Тератома

      Драко в очередной раз пожалел, что проснулся. Матушка прежде не страдала «синдромом курицы наседки». Вернее, она опекала своего мальчика, но никогда прежде её «опека» не достигала такого уровня. Или Драко просто хотел так думать? С каждой минутой он все меньше и меньше был уверен в адекватности матушки…       Сейчас, когда вокруг были только тошнотворный запах и тишина, Драко мог думать. Очень много и долго, столько, сколько прежде никогда не думал. Он смаковал каждую мысль, которая хоть на секунду посещала его светлую голову. Он думал о матери, о Гарри, о Теодоре. И почему-то сейчас он был уверен, что главной причиной его головной боли был до ужаса полезный Тео. Возможно, винить его хотелось от стойкого чувства безысходности и неспособности злится на Гарри и… матушку.       Какое бы дерьмо не совершила Нарцисса, но злится он действительно на неё не мог. Пока что. А ещё Драко разговаривал. Сам с собой, но по итогу со своим (или своей) будущей малюткой. Будучи помладше и помоложе он был уверен, что ведьмы, которые теряли детей на раннем сроке беременности и убивались горем — ебанутые. Ведь то, из-за чего они льют слёзы — всего лишь сгусток клеток. Нет сформировавшегося сознания — нет личности. Сейчас бы Драко плюнул в лицо себе из прошлого. Он уже готов убить за этот «сгусток клеток».       — Я… случайно решил стать колдомедиком, малыш. Просто в один момент понял, что мне просто некуда больше идти. Зельеварение — отличный бизнес, мой крёстный был великолепным мастером зелий, мне нравилось, а он даже хвалил меня, но каждый раз, когда твоему папе не везло и он оказывался в лазарете, он чувствовал… я чувствовал себя так… правильно… — рассуждал Малфой поглаживая свой живот, насколько ему позволяла дотянутся серебряная нить.       На самом деле отец сказал что-то вроде: «Это прибыльно. Это почетно. Это уважаемо. И почти так же полезно, как и работа в Министерстве». И Драко начал интересоваться. Тело было таким понятным, чем-то, что ты видишь каждый день глядя на себя в зеркало. Чем-то осязаемым. Но патология была чем-то отличимым от привычного. Он смотрел на колек и ему было интересно узнать, а как же работает их организм? Если у человека всего лишь одна почка, то вторая берёт на себя в два раза больше? и как быстро у неё «истечет срок годности»? Во многом ему помогла война… стыдно, нельзя так говорить, но Драко готов буквально кричать об этом. Да, он благодарен войне, вернее специфике военного времени и сопровождаемой его безнаказанности и развязанным рукам в деле медицинских экспериментов.       Если уж говорить откровенно, то я благодарен лорду за это. Было стыдно смотреть в глаза страдающим, но какое же трепетное благоговение я испытывал перед каждым, кто стал кирпичиком в построении картины организма перед моими глазами. Это было, что называется, страдание во благо. И это то, что я никогда не скажу своему ребёнку. Он должен знать, что война это страшно и глупо. Что у войны нет и не будет светлой стороны. Следующее поколение должно сохранить мир для сея и своих детей…

***

      Драко вытирал руки. Сухая ветошь, уже далеко не белая, а скорее бледно-розовая, настолько пропиталась кровью, что ответственные за неё домовые эльфы, скорее всего и перестали пытаться её отмыть и просто смачивали её в дистиллированной воде и спирте. Руки страшно сохли, а ногти были мягкие — их разъедал какой-то компонент в составе дезинфицирующего зелья. В военное время многие, в том числе и молодой и горячий Малфой, пренебрегали перчатками.       В лазарете пахло духами. На французский манер чистокровные скрывали грязь душевную (сказал так, как будто сам не чистокровный. Но за Грейнджер или за тем же Гарри я не замечал такой страсти к тяжелым ароматам. Грейнджер пользовалась чем-то дешёвым, купленным в ближайшем магазине, запахи выпечки, карамели, кокоса. От неё редко можно было почувствовать что-то не монокомпонентное. Запахи я запоминаю. Панси я всегда могу опознать в толпе из сотни ведьм за её необычный аромат, который от душистого перца плавно перетекал в мягкие ноты молока и мёда. Она так и не рассказала, где покупала это великолепие, стерва!)       Но даже сквозь удушающий запах медикаментов, спирта и духов можно было почувствовать гнилостные проклятия. Орден Феникса не использовал такие проклятия, поэтому не стоило ходить к гадалке, чтобы понять, что как минимум половина присутствующих стали жертвами своих же. Запомнилась Малфою одна женщина, после которой он сразу же начал курить.       Чистокровная, пожирательница, верная идеалам лорда настолько, что не посещала НЕчистокровных колдомедиков. Ещё до войны её здоровье оставляло желать лучшего. И чем крепче духи, тем серьезнее проблема… Врач никогда не должен рассказывать о своих пациентах. Врачебная тайна, этика, хуй и два пакетика… но возможно, я завтра умру. Да и мою немую исповедь разделю только я и моя шизофрения…       У этой мадмуазель гнили органы. Гормональные проблемы, сахарный диабет (нелеченный) дал осложнение на органы-мишени, в частности на почки и на глаза. Плюс занятие тёмной магией подтолкнули распространение инфекции на МВП, оттуда на влагалище. Отсюда и запах. Женщина молодая, тридцать с небольшим. А умерла от сгнившей матки, которая дала осложнение в виде сепсиса. А ещё от неё невероятно воняло. Настолько, что в лазарете были открыты окна и двери, а запах заполнял собой всё вокруг. Мы с Тео начали курить…       Нотт курил сигареты с капсулами, после которых оставалось жутко приятное послевкусие. И запах этой химозы перебивал ароматы полумёртвых пожирателей смерти. Стресс снимался хорошо, да и в военное время на «светлый образ врача» в белоснежном халате никто особо не обращал внимание. А когда все закончилось, Драко пришлось выстраивать разрушенную репутацию по кирпичикам и очень болезненно отвыкать от курения. он позволял себе встречаться с Тео раз в несколько месяцев и делить одну сигарету на двоих. За ней не редко следовала вторая, но всегда она переходила из рук в руки.       Однажды за курением его застал пожилой колдомедик, осудивший его за «бабские сигареты» и предложил попробовать свои. Драко закашлялся после первой же затяжки. Старика это обидело и он решил, «что мододняк не ценит дух старой школы» и взял Малфоя под своё крыло. Вечером Драко оперировал. Живых домовиков.       Было стыдно смотреть в эти огромные, практически человеческие глаза. Учитель запускал в них заклинание, оставляющие сквозные раны в животах домовиков. Некоторых сразу отправлял на операционный стол, сувал Драко в руку скальпель и курировал каждое его движение. Других же оставлял корчится от боли.

«Чтобы мистер Малфой мог оперировать раны с различной степенью загрязнения и давностью»

      Домовики лежали неподвижно, шевелились только глаза. Зрачки метались по комнате, ища способ либо закончить свои страдания, либо спастись. Но с каждой минутой тень надежды таяла.       Учитель говорил, что опыты по-молодости были проще, а вот в старости, когда наслушаешься проповедников, задумываешься, а что будет с моей душой после смерти? Останусь ли я неосязаемым скитальцем старого портрета, или исчезну? А может существует и Ад и Рай? За чужие страдания я попаду в Ад? Лишать врача практики — кощунство, нельзя оставлять медицину без вскрытия! Оставить для молодняка лишь сухие книги и клинические наблюдения — не выход, мистер Малфой… а вы так хорошо режете, только аккуратнее, ведь так можно и человека порезать…       И в самом деле, блондин не сразу осознал, что перед ним ещё живое существо. Домовик, не из его дома, возможно беглый, а может и вполне послушный и до самых кончиков пальцев верный своему хозяину. И из-за своей безграничной верности сейчас он терпел, как неопытный Драко копается в петлях его кишечника, оценивая их целостность… ни один из его «пациентов» не оправился. Многие вставали, но в глазах больше не было той живости.       Кладбище Малфоя началось с домовиков…

