Не бросай

      Тишина в комнате Миши была не просто отсутствием звука; это была тяжесть, которую мог вынести только он. Воздух пах лекарствами, влажным камнем и едва уловимым, отдалённым запахом гари, который, казалось, въелся в сами стены.       Саша опустился на край ложа, его локти скользнули по помятому одеялу. Он держал руку Миши — ту, что была менее изувечена, но всё равно испещрена тонкими белыми линиями — словно это была древняя, невероятно хрупкая реликвия, которую он боялся разбить.       — Прошла неделя, Мишенька, — голос Саши был искренне приглушён, инстинктивно старался не нарушать хрупкий покой. — Они празднуют. Весь мой Петербург сияет огнями. Они думают, что, потому что враг ушёл, всё вернулось на круги своя. Легко верить в идеальную линию, когда ты не видел огня в самом сердце.       Саша сжал пальцы, его холодная кожа контрастировала с жаром тела Миши.       — Я сжёг все новые указы, которые прислал мне кабинет. Сжёг, понимаешь? Я не мог на них смотреть, пока они пахнут, как твоё страдание. Всё это европейское золото кажется грязным, пока ты здесь, не со мной… Мне не хватает твоего взгляда, Миша. Твоей упрямой, нелогичной силы.       В этот момент Миша зашевелился. Это было не нервное подёргивание, а осознанное усилие. Голубые глаза медленно, словно сквозь густую воду, сфокусировались на лице Саши. Он видел, как Саша старается выглядеть стойким и сильным, но как его губы дрожат от невысказанной тоски.       Миша, собрав последние крупицы энергии, поднял свою руку. Это движение заняло у него, казалось, целую эпоху. Его пальцы нежно, почти невесомо, коснулись напряжённой щеки Саши. Он задержал прикосновение, затем, набравшись смелости, очень легко, едва касаясь, провёл большим пальцем по его нижней губе, той самой, что он целовал в ярости много месяцев назад.       И затем — улыбка. Она была тусклой, сожжённой, но неподдельной. Она была адресована только ему.       Саша не выдержал. Это было слишком интимно, слишком много любви в этом минимальном жесте. Он издал короткий, сдавленный звук, похожий на треск ломающегося льда. Он схватил руку Миши, прижал её к своей груди, прямо к сердцу, и опустился с ложа, игнорируя боль в коленях.       Он начал целовать запястье, затем медленно поднимался вверх по руке, заливая шрамы слезами.       — О, Миша… Мой милый, мой самый настоящий… — Голос его был слёзным, надрывным. — Ты