ты нахуй, подлиза.       — Не ругайся при ребёнке, — шикнул на него Гарри, закрывая чуть заострённые ушки Лили двумя пальцами.       — Третий папа её научит и не таким словам, — хихикнул блондин, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить свою крошку.       — Я что-то ему подброшу. И третий папа отправится в Азкабан.       — Не посмеешь, — голос Драко стал злым. Он явно не шутил. Но Гарри никогда не обращал внимание на «злость» мужа.       — Ты сомневаешься в моих способностях, Дракоценный?       — Я сомневаюсь в том, что тебе нужны твои двадцать восемь зубов, — Гарри посмотрел на него немного удивлённо. — Я твой личный врач. Я знаю, что у тебя до сих пор не прорезался тот единственный зуб мудрости, которым тебя наградила мать природа.       — А у тебя их сколько?       — Тридцать два, — практически машинально ответил Драко.       — Так вот почему у тебя такая красивая улыбка.       — Поттер, ещё немного и я захочу развод.       — А я не дам.       — Кто у тебя спрашивать будет?! Я тебя засужу! — крикнула вошедшая Панси, неся в руках «запрещёнку» в виде пачки чипсов и газировки.       — Панс, стерва, как же я тебя обожаю…       — И я люблю тебя. Гондон!       В следующую секунду в палату влетел Нотт с огромным розовым драконом в руках. Он не мог отдышаться и перевести дыхание. Игрушка едва не перевешивала его, а крыло было настолько огромным, что Дракон практически «обнимал» Нотта за талию.       — Успел? — выдал тот, пытаясь протащить игрушку в палату.       — Убери это, Тео! — вскрикнул Драко, на самом деле очень оценив подарок. — Как ты представляешь выписку с такими подарками?       — Ты с малышкой. Поттер с остальным.       — Спасибо, Нотт. Ты так обо мне заботишься, — сказал Гарри, закатывая глаза.       — Обойдёшься, — огрызнулся тот, встретившись взглядом с проснувшейся Шарлоттой. Мужчина глупо улыбнулся и помахал малышке ручкой — Привет, маленькая дракоценность.       — Лили Шарлотта Малфой-Поттер.       Теодор забыл как дышать. Он переводил взгляд с малышки, которая улыбалась ему своим беззубым ртом, на её папу. Потом на Поттера. Потом на Панси, которая уже открыла чипсы и подавала пачку Драко. и почувствовал такой незабываемый приступ гордости, что практически засветился изнутри.       — Дракоценный, скажи честно, а ты просто мимо проходил?       — Что?       — Она вообще на тебя не похожа.       — А на кого похожа моя дочь?       — На мандрагору.       — Нотт! — возмутилась женщина, уже собирающаяся ударить старого друга.       — Серьезно! Если бы я не видел его живот, то был бы уверен, что они его просто её грядке вырастили!       — Панс, не обращай внимание, — сказал Драко, поедая «запрещенку». — Он просто зазнался, что они с Лили почти тёски, вот и говнится.       Нотт долго спорил с каждым, кого видел, называя Шарлотту маленькой Мандрагорой. Но если какой-то несчастный с ним соглашался, то к нему привязывалось противное, хоть и вполне себе легальное, проклятие неудачи, которое само проходило через несколько дней. Только вот мелкие неудачи продолжали преследовать несчастных не один месяц. И даже на празднике, посвященном первому дню рождения Лили Шарлотты, Гараций Эдвартс — медбрат, с которым Драко работал вместе практически десять лет, умудрился упасть с лестницы три раза, порезать пальцы и потерять кошелёк с крупной суммой денег.       Гараций лично знал Теодора Нотта, ведь тот имел слишком тесные отношения с его родной сестрой. И он был одни из немногих, кому хватило смелости назвать Лили «подгнившей мандрагорой». Все догадывались, что Нотт не позволит никому, кроме себя, обижать свою крестницу. Но предъявлять что-то Нотту? Серьезно? Во всей Британии не найдете такого сумасшедшего!       Позже, Драко устроил встречу ужегодовалой Лили с дедушкой. И двух годовалой с бабулей. А трехлетняя она впервые посетит стены Хогвартса, пока ещё не как ученица, а как дочка новоиспеченного директора Хогвартса…       — Гарри, не пизди. Такого не было. И не будет!       — Драко, дай старику помечтать!       — Иди застирывай простынь, а не строчи свои автобиографии! — кричал Драко из детской, качая на руках Лили, которой ночью приснился кошмар. За ней гнался огромный розовый фламинго, который хотел выклевать ей глаза. Она очень хорошо говорила для года и трёх месяцев… но это уже другая история…