***

      Драко помотал головой и несколько раз попытался удариться щекой о руку, лишь бы развеять наваждение. Он чувствовал себя бабочкой в руках тех психопатов-коллекционеров, которые прибивают насекомое булавками к ткани и помещают в застекленную рамку. Только вот, матушка не учла, что её драгоценный сынок не был ни бабочкой, ни гусеницей. Он был изворотливым слизеринцем, который не позволит сунуть себя в аквариум и уж тем более в рамку.       Драко вдохнул полной грудью, проверяя как отреагируют путы и… они напряглись, фиксируя его к ложу. Потом мужчина выдохнул и заметил, что между его запястьем и ниткой образовался небольшой зазор. В голове загорелся азарт учёного. Он часто задышал, вспоминания легкие заклинания, повышающие давление, разгоняющие кровь, увеличивающие частоту сердечных сокращений и следил за реакцией пут. Чем быстрее билось его сердце, тем крепче они сжимались.       — А ларчик просто открывался, солнышко, — проговорил Малфой, с помощь. ещё одного заклинания замедляя своё дыхание и пульс. «В норме от 60 до 90, дыхание около 16 в минуту. Можно срезать в два раза и…»       Между рукой и путами образовался зазор, ощутимый, достаточный, чтобы быстро выдернуть руку. Серебряный «браслет» вокруг запястья резко сжался от движения Драко. Но сомкнулся не на запястье, а практически на пальцах. Колдомедик ухмыльнулся своей маленькой победе. По руке пошло неприятное жжение. После второго рывка и хруста вывихнутого мизинца, левая рука освободилась.       — Соси хуй, гребаная трава, — прошептал Малфой, обхватывая свободной рукой второе запястье. Нити обхватили сразу обе руки медика и тот спокойно смог вытащить вторую руку. Адреналин медленно пробивался через ряд успокаивающих чар, но Малфой чувствовал легкое, но болезненное покалывание на запястьях. Он боялся смотреть на руку, опасался увидеть кровоточащую рану. Или ожоги, степени этак третьей… потому что четвёртая не болит.       Серебристая лоза начала оплетать лодыжку выше, упиваясь шипами в ткань новых, всего второй или третий раз ношенных, брюк. Особо юркие силки отдавали веточки под штанину, царапая малюсенькими шипами тонкую кожу. Драко соврал бы, если бы сказал, что в этом не было чего-то до скрежета зубов интимного. Если бы это была не неведомая хуйня, а чьи-то длинные и тонкие пальцы, то я возможно даже возбудился.       От своих мыслей стало противно, потому Драко не задерживаясь ни секунды сложил пальцами печать, как когда-то учил один из «заграничных учителей», посылая по серебряному стволику разряд тока. Если есть ствол (или как эта хуйня у растений называется?), то должно быть и корневище. Если разряд дойдёт до корня, то велика вероятность гибели растения. Хоть что-то я должен был усвоить с ботаники, правда же?       Лиана зашипела и заискрилась, с остервенением разрывая шипами бледную кожу. Драко поморщился, но не пискнул. Лишние звуки только привлекли бы нежелательное внимание к его саботажу. И Малфой терпел, пока его магия не вернулась назад, обдав ноги разрядом тока…       — Твою ж мать… — прошипел мужчина, обхватывая себя за плечи. Коротко подстриженные ногти впивались в кожу через одежду, по каждому органу как будто прошёлся язык огромной слюнявой собаки. Стало очень холодно и зябко. А потом больно. Тончайшие, словно лески, лианы ещё несколько раз дернулись, стремясь укрепится шипами поглубже, и опали мертвыми побегами. Драко сидел на краю кровати, сжимаясь в комок, и чувствовал, как холод проникает в самое нутро. Холод не похож на легкий сквозняк, а тот самый, что рождается где-то в глубине, из осознания собственной беспомощности.       Он поджал ноги, обхватив колени руками, и закрыл глаза. В такую минуту хотелось просто замереть каменным изваянием, чтобы никто не тронул, чтобы все забыли о его существовании. Но память, предательская, назойливая, уже рисовала перед внутренним взором то, что он так отчаянно пытался забыть. Защитная реакция мозга… моё тело не хочет, чтобы я сошёл с ума… В голове как заевшая пластинка — слова Гарри. Он говорит, что я ему нужен…

Слова, сказанные хриплым, срывающимся голосом, въелись под кожу, запульсировали в такт ускорившемуся сердцебиению.

      А потом он вспомнил поцелуй. Горячий, влажный такой отчаянный и… как будто прощальный. Гарри пах чем-то настолько родным и долгожданным, от чего у Драко перехватывало дыхание.       Как же он хотел заставить себя верить в то, что все вокруг — просто дурацкий, сюрреалистичный сон. Он проснётся не один, а рядом с Гарри. Он крепко-крепко сожмёт его в объятиях, Поттер будет ворчать, что Малфой его разбудил, а потом обнимет и они ещё полчаса поваляются. А потом пойдут на залитую солнечным светом кухню, где каждое утро вместе будут пить утренний кофе, ссориться из-за немытой посуды, мириться в постели, строить планы на будущее…       Но будущее никогда не будет таким же ясным, как прошлое, в которое всегда можно заглянуть, отмотав реку памяти назад. Будущее вариабельно, оно ветвится каждую секунду, разделяясь на время, где Драко жив и где не жив… Сейчас его окутала такая липкая тьма неопределённости и страшное осознание: он снова один. И снова не знает, как выбраться.       Он поднял голову, посмотрел на свои руки. Запястья были красными, опухшими, с едва заметными следами от шипов — мелкими, похожими на уколы иглы. Драко осторожно коснулся их пальцами, и по телу пробежала дрожь — не от боли, а от воспоминания о том, как эти же пальцы гладили лицо Гарри, как перебирали его волосы, как сжимали его плечи в тот единственный раз, когда они были по-настоящему близки.       Внизу живота что-то шевельнулось — не ребенок, нет, пока ещё слишком маленький для таких движений. Ощущение полноты, единения, той странной, пугающей правильности, когда два человека становятся одним целым.       Если бы он мог вернуться в прошлое, то нараспев бы повторял: «Я люблю тебя, Гарри Поттер!». А теперь, возможно, было уже поздно. Теперь, когда он сидел в этой проклятой комнате, и его матушка, его собственная мать, заперла его здесь, чтобы «защитить». Теперь, когда внутри росла новая жизнь — жизнь, которую он, возможно, никогда не сможет показать тому, кто подарил её.       — Прости, — прошептал Драко, опуская руку на живот. — Прости, что ты появишься на свет в такой… неправильной обстановке. Прости, что твой отец, возможно, никогда тебя не увидит. Прости, что я… что я такой.       Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слёзы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Слипание век могло необратимо изменить давление внутри глазных яблок, так говорил… кто-то. И вообще, плакать — это по-малфоевски.       Он должен быть сильным. Ради себя. Ради ребёнка. Ради того, чтобы когда-нибудь увидеть Гарри и сказать ему всё, что не успел. Было слишком много всего, а в особенности неопределённости. Но одно Драко знал точно: он не останется здесь. Не позволит матери решать за него. Не позволит этому проклятому дому, этим розам, этой лжи определять его жизнь.       Он медленно поднялся, опираясь о стену, потому что ноги дрожали. Голова кружилась, в ушах шумело — последствия успокоительного или эти суки что-то из меня высосали? Но он заставлял себя двигаться, делать шаг за шагом, приближаясь к двери и… дверь не поддалась.       Драко упёрся в неё плечом, потом — всем телом, дерево скрипнуло, но не сдвинулось. Ручка не поворачивалась. Замки не щёлкали. И только тонкие, едва заметные серебряные нити проступали на косяке — оплетали его, словно паутина, питались магией дома, не выпускали…       — Матушка, — прошептал он, прислоняясь лбом к холодному дереву. — Зачем ты это делаешь?       Ответа не было. Только тишина — густая, вязкая, пахнущая розами. И собственное дыхание — хриплое, прерывистое. Грудная клетка словно сжалась в тиски. Драко отступил, огляделся.       Комната была красивой. Слишком красивой — той самой, неестественной красотой, как у экспоната в музее, который никогда не покидает своей витрины. Мебель — резная из чёрного дерева, с инкрустацией перламутра. На полу — персидский ковёр, сотканный из шёлка и золота, такой мягкий, что ноги утопали в ворсе, как в снегу. Повсюду — розы. Свежие, только что срезанные, в высоких хрустальных вазах. Сушёные, в маленьких фарфоровых плошках, источавшие аромат, от которого кружилась голова. И даже нарисованные — на шторах, на обоях, на потолке, где искусная кисть изобразила райский сад с гирляндами из бутонов, тянущихся к небу.       Тюрьма. Самая красивая тюрьма, которую Драко когда-либо видел.       Он подошёл к зеркалу. Когда-то отец рассказывал, что можно аппарировать через любое зеркало. Жаль, что тогда я не стремился к познанию нового. Стекло не звенело — оно было глухим, мёртвым, как глазницы статуй в фамильном склепе.       — Стазис, — прошептал Драко, проводя пальцами по холодной поверхности. — Магическая консервация… сильное. Нельзя снять без палочки того, кто наложил, но можно перехитрить.       Малфой сел на кровать и задышал. Медленно и глубоко, его мозгу требовался кислород. Ему нужно было думать. Где источник? Раз. Два. Три…       В клинике питание шло от рун, записанных в в стенах, возможно от сфер, паривших над пациентами. Здесь — источник мог быть чем угодно. Картины. Вазы. Даже ковёр, чьи золотые нити, возможно, были не просто шёлком, а концентраторами магии. Четыре. Пять. Шесть.       Он открыл глаза — и вдруг увидел. Не просто посмотрел, а увидел предельно ясно, как будто отлистал детектив на последние страницы и прочитал концовку…       — Зеркало…       Большое, в резной раме, отражавшее его самого — бледного, осунувшегося, в мятой одежде, перепачканной в… надеюсь это сок роз и он легко отстирается. Хотя, я сожгу эти брюки.       Он никогда не был искусен в магии поиска. Это была прерогатива Гарри — для авроров это такое же базовое заклинание, как для него любое диагностическое. Но сейчас Драко смотрел не глазами аврора. Он смотрел глазами врача — человека, который привык находить невидимое. Опухоль под слоем здоровых тканей, малейшеее нарушение кровотока, мельчайшее изменение в анализах. Первые, едва заметные изменения в магическом поле пациента. И зеркало было живым.       Оно не просто отражало — оно дышало. Стекло слегка пульсировало, в такт его сердцу, и Драко понял: источник — внутри. Эта комната, эти стены, этот дом — всё было частью одной системы. И зеркало было её центром. Сердцем, через которое мать кормила стазис энергией.       — Ты не оставила мне выбора, — тихо сказал Драко, доставая из внутреннего кармана брюк зажигалку с гравировкой «Нотт». — Прости, Тео, я поцарапаю твою зажигалку.       Он ударил краем по стеклу — не сильно, едва касаясь. Но зеркало дрогнуло, и в месте удара выступила алая капля. Как кровь. Как живая, настоящая кровь. И запахло не розами, а ярким и острым железом. Зеркало застонало.       Низко, протяжно, на одной ноте, от которой волосы на затылке зашевелились, а по спине побежали мурашки. Стены задрожали. С них посыпалась побелка, с потолка — лепестки, сухие, бурые, похожие на свёрнутую кровь.       — Ты питала комнату… собой? — прошептал он, глядя, как зеркало пульсирует в агонии. — Ты… умираешь ради того, чтобы я остался здесь навсегда.       Ответа не было. Но стены вздохнули — всей огромной грудью особняка, который вдруг стал тесен, душен, пропитан запахом прелых роз и гниющей крови. Дверь щёлкнула.       Ручка повернулась — сама, беззвучно, словно приглашая. Драко не смотрел туда. Он смотрел в зеркало — в его мутную, агонизирующую глубину, где вместо его отражения вдруг появилось другое лицо. Лицо матери.       — Зачем, мама? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, без обвинения и вопрошания. Только усталость. И боль. И та странная, противоестественная любовь, которую ребёнок чувствует к тому, кто его создал, даже когда этот кто-то разрушает его мир до основания.       — Потому что я твоя мама, — ответило зеркало голосом Нарциссы. — Потому что я знаю, что для тебя лучше. Потому что ты никогда не сможешь быть счастлив с ним, Драко. Потому что он не любит тебя. Он любит своё отражение в твоих глазах…       Стекло треснуло — тонкой, изящной паутинкой, побежавшей от края до края. И в этой трещине Драко увидел не привычную мать, маленькую девочку с белокурыми волосами и серыми, полными слёз глазами. Девочку, которую звали Нарцисса Блэк, которая когда-то тоже мечтала о любви, о свободе, о праве выбирать. Но выбрал за неё отец. Потом — муж. Потом — сын, ради которого она сломала себя, перекроила, превратила в то, чем стала.       — Прости, — прошептал Драко и отвернулся.       Дверь была открыта. Он вышел в коридор — длинный, тёмный, с высокими потолками и редкими портретами предков, которые смотрели на него пустыми, осуждающими глазами. Розы вились по стенам, цеплялись за карнизы, свисали с люстр, и Драко шёл, разрывая их, ломая, топча, чувствуя, как шипы впиваются в ладони, как кровь смешивается с лепестками, как каждый шаг даётся ему через боль — физическую, невыносимую, почти сладкую после той, душевной, которую он носил в себе годами. И с каждым шагом коридор все меньше напоминал коридор и все больше подземелье. И воздух был таким густым и сладким, что каждый вдох напоминал глоток жидкого мёда — удушающий, липкий, смертельный. Почему так темно? Даже свечи не спасают…       Драко споткнулся о собственные ноги, упал на колени, и ковёр — вездесущий, бесконечный, сотканный из тех же золотых нитей, что и в его комнате, — обжёг ладони холодом. Он поднял голову и увидел, что коридор раздваивается. Налево — темнота, непроглядная, рождающая в глубине сознания первобытный, животный страх. Направо — свет. Тусклый, жёлтый, пробивающийся сквозь миллионы лепестков, словно через витраж в заброшенной часовне, и в этом свете угадывались очертания двери…       — Ты идиот, Поттер, — прошептал он, поднимаясь. Колени тряслись, голова кружилась, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Ты всегда лезешь, куда не надо. Всегда.       В голове Драко даже на секунду не возникло сомнений, что за дверью именно Гарри. Возможно, это его воспаленный разум пытался обрадовать находящегося на грани нервного срыва Малфоя, а может шестое чувство.       Комната была залита светом. Не тем, тусклым и больным, который пробивался сквозь лепестки, а настоящим, живым, льющимся откуда-то сверху, из невидимого источника, который освещал каждый уголок, каждую трещинку на стенах, каждую пылинку в воздухе. И в этом свете Драко увидел эти проклятые, вездесущие розы. Миллионы роз.       Они росли здесь, казалось, веками — переплетались в причудливые арки, спускались с потолка тяжёлыми, бархатными гирляндами, устилали пол толстым, шуршащим ковром из лепестков. И в самом центре этого безумного, прекрасного, смертельного сада, на возвышении, похожем на алтарь, сидел на коленях Гарри.       Драко рванул вперёд, не чувствуя, как шипы рвут его брюки, как лепестки забиваются в рот, мешая дышать, как стебли хлещут по лицу, оставляя мелкие царапины. Он видел только его — бледного, неподвижного, с закрытыми глазами, с руками, раскинутыми в стороны, как у распятого. И вокруг — тонкие, серебряные нити, тянущиеся от его запястий, лодыжек, шеи, — они пульсировали, переливались и… выпивали.       — Нет, — прошептал Драко, опускаясь на колени рядом с алтарём. — Нет, нет, нет, нет — Поттер ты… блять…       Он коснулся лица Гарри — холодного, воскового, почти нереального. Пальцы дрожали, кончики онемели, и Драко не сразу понял, что плачет. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с кровью, падали на грудь Гарри, на его бледные, пересохшие губы — и там, где они касались, кожа начинала светлеть, розоветь, возвращаться к жизни.       — Не смей сдыхать, собака, — сказал Драко, и голос его, хриплый, сломанный, прозвучал как заклинание. — Слышишь? Я не позволю. Я — твой врач, Поттер, и я запрещаю тебе умирать. Ты меня понял? Я впустую потратил столько времени на твою задницу, столько нервов, столько бессонных ночей — ты не имеешь права просто взять и сдохнуть!. Это нечестно. Это по-свински. Это… пиздец, подумай хоть раз обо мне, а не о себе!       Ресницы брюнета дрогнули — едва заметно, но Драко заметил. Пальцы, сжатые в кулаки, разжались. И губы — бледные, потрескавшиеся — шевельнулись, складываясь в беззвучное: Драко…       — Я здесь, — Драко взял его за руку — ледяную, тонкую, опутанную серебряными нитями, которые вдруг показались ему не такими уж и страшными. Он наклонился и поцеловал кончики пальцев — холодные, чуть солёные на вкус. — Я постараюсь быть всегда рядом… даже когда ты меня бесишь. Даже когда ты в очередной раз влипаешь в дерьмо, из которого меня потом вытаскивают твои придурковатые друзья…       Гарри не ответил. Но его рука — та, что Драко сжимал в своей, — вдруг сжалась в ответ. Слабо, почти неощутимо. Но Драко почувствовал. И улыбнулся сквозь слёзы, солёные, горькие, выжигающие глаза.       — Вот и договорились, — прошептал он. — А теперь давай выбираться отсюда. Мне надоели эти розы. И твоя геройская морда, если честно, тоже надоела. Но это не значит, что я готов с ней распрощаться. Так что шевелись, Поттер. Давай. Включай свой вечный двигатель и пошли отсюда!       — Прости меня, Драко… — прошептал Гарри и… не встал. Только серебристые, тончайшие стебли запульсировали сильнее, вот-вот готовые «закончить начатое».       — Уебок, не смей сдыхать! — крикнул Малфой, пытаясь поднять Гарри, но мужчина как будто превратился в каменную статую, не способную разогнуться. Из-за пояса Поттера выпала палочка — Драко сразу узнал её. Моя. Драко мгновенно забыл про все меры предосторожности. Перед глазами быстро пролетела его будущая дочка. Маленькая, курносая. С огромными зелеными глазами. Драко трясущимися руками поднял палочку и прошептал: — прости… прости, малышка.       Малфой быстро отправил метку Теодору. Было совестно просить его о помощи, но Драко не сомневался, что тот прибежит выручать его задницу. Чёртов замкнутый круг. В задницу попадает Поттер, его выручаю я, я попадаю в тотальную жопу — меня спасает Тео, а Тео… никто не поможет…       Мысль была ледяной, чёткой, как диагностическое заклинание, которое он накладывал сотни раз. Он должен извиниться перед ним… но, а что сказать?       Тео, я знаю. Я знаю, что ты всегда где-то рядом. Ты как этот чёртов сандал — от тебя невозможно избавиться, сколько ни проветривай. Так вот. Мне нужна твоя помощь. Нет. Мне нужно, чтобы ты пришёл и вытащил нас отсюда. Потому что я не справлюсь один? Я устал, Тео. Я так устал, что, кажется, сейчас развалюсь на куски. А если я развалюсь, то собери меня, пожалуйста. Ты же умеешь. Ты всегда умел…       — Тео всегда выручал меня из любой задницы…       Тишина. Только розы шелестели — зловеще, насмешливо, как будто они знали то, чего не знал он. И вдруг — вспышка. Яркая, ослепительная, заполнившая собой всю комнату, выжигающая каждый уголочек тьмы. Драко зажмурился. А когда открыл глаза — рядом, в центре круга, выжженного прямо на полу, среди лепестков и шипов, стоял Теодор Нотт. Бледный и осунувшийся, с красными глазами и чёрными кругами под ними. В одной руке он держал палочку, в другой — артефакт, похожий на сжатую перчатку, опутанную рунами. Его рубашка была мятой, волосы — растрёпанными. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Или плакал. Или и то и другое.       — Ты меня звал, — сказал Тео, и голос его — хриплый, надломленный — прозвучал как приговор.       — Звал, — Драко кивнул, не отпуская руки Гарри.       — Ты всегда зовёшь меня, когда ты в полной заднице…       — Мне… правда нужна твоя помощь, — перебил Драко, и Тео замолчал. Его лицо — красивое, насмешливое, всегда такое непроницаемое — вдруг исказилось гримасой боли, которую он даже не пытался скрыть.       — Ты всегда будешь нуждаться в моей помощи, Драко, — тихо сказал он. — А я всегда буду приходить, но… — Он замолчал, сжал челюсти, провёл рукой по лицу, и Драко увидел, как дрожат его пальцы. — Ладно. Потом. Давай сначала вытащим твоего героя.       Тео работал молча.       Он срезал серебряные нити одну за другой — аккуратно, почти нежно, как будто боялся причинить боль. Артефакт в его руке пульсировал в такт, и Драко, глядя на эти уверенные, выверенные движения, вдруг понял, что скучал. По этому запаху сандала, который теперь казался не чуждым, а почти родным. По этим рукам — сильным, умелым, знающим каждую клеточку его тела. По этому голосу — насмешливому, язвительному, но за которым всегда скрывалась такая глубокая, такая безнадёжная нежность, что у Драко перехватывало дыхание.       Я не заслужил тебя, Тео, — подумал он. — Никогда не заслуживал.       — Готово, — сказал Тео, выпрямляясь. Последняя нить упала на пол, и Гарри вздохнул — глубоко, по-настоящему, как человек, который наконец-то вспомнил, что такое дышать. — Жить будет, остальное — твоя наука, доктор. А теперь — валим отсюда.       Они аппарировали к Тео. Необжитый и почти что мёртвый дом, в котором лишь иногда появлялся его единственный обитатель. Гарри, бледный, слабый, но живой, рухнул на диван и тут же отключился. Драко накрыл его пледом, проверил пульс, зрачки, дыхание — всё было в порядке. Истощение, магическое и физическое, плюс отравление катализатором. Ничего, что не лечилось бы отдыхом и парой зелий. Он будет жить.       Тео стоял у окна, спиной к Драко, и смотрел на улицу. В комнате было темно — только уличные фонари отбрасывали тусклые, жёлтые отсветы на его спину, на плечи, на затылок, где волосы вились мелкими, непослушными кудрями, которые Драко так любил запускать в них пальцами.       — Тео, — позвал он.       — Не надо, — Тео не обернулся. — Не благодари. Не надо говорить, что я — твой лучший друг, что ты ценишь меня, что без меня ты бы не справился. Я знаю. Я всегда это знал. И мне это… не легче.       — Я не хотел тебя благодарить, — тихо сказал Драко, подходя ближе. — Я хотел…       — Что? — Тео обернулся, и Драко увидел его лицо — бледное, осунувшееся, с красными глазами и этой гримасой, которую он не мог описать — ни как боль, ни как гнев, ни как отчаяние. Это было всё вместе, перемешанное в чудовищный коктейль, который Тео, должно быть, носил в себе годами. — Что ты хотел, Драко? Сказать, что любишь? Врёшь. Сказать, что останешься? Врёшь. Сказать, что я для тебя — всё? Самая большая ложь, которую ты когда-либо произносил. Ты и я — мы оба знаем, что для тебя всё — он. Всегда он.       — Тео…       — Я помню, — Тео усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика. — Я всё помню, Драко. Как ты пялился на него на первом курсе. Как ненавидел себя за это. Как приходил ко мне ночью, плакал в подушку, говорил, что ты ненормальный, что с тобой что-то не так. Как я успокаивал тебя, гладил по голове, говорил, что всё пройдёт, что это просто кризис, что ты просто запутался. А сам… сам молился, чтобы ты никогда не запутался окончательно. Чтобы ты всегда возвращался ко мне. Чтобы я был тебе нужен. Хотя бы чуть-чуть.       Драко молчал. Слова застревали в горле — все эти «прости», «я не хотел», «ты для меня важен», — они были такими жалкими, такими ничтожными и недостойными и ногтя с мизинца Теодора.       — А теперь, — Тео отвернулся, и Драко увидел, как дрожат его плечи, — теперь ты уйдёшь. К нему. Будешь жить с ним, растить своего ребёнка, о котором он, чёрт возьми, даже не знает? Или знает? Или… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, и Драко услышал, как он всхлипнул — один раз, коротко, почти неслышно. — В общем, неважно. Иди. Я не держу.       — Тео, посмотри на меня.       — Не могу.       — Теодор. — Драко взял его за плечо — осторожно, почти несмело, разворачивая к себе. Тео не сопротивлялся. Но и не смотрел. Глаза его были закрыты, ресницы влажные, щёки мокрые — и это было так неправильно, так невыносимо, что Драко вдруг почувствовал, как его собственное сердце разрывается на куски. — Пошли покурим. У меня твоя зажигалка.       Тео открыл глаза. В них не было ни насмешки, ни злости, ни привычной язвительности. Была только боль. Такая чистая, такая незащищённая, такая огромная, что она, казалось, заполняла собой всю комнату, вытесняя воздух, свет, саму возможность дышать.       — Не пытайся. Я знаю, — Тео усмехнулся — той же горькой, надорванной усмешкой. Утёр щёки тыльной стороной ладони — быстро, отрывисто, словно стыдясь своих слёз. — Я всегда знал. Просто надеялся… Надеялся, что если буду рядом достаточно долго, если буду достаточно хорош, если буду… но чудес не бывает, да? Даже в мире магии…       — Бывают, — тихо сказал Драко. — Просто они не всегда такие, как мы хотим.       Тео молчал. Смотрел на него долго, пристально, изучающе — как в первый раз. Потом медленно, очень медленно, протянул руку и коснулся его щеки — кончиками пальцев, едва-едва. Драко вздрогнул — не от страха, не от отвращения, а от того, как много было в этом прикосновении. Прощание. Благословение. И та самая безнадёжная, всепоглощающая любовь, которую он, возможно, никогда не заслуживал, но которую Тео дарил ему всё равно. Годами. Бескорыстно. Без надежды на ответ.       — Прощай, Дракоценный, — сказал Тео, убирая руку. — Будь счастлив. Правда. По-настоящему. Чтобы я не зря… чтобы всё это было не зря.       Драко хотел ответить. Хотел сказать: «Прощай», «Спасибо», «Ты — самый лучший человек, которого я знаю». Но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком, который душил, который не давал дышать, который был тяжелее всех камней, что он носил в своей душе. Вместо этого он вытащил из кармана помятую пачку сигарет. Вытащил две, протянул одну Тео. Закурил.       — Я без тебя не курил.       Тео секунду колебался. Потом взял. И они стояли так — два силуэта на фоне тёмного окна, два одиноких дыма, поднимающихся к потолку, два сердца, которые бились всё ещё в унисон, но уже расходились, неумолимо, необратимо, навсегда.       — Знаешь, — сказал Тео, выпуская колечко дыма, — я думал, что ненавижу его. Поттера. За то, что он у тебя есть. За то, что он не ценит. За то, что он такой… такой неидеальный, а ты всё равно его выбрал. Но сейчас… сейчас я понимаю, что нет. Я не ненавижу его. Я просто… ревную. К тому, что он может дать тебе то, чего не могу я.       — Ты даёшь мне больше, — перебил Драко. — Ты даёшь мне спокойствие. Надёжность. Ты — то, к чему я всегда могу вернуться. Даже если не возвращаюсь. Даже если возвращаюсь слишком поздно. Ты — моя… моя тихая гавань, Тео. Даже когда я бросаю тебя в открытом море.       — Поэтично, — усмехнулся Тео. — Не думал, что ты умеешь так красиво врать.       — Это не ложь.       — Ложь. Соври мне, Драко, — Тео затянулся — глубоко, жадно, как делал всегда, когда хотел успокоиться. — Будет не так… горько. Горько быть тихим трактиром в самом центре океана, к дверям которого иногда пришвартовывается твой корабль. Ты заходишь, берешь тарелку горячей похлебки, остаешься на ночлег и выплываешь дальше. На зелёные огоньки.       — Тео…       — Не надо. Я привык. Правда. Я уже давно привык, что ты — это ты, а я — это я, и между нами всегда будет он. Просто… — Нотт замолчал, стряхнул пепел в пустую чашку из-под чая. — Просто иногда хочется, чтобы ты остался. Хотя бы на одну ночь. Чтобы я проснулся, а ты был рядом. Дышал. Сопел. Занял всю кровать, как обычно. И я бы смотрел на тебя и думал, что всё не зря. Что я нужен тебе не только когда больно, но и когда всё хорошо.       — Тебе нужен тот, для кого ты будешь не когда мне плохо, а всегда, — тихо сказал Драко. — Ты заслуживаешь большего, чем я могу дать.       — Может быть, — Тео докурил сигарету, затушил о дно чашки, и Драко заметил, как дрожат его пальцы. — Может быть. Но пока — пока я никого не хочу, кроме тебя. И это, наверное, самая большая глупость в моей жизни. Но я ничего не могу с этим поделать. Так что… иди уже, Дракоценный. Спасай своего героя. Рожай своих детей. Будь счастлив. А я… я, может быть, тоже когда-нибудь научусь.       — Тео…       — Иди, отоспись, — Тео отвернулся к окну, и только по напряжённым плечам, по сведённым лопаткам, по тому, как он вцепился руками в подоконник, Драко понял, что это «отдохни» было совсем вымученным и… ненужным. — Хочешь — у меня. Хочешь, у Панси и Блейза… только не домой.       — Спасибо, — прошептал он, и это слово было таким ничтожным, таким жалким, таким неправильным — но других у него не было. — За всё. Спасибо.       Тео не ответил. Только кивнул — едва заметно, одними плечами. Драко хотел подойти, обнять, прижаться — как делал сотни раз, когда было больно, когда было страшно, когда мир рушился. Он тихо, чтобы не разбудить Гарри, подошёл к дивану, наклонился, поцеловал его в лоб — сухими, потрескавшимися губами. Взял за руку — холодную, слабую — и сжал. Он смотрел на него всего секунду, а потом перевёл взгляд на спину Теодора. И стало горько.       — Просыпайся, Поттер, — прошептал он. — Нам пора.       Гарри встал быстро и бодро, с выдержкой солдата, прошедшего ни одну войну. Драко не помнил, как зашёл в камин, забыл, что хотел вернуть зажигалку. Он видел только туман. Туман стелился по земле, белый, густой, похожий на молоко, и в этом тумане огни Лондона казались далёкими, призрачными, ненастоящими. Гарри стоял, опираясь на плечо Драко, и смотрел на город — пустыми, ничего не видящими глазами.       — Зря ты с ним так… он не такой уж и гандон.       — Не называй его так при мне. А лучше вообще не называй, — огрызнулся Малфой, сдержавшись, чтобы не ударить мужчину локтём в живот. — Лучше бы позаботился о своём доме. Тут пыльно, как в саркофаге!       — Не буду, только не ругайся, — Поттер хихикнул и едва ощутимо коснулся губами уха Малфоя. Уши колдомедика сразу покраснели, соревнуясь в красноте с гриффиндорским шарфом.       — Завтра разберемся. Сейчас тебе нужно отоспаться. А мне нужно… сделать кое-что.       — Что? — голос Поттера стал жестким, как будто перед ним сейчас был подсудимый, а не друг.       — Это моё дело Гарри. Ты и так подслушал наш разговор с Тео. Оставь мне что-то своё, иначе я передумаю о мыслях о «долго и счастливо» с тобой, — Гарри насупился, но отошёл от Драко и сел на диван. Он выглядел очень обиженным и предельно оскорбленным.       — Завтра мы о многом поговорим, Малфой.       — Обязательно. Спи. Говорю как врач.       Драко бегло омыл лицо и руки и выскочил из дома. Он откровенно говоря не понимал, что ему делать. Сейчас открылось второе дыхание, а потом… потом он проспит несколько суток. И отсрочит разговор с Гарри на неопределенный срок. И обязательно надо будет проверить ребёнка… когда это дерьмо закончится.

***

      Особняк Малфоев встретил его тишиной — не той, пугающей, что царила в комнате, где его держала мать, а той, привычной, бархатной, пропитанной запахом дорогого дерева и вековой пыли. Но чего-то не хватало. И только пройдя в гостиную, Драко понял: розы исчезли.       Вазы стояли пустыми, фарфоровые плошки — выскобленными до блеска. Даже на стенах, где когда-то висели натюрморты с чайными розами, зияли бледные прямоугольники. Словно их никогда и не было. Словно мать никогда не выращивала эти проклятые цветы, не сушила лепестки, не заваривала чай… словно растворилась…       Или, может быть, сбежала вместе с розами.       И мысль о том, что он больше никогда не увидит матушку, не ощутит прикосновения её холодных рук заставила желудок болезненно сжаться. Но Драко не мог сейчас об этом думать. Сейчас он хотел увидеть отца.       Люциуса не было в кабинете. Не было в библиотеке, не было в спальне. И только когда Драко спустился в подвал, в ту самую комнату, где когда-то хранились самые тёмные артефакты семейства Малфоев (и которую после войны Люциус приказал заколотить и куда иногда захаживал Теодор, чтобы пополнить коллекцию), он услышал голоса. Тихие, прерывистые.       — Ты не понимаешь, Люциус. Ты никогда не понимал.

      Мама.

      — Понимаю, — голос отца прозвучал глухо, с каким-то надломом, которого Драко не слышал никогда. — Я просто не знал, как это остановить. Не знал, как до тебя достучаться. Ты стала… чужой. Ты ушла в свои розы и оставила меня. Оставила нас.       — А ты был рядом? — голос Нарциссы стал тише, но в нём звенела сталь. — Ты был рядом, когда я просыпалась по ночам и смотрела на кроватку Драко, боясь, что он не… не дышит? Ты был рядом, когда я ездила в клинику, когда подписывала бумаги, когда платила им, чтобы они сделали хоть что-то? Ты был занят. Всегда занят. Бизнес, политика, Волан-де-Морт, восстановление фамилии. А я… я была одна.       — Я знаю, — Люциус выдохнул, и в этом выдохе было столько горечи, что у Драко сжалось сердце. — Я знаю, Цисси. И я… я виню себя. Каждый день. Как только ты начала уходить в эти цветы, я понял, что потерял тебя. Но не знал, как вернуть. Я боялся. Боялся, что если скажу что-то не так, ты уйдёшь окончательно. Что я останусь совсем один.       Драко замер за дверью, не решаясь войти. Он не должен этого слышать. Не должен видеть отца таким — сломленным, растерянным, без привычной маски ледяного превосходства. Он не видел глазами осунувшегося отца, но воображение рисовала уж очень яркий образ.       — Ты всегда был трусом, Люциус, — голос Нарциссы дрогнул. — Скрывался за своей гордостью. За своим именем. За своим богатством. А когда всё это рухнуло, ты просто… исчез. Ушёл в командировки, в дела, в свои бесконечные встречи. А я осталась здесь. В этом склепе. С ребенком, который теперь меня не простит. И с розами. Единственным, что слушалось меня и не предавало.       — Я не предавал тебя, — голос Люциуса сорвался на хрип. — Я просто… не знал, как быть рядом, когда ты смотришь сквозь меня. Когда говоришь с цветами, а не со мной. Когда улыбаешься им, а мне даже киваешь редко. Я пытался, Цисси. Я правда пытался. Но каждый раз, видя тебя в этой оранжерее, я чувствовал себя лишним.       — Ты и был лишним, — жестко сказала Нарцисса. — Потому что я уже не знала, как быть женой. Я знала только, как быть матерью. И это… это оказалось слишком тяжело, Люциус. Слишком. Каждый день, когда Драко уходил в свою больницу, я боялась, что он не вернётся. Что его убьют. Что его посадят. Что он совершит ошибку. И тогда мой мир рухнет окончательно. Поэтому я… я создала свой мир. Где цветы не умирают, не предают, не уходят. Где всё подчиняется мне.       Драко не выдержал. Толкнул дверь — и замер на пороге. Комната была пуста. Совсем пуста — только голые стены да пыльный пол. Ни стульев, ни столов, ни кроватей. Только два силуэта в центре — отец и мать, стоящие друг напротив друга, разделённые расстоянием в несколько шагов, которое казалось бесконечным.       Люциус выглядел постаревшим на десяток лет. Его лицо, всегда такое безупречное, сейчас было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Он был без пиджака, в расстёгнутой рубашке, волосы — непривычно растрёпанные. И в руках он держал… её руку. Сжимал так, будто боялся, что Нарцисса исчезнет. Растворится в воздухе, как её розы.       Женщина стояла неподвижно, как статуя. Её лицо было пустым, глаза — мёртвыми. Но Драко заметил, как дрожат её пальцы в руке отца. Как едва заметно вздрагивают плечи. И понял: она не ушла. Она осталась. Потому что Люциус попросил. Потому что, может быть, она никогда и не хотела уходить. Просто ждала, пока её вернут.       — Драко, — голос отца прозвучал устало, но без привычной холодности. — Ты здесь.       — Я искал тебя, — ответил Драко, не отрывая взгляда от матери. — Нужно поговорить.       — О чём? — Люциус не отпустил руку Нарциссы. Наоборот, сжал сильнее, и Драко увидел, как мать вздрогнула. — Если о клинике, то я знаю. Если о том, что сделала твоя мать, то я тоже знаю. И мне… мне всё равно. Она моя жена. Я буду защищать её, даже если весь мир будет против неё.       — Я не собираюсь идти против семьи, — устало сказал Драко. — Я просто хочу понять. И помочь.       Нарцисса подняла голову. В её глазах — пустых, серых — вдруг мелькнуло что-то живое. Удивление, смешанное с недоверием.       — Помочь? — переспросила она, и голос её дрогнул.       — Ты моя мама, — просто ответил Драко. — Я не могу тебя ненавидеть. Даже если очень стараюсь. Но я… я не понимаю тебя. Не понимаю, как ты могла. Как ты могла смотреть в глаза этим людям, пить с ними чай, улыбаться им — и знать, что они умрут. Что их магия будет выкачана, как сок из апельсинов. Что они станут пустышками. Инвалидами. Овощами.       — Я надеюсь, что ты никогда меня не поймешь, — прошептала Нарцисса, и в её голосе впервые прозвучала не сталь, а боль. — Я знала, что они умрут. Я верила, что несколько десятков жизней — достойная цена за улыбку моего мальчика. Я не хотела быть сумасшедшей. Я хотела быть матерью здорового и счастливого мальчика.       — Но ты сошла с ума, — тихо сказал Драко, и Нарцисса вздрогнула, как от пощёчины. — Не сразу. Постепенно. Но ты сошла с ума, мама. И я… я не заметил. Потому что был занят своей жизнью, своей работой, своими… проблемами. Я не видел, как ты угасаешь. Как превращаешься в тень. Я не спас тебя. И за это мне стыдно.       — Драко… — начала Нарцисса, но он поднял руку, останавливая её.       — Я не оправдываю тебя. Ты сделала ужасные вещи. И тебе придётся отвечать за них. Но я… я хочу, чтобы ты знала: я не оставлю тебя. Не отвернусь. Как бы ни сложилось. И я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего.       Тишина в комнате стала вязкой, почти осязаемой. Драко смотрел на родителей — на отца, который вцепился в руку матери, как утопающий в спасательный круг, на мать, которая смотрела на него с таким выражением, будто видела впервые. И понимал: этот разговор — только начало. Впереди — долгие дни, недели, возможно, годы разбирательств, слёз, обвинений. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. Семья. Сломанная, искалеченная, но всё ещё живая.       — Я поговорю с Грейнджер, — сказал Драко, нарушая тишину. — Она сейчас исполняет обязанности министра. У неё есть рычаги влияния. Может быть, она сможет… смягчить приговор. Если ты согласишься сотрудничать. Расскажешь всё, что знаешь о клинике, о врачах, о системе. Поможешь найти других соучастников. И Поттер не будет выдвигать обвинения. У меня есть несколько важных рычагов давления на него…       — Ты просишь меня предать их? — голос Нарциссы был ровным, но Драко услышал в нём нотки… облегчения? Или ему просто хотелось так думать.       — Я прошу тебя спасти себя, — поправил он. — Не нас. В кои-то веке выбери себя. Если ты — недостаточно весомый аргумент, то подумай обо мне, отце, о внуках…       — Внуки, — повторила Нарцисса, и в её глазах вдруг вспыхнуло что-то — не надежда, но её слабый, едва уловимый отблеск.       Драко почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не планировал говорить об этом отцу… не здесь, не в этом пустом, пыльном подвале, не после всего, что случилось. Но слова вырвались сами, как только он увидел этот взгляд.       — Драко, — начала Люциус, но голос сорвался.       — От Гарри, — закончил за неё Драко. — Это случилось. В общем, это не важно. Важно, что ребёнок есть. И я хочу, чтобы он вырос в нормальной семье. Чтобы он не стыдился своих родителей. Чтобы он знал, что его бабушка… что она просто больна. Что ей нужна помощь. Что она не чудовище.       Нарцисса закрыла лицо руками. Её плечи затряслись — беззвучно, судорожно. Люциус обнял её — неуклюже, непривычно, как будто делал это впервые за много лет.       — Я всё расскажу, — голос Нарциссы был глухим, приглушённым ладонями. — Всё, что знаю. Имена, даты, счета. Всё. Только… только пусть они не забирают меня. Я не хочу в Азкабан, Драко. Я не переживу. Я лучше умру.       — Никто тебя не заберёт, — твёрдо сказал Драко, хотя сам не был в этом уверен. — Я сделаю всё, чтобы ты осталась здесь. Под домашним арестом. Под наблюдением. Но ты должна будешь лечиться, мама. Психиатрическая помощь — это не стыдно. Это необходимо. Ты больна. И тебе нужно выздороветь.       Нарцисса подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, но в глазах — в этих серых, цвета грозового неба, глазах, которые так напоминали его собственные, — появилось что-то новое. Слабое, хрупкое, но живое. Желание бороться.       — Хорошо, — прошептала она. — Я согласна.       Люциус смотрел на жену, и в его взгляде было столько боли, столько раскаяния, столько невысказанных слов, что Драко стало неловко. Он чувствовал себя лишним — свидетелем чужой, слишком интимной драмы. И, может быть, поэтому, когда отец сказал: «Оставь нас, Драко», он не стал спорить. Просто кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.       Тишина в подвале стала тяжелее. Люциус смотрел на жену — на эту женщину, которую знал практически всю свою жизнь. Он знал её девочкой в люльке, похожей на мандрагору. Знал её цветущей проказницей из Хогвартса. Знал, как женщину, которая родила ему сына, которая прошла с ним через войну, позор, разрушение. И которую он потерял. Не сразу. Постепенно. День за днём, месяц за месяцем, год за годом. Упустил, когда она начала уходить в свои розы. Не заметил, как её глаза стали пустыми, а улыбка — механической. Не понял, что она кричит о помощи; а когда понял — было уже поздно.       — Цисси, — начал он, и голос его дрогнул. — Я…       — Не надо, — перебила Нарцисса, отстраняясь. Её лицо снова стало непроницаемым — маска, за которой она пряталась годами. — Не надо извинений, Люциус. Я не хочу их слышать. Не сейчас. Не после всего.       — А что ты хочешь? — спросил он, и в этом вопросе была такая боль, такая безнадёжность, что Нарцисса на секунду замерла. — Что я могу сделать, чтобы ты… чтобы мы…       — Ничего, — она покачала головой. — Ты ничего не можешь сделать. Слишком поздно, Люциус. Слишком много лжи, слишком много боли, слишком много лет одиночества. Я не знаю, как вернуть то, что было. Я не знаю, как снова научиться доверять тебе. Как снова смотреть на тебя и не чувствовать… пустоту.       — Тогда давай начнём сначала, — Люциус сделал шаг вперёд, и Нарцисса вздрогнула, но не отступила. — Не пытаясь вернуть прошлое. Просто… начнём. С нуля. Как будто мы не знакомы. Как будто нам снова восемнадцать, и мы танцуем на балу в поместье Блэков, и ты смотришь на меня так, будто я — единственный мужчина в этом зале.       — Ты был единственным, — тихо сказала Нарцисса, и в её голосе впервые за долгое время появилась не сталь, а… теплота. Слабая, едва уловимая, но настоящая. — Я выбрала тебя, Люциус. Не отца, не семью, не деньги. Я выбрала тебя. Потому что ты был красивым. Потому что ты умел говорить. Потому что ты смотрел на меня так, будто я — центр вселенной. А потом… потом ты перестал смотреть.       — Я… облажался, — признался Люциус, и это признание далось ему с трудом, каждое слово выходило будто через силу.       — Ты мог бы просто быть рядом, — прошептала Нарцисса, и слёзы снова потекли по её щекам. — Просто сидеть рядом, когда я плачу. Просто обнять, когда мне страшно. Просто сказать, что всё будет хорошо. Даже если это ложь. Мне нужна была твоя ложь, Люциус. Твоя дурацкая, неуклюжая, малфоевская ложь. А ты… ты просто исчез. Оставил меня одну. И я… я научилась справляться сама.       — Я знаю, — Люциус протянул руку, коснулся её щеки — осторожно, почти несмело, как будто боялся, что она исчезнет. — И мне стыдно. Каждый день. Каждую ночь. Я лежу рядом с тобой и слышу, как ты плачешь во сне. А я не знаю, как тебя утешить. Потому что я — причина твоих слёз. Я не был рядом. Я не защитил тебя. Я не уберёг. — Никто не мог меня уберечь, — Нарцисса взяла его руку, прижалась к ней щекой. — Я сама выбрала этот путь. Сама решила, что спасение сына — важнее всего. Сама пошла на сделку с «Эвридикой». Сама… сама превратилась в чудовище. Ты здесь ни при чём, Люциус. Это моя вина. Моя боль. Мой стыд.       — Наша, — поправил он, притягивая её ближе. — Теперь — наша. Я не оставлю тебя. Не в этот раз. Не когда ты так нуждаешься во мне. Я буду рядом. Сколько потребуется. День, неделя, год, десять лет. Я научусь смотреть. Я научусь говорить. Я научусь… быть мужем.       Нарцисса молчала. Её пальцы вцепились в его рубашку, и Люциус чувствовал, как она дрожит — мелко, беззвучно. Он обнял её — крепко, почти до боли, и почувствовал, как её тело расслабляется, как она утыкается лицом ему в грудь, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

«Я просто хочу быть матерью. Женой. Человеком. А не чудовищем.»

      — Ты не чудовище, — прошептал он в её волосы, пахнущие розами — всё ещё розами, даже после того, как она уничтожила их все. — Ты моя жена. Мать моего сына. Ты Нарцисса Малфой, самая красивая, самая сильная, самая… самая важная женщина в моей жизни. И я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего. Я люблю тебя.

***

      Гермиона Грейнджер-Уизли сидела в своём кабинете в Министерстве магии и чувствовала, как у неё медленно, но неумолимо «отваливается» желание жить.       Стопка документов на столе, казалось, размножалась делением, как амёбы в питательной среде. Стрелка настенных часов показывала начало десятого утра (а она не была дома уже вторые сутки), она ещё не выпила ни одной чашки кофе, просто складировала их на столе, чтобы потом впасть в кофеиновую кому. Она не успевала: не ответила на два десятка писем и не прочитала отчёт о магической активности в Уэльсе, который требовал её подписи ещё вчера.       Третья чашка была как раз в процессе заварки, когда дверь в её кабинет распахнулась с такой силой, что пергаменты на столе взлетели в воздух, словно испуганные птицы.       — Какого Мерлина?! — рявкнула она, хватаясь за палочку. — В этом кабинете не…       Слова застряли в горле. На пороге стоял Драко Малфой. Он был похож на оживший кошмар. Бледный — нет, не бледный, а какой-то серовато-зелёный, как пациент с острым приступом аппендицита за минуту до того, как его стошнит на операционный стол (комментарий заслуженного колдомедика Д.Л.Малфоя)        Его рубашка — когда-то белая, а теперь покрытая бурыми пятнами, которые Гермиона с отвращением опознала как кровь — была расстегнута на две пуговицы, обнажая тонкие ключицы с мелкими царапинами. Волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, торчали в разные стороны, как у человека, который спал в стоге сена. Или которого таскали по полу за эти самые волосы (Комментарий от лица будущего Министра Магии Гермионы Джин Грейнджер-Уизли).       Но самое жуткое были глаза. Серые, обведённые тёмными кругами, с красными прожилками на белках, они смотрели на неё с каким-то странным выражением усталости и заебанности.       — Грейнджер, — прохрипел Малфой, и его голос звучал так, будто он проглотил наждачную бумагу и запил её уксусом. — Мне нужно с тобой поговорить.       Гермиона открыла рот, закрыла, снова открыла. Её мозг, привыкший обрабатывать информацию со скоростью шарящего по углам скорпиона, выдавал ошибку за ошибкой.       — Ты… — начала она, окидывая взглядом его фигуру. — Ты в крови. У тебя кровь, Малфой! На лице, на рубашке… Ты пришёл в Министерство магии в окровавленной одежде? В кабинет исполняющей обязанности министра? Ты вообще… ты в своём уме?!       — Нет, — честно ответил Малфой и, пошатнувшись, прислонился плечом к дверному косяку. — Не в своём. В своём я был где-то до… не помню когда. Последние дни я вообще не уверен в адекватности всего мира. Но это не важно.       — Не важно? — Гермиона вскочила, стул с грохотом отлетел назад. — У тебя — не важно? Ты вваливаешься в мой кабинет, весь в кровище, говоришь, что не в себе, и говоришь, что это не важно!?       — Грейнджер, — Малфой закрыл глаза, и на секунду Гермионе показалось, что он сейчас просто рухнет замертво. Но он не рухнул. — Я знаю, что сейчас происходит в твоей умной, сообразительной голове. Я знаю, что ты думаешь о том, как меня арестовать, о чём допросить и какую доказательную базу собрать. Но я пришёл не для того, чтобы ты меня арестовала. Я пришёл попросить о помощи.       — Что? — Гермиона замерла. — Так, и кого же ваше Малфоевство, вы убили?       — Кроме своей гордости и намека на семейную идиллию? Хм, ну пока что никого.       — Так, объясни: какого хрена?!       — Считай, я пришел сдаваться, — в его голосе не было ни насмешки, ни сарказма — только усталость. — Рассказать всё, что я знаю о клинике «Эвридика», о рунах, о том, как моя мать… как моя мать была связана с этой системой. Рассказать о мужике, которого я едва не угробил своей экспериментальной методикой, потому что не мог смотреть, как он мучается. Рассказать о том, как я нарушил десяток протоколов, десяток законов, десяток… десяток заповедей Гиппократа, наверное. Потому что я устал. Потому что я не могу больше нести это дерьмо в одиночку.       Он сделал шаг вперёд, и Гермиона инстинктивно отступила к окну, сжимая палочку. Малфой усмехнулся — криво, безжизненно.       — Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь. И даже авадой не швыряюсь. У меня на аваду сейчас сил не хватит, да и я временно ограничиваю себя в магии причинам новых протоколов по беременностям с аномальным течением. Пункт 2.4. Там фигурирует слово сочетание «роженица мужского пола».       Тишина в кабинете стала абсолютной. Гермиона смотрела на него так, будто у него выросла вторая голова. Или третья. Или четвёртая.       — Ты… — её голос сел до шёпота. — Ты что..?       — Скоро по Лондону будет носиться ещё один Малфой, — повторил Малфой, и его рука машинально легла на живот. — От твоего лучшего друга, к слову. Вот такие новости.       Гермиона опустилась обратно в кресло. Ноги её не держали. Мир вокруг неё поплыл — не в буквальном смысле, но очень близко к тому.       — Тебе нужно сесть, — сказала она, указывая дрожащим пальцем на стул напротив. — Садись, Малфой. И рассказывай. Всё. С самого начала. И если ты пропустишь хоть одну деталь, я клянусь Мерлином, я… я самолично отправлю тебя в Азкабан. С Гарри в качестве сокамерника.       — Справедливо, — кивнул Малфой, и, пошатываясь, добрался до стула. Рухнул на него, откинулся на спинку и закрыл глаза. — Только прикажи принести мне воды. И кофе. Или не кофе, мне нельзя кофе… принеси воды. Много воды. А то я сейчас высохну и рассыплюсь прямо на твоём персидском ковре.       — Это не персидский ковёр, — машинально поправила Гермиона, щёлкая пальцами, подзывая эльфа (работающего на полную ставку и получающего зарплату сравнимую с моей! Г.Д. Грейнджер-Уизли). — Это экологичный джут.       — Мне плевать, — Малфой не открыл глаз. — Мне сейчас плевать на всё. Кроме Гарри. И ребёнка. И мамы. И немного Тео…       — Тео? — Гермиона подалась вперёд. — Теодор Нотт? Тот самый, который коллекционирует тёмные артефакты и который, по слухам, торгует информацией не хуже, чем его отец торговал грязными секретами?       — Он не торгует, — устало ответил Малфой, даже не пытаясь спорить. — Он иногда… обменивается. На условиях взаимной выгоды. Но сейчас не об этом.       В кабинет вбежал запыхавшийся эльф с подносом, на котором стоял кувшин с водой, стакан и, откуда-то взявшаяся, тарелка с сэндвичами. Гермиона не помнила, чтобы она заказывала сэндвичи. Но эльф, видимо, решил, что человек в таком состоянии нуждается не только в воде.       Малфой открыл глаза, взял стакан, выпил воду залпом, не поморщившись. Потом второй. Потом третий. Поставил стакан на стол и посмотрел на Гермиону.       — Гарри сейчас отсыпается, — начал он. — И, надеюсь, не умрёт во сне. Хотя я, вообще-то, врач… Но я…уверен, что он проспится и полетит искать приключения на задницу.       Голос его дрогнул. Гермиона, старая, опытная Гермиона, которая видела и Пожирателей смерти, и дементоров, и собственного мужа после «пятничного расслабона с друзьями», вдруг поняла, что смотрит на человека на грани. Не истерики. Не срыва. Чего-то похуже. Тишины.       — Рассказывай, — мягко сказала она, и в её голосе не осталось ни резкости, ни требовательности. Только усталое, вымученное: я здесь, я слушаю. — С самого начала.       Малфой молчал долго. Так долго, что Гермиона уже подумала, не потерял ли он сознание. Но нет — он просто сидел, глядя в одну точку на стене, и его пальцы — исцарапанные, с обломанными ногтями — сжимали край стола с такой силой, что побелели костяшки.       — Моя мать была частью системы. Она поставляла чай. Чай из роз, выращенных в её оранжерее. В этом чае был катализатор — он повышал восприимчивость людей к магическим воздействиям. Делал их уязвимыми для рун.       Он замолчал, глядя на свои руки. Потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом, как на исповеди:       — Когда Гарри пришёл ко мне я… я использовал на нём экспериментальную методику. Ту самую, о которой ты уже знаешь. Регенерация нервов. Она не была готова. Проклятая крыса сдохла, потому что нерв начал расти бесконтрольно. Но я не мог… я не мог смотреть, как он мучается. Как он лежит на этой кушетке, бледный, с перекошенным от боли лицом, и я не могу ничего сделать, кроме как резать и шить, резать и шить. Я хотел дать ему шанс. Шанс на нормальную жизнь. Без хромоты, без боли, без этих чёртовых протоколов, которые превращают людей в инвалидов. Я рискнул. И я готов отвечать за этот риск.       — Ты спас ему половину туловища, — тихо сказала Гермиона. — Я читала отчёты. Если бы не твоя методика, он бы стал инвалидом. Или хуже — инфекция могла подняться выше, и тогда пришлось бы ампутировать.       — Ампутировать его пришлось бы по самую голову, — Малфой покачал головой. — Я нарушил закон. Я использовал несертифицированную методику на пациенте без его информированного согласия. Да, он знал, что это риск. Но он не знал, насколько высокий риск. Он не знал о крысе. Я не сказал ему.       — Почему?       — Потому что был мизерный шанс, что он откажется. Представь на моем месте себя, а вместо Гарри Рона, — ответил он.       Гермиона молчала. Внутри у неё всё кипело — ярость, понимание, усталость. Она была юристом, политиком, министром. Она привыкла видеть мир в чёрно-белых тонах, разделять на «законно» и «незаконно», «правильно» и «неправильно»… она разучилась видеть серый, лишь бы ночью её не мучали кошмары.       — Твоя методика, — сказала она, переходя на деловой тон, потому что эмоции сейчас были лишними. — Она работает?       — Да, — кивнул Малфой. — Я провёл… несколько операций с тех пор. Нелегально, под видом стандартных протоколов. Пациенты даже не знали, что им вшивают не сертифицированный нерв, а экспериментальный. Я брал только тех, у кого не было другого шанса. Тех, кого протоколы приговаривали к инвалидности или ампутации. И я… я спас их. Всех. Кроме одного, но он был задолго до Поттера. Когда я ещё не начал изучать это экспериментально.       — Сколько? — спросила Гермиона. — Сколько операций?       — Семь, — ответил Малфой. — Семь операций, семь спасённых жизней. Плюс Гарри — восьмой. Ни одного летального исхода, связанного с методикой.       — И у тебя есть документация?       — Нет, — он покачал головой. — Официально я чист. Но есть записи с экспериментами на крысах, оформленные официально и мои наблюдения в блокнотах.       — То есть у тебя нет доказательств, что твоя методика работает? — Гермиона подалась вперёд. — Совсем никаких?       — Есть, — Малфой посмотрел ей прямо в глаза. — Есть Гарри. И есть остальные семь. Они готовы могут пройти медицинское освидетельствование. Если ты гарантируешь, что у Мунго не будет проблем.       — Я не могу этого гарантировать, — честно ответила Гермиона. — Я — исполняющая обязанности министра, а не судья. Но я могу… я могу сделать так, чтобы наказание было минимальным или… некоторые бумаги потерялись.       Малфой кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах — в этих уставших, покрасневших глазах — мелькнула искра. Слабая, едва заметная, но настоящая.       — Значит, договорились, — сказал он. — Я рассказываю тебе всё. Имена, даты, места, протоколы. Всё, что помню. А ты… ты обещаешь, что постараешься спасти мою мать. Не от суда — от самой себя. Ей нужна помощь, Грейнджер. Психиатрическая помощь. Она не чудовище. Она просто… она сошла с ума. Из-за меня. Из-за отца. Из-за войны. Из-за всего этого дерьма.       — Я не могу обещать, — осторожно сказала Гермиона. — Но я могу… я могу попробовать. Если она согласится сотрудничать. Если она расскажет всё, что знает о клинике. Если она поможет нам найти тех, кто действительно виноват.       — Она согласна, — твёрдо сказал Малфой. — Я говорил с ней. И с отцом. Они… они не сбегут и не свалят ничего на империус. Это многого стоит для Малфоев, знаешь ли.       Гермиона молчала. Смотрела на него — на этого человека, который когда-то был её врагом, который плевался грязью в её сторону, который называл её грязнокровкой и желал ей смерти… и только сейчас заметила насколько же он изменился. Она думала, что все его «Изменения» — маска. Была большая тень подозрения, а теперь… они растворились, как шипучка в стакане.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Я помогу. Но на моих условиях.       — Каких? — спросил Малфой, и в его голосе снова послышалась та самая, знакомая настороженность.       — Во-первых, ты ложишься в больницу. Немедленно. Ты выглядишь так, будто вот-вот умрёшь, и я не хочу, чтобы ребёнок Гарри пострадал из-за твоего упрямства.       — Я врач и сам…       — Ты — пациент, — отрезала Гермиона. — И не спорь. Я прикажу отвезти тебя в Мунго, и если ты не согласишься, я приставлю к тебе охрану. Авроров. Которые будут следить, чтобы ты не вставал с кровати.       Малфой открыл рот, чтобы возразить, но Гермиона подняла руку.       — Во-вторых, ты даёшь показания. Все. Без утайки. О клинике, о рунах, о своей матери, о своей методике. Всё, что знаешь.       — Ты хочешь, чтобы я сам себя закопал? — усмехнулся Малфой, но усмешка вышла кривой, надломленной.       — Я хочу, чтобы ты выбрался из этого дерьма, — жёстко сказала Гермиона. — И единственный способ — это говорить правду. Всю правду. И надеяться, что суд будет снисходителен.       — Суд?       — Будет суд, Малфой, — она вздохнула. — Это не игрушки. Люди умерли. И кто-то должен за это ответить. Твоя мать — одна из них. Но она может смягчить приговор, если поможет следствию.       Малфой молчал. Смотрел на свои руки — дрожащие, исцарапанные, с обломанными ногтями. Потом поднял голову и посмотрел на Гермиону.       — Моя методика, — тихо сказал он. — Та, которую я использовал на Гарри и других пациентах. Она… она может спасти множество жизней. Людей, которые сейчас прикованы к инвалидным коляскам. Которые не могут двигаться, не могут колдовать, не могут жить нормальной жизнью. Если ты поможешь мне её узаконить… я отдам все права Министерству. Бесплатно. Безвозмездно. Никаких патентов, никаких отчислений. Просто… пусть она работает.       Гермиона замерла. Она ожидала чего угодно — слёз, мольбы, торговли. Но не этого. Не того, что Малфой, циничный, расчётливый Малфой, которому всегда было важно только своё имя и своё благополучие, вдруг предложит отдать плод своих трудов просто так.       — Ты понимаешь, что это стоит огромных денег? — спросила она. — Ты мог бы стать миллионером. Купить себе всё, что захочешь. Открыть собственный центр, лабораторию…       — У меня уже есть дом, — перебил Малфой. — И деньги. И имя. И ребёнок, который скоро родится. И Гарри. Мне не нужно больше ничего. А тем, кто лежит сейчас в больницах и не может пошевелить пальцами, нужен шанс. У меня был шанс после войны. Каждый заслуживает второго шанса. А если он его проебёт — это сугубо его проблема.       — Ты это серьёзно? — Гермиона смотрела на него, и в её глазах, в этих карих, умных, всё видящих глазах, что-то менялось. Не доверие — ещё нет. Но что-то похожее. Уважение. К человеку, который, возможно, никогда его не заслуживал, но сейчас… вполне заслужил.       — Серьёзнее некуда, — ответил Малфой. — Документы оформляются за одну бессонную ночь. Только вот, не приплетай сюда Тео. Гарри объяснял, что он лакомый кусочек, но его не трогать.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Нотта не тронут. Если, конечно, его коллекция артефактов — законна.       — Она законна, — уверенно сказал Малфой. — Тео законопослушный гражданин. Почти.       Гермиона усмехнулась — невесело, но и не зло.       — Почти — не считается, Малфой. Но… посмотрим.       Она встала, прошлась по кабинету. Документы на столе всё ещё лежали в хаотичном беспорядке, но она не обращала на них внимания. В голове у неё рождался план — сложный, многоходовый, с кучей подводных камней. Но она любила такие планы.       — Слушай меня внимательно, — сказала она, поворачиваясь к Малфою. — Сейчас я вызову авроров. Они отведут тебя в Мунго. Там ты пройдёшь полное обследование — ради себя и ради ребёнка. Потом — допрос. С записью памяти, с маггловским диктофоном, со всеми делами. Ты ответишь на все вопросы. Без утайки. После этого тебя посадят под домашний арест — в особняк Малфоев, или в дом Поттера, или куда ты захочешь. С ограничением перемещений и общения. И ты будешь ждать суда.       — А суд? — спросил Малфой. — Что с ним?       — Суд будет, — твёрдо сказала Гермиона. — Но я сделаю всё, чтобы он был закрытым. И чтобы приговор был… мягким. При условии, что ты сотрудничаешь.       — А мать?       — Мать — отдельно. Её будут судить по тому же делу, но я постараюсь… я постараюсь, чтобы её отправили на принудительное лечение. Вместо тюрьмы. Если психиатры подтвердят, что она была невменяема.       Малфой кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах — в этих серых, усталых глазах — мелькнуло что-то похожее на… благодарность?       — Спасибо, Грейнджер, — сказал он, и это слово далось ему с трудом, каждую букву приходилось выталкивать из себя, как застрявшую кость. — Я… я не ожидал. Что ты…       — Что я такая добрая? — усмехнулась Гермиона. — Я не добрая, Малфой. Я просто пиздец какая заебанная. И не хочу, чтобы мой племянник родился в тюрьме! А с Гарри я отдельно поговорю. Какого черта я узнаю обо всём последняя?       — Ну, Гарри немного не знает…       — Что?       — Всё слишком сумбурно. Просто, прошу тебя. Давай потом поговорим об этом.       — Я ж тебя в лаборатории запру и ты там сидеть будешь, пока не придумаешь лекарство от всех болезней! — вскрикнула Гермиона, ударив ладонью по столу. — И всё равно будешь мне должен! Какого хрена, Малфой?!       — Заранее прости!       — Иди нахуй, Малфой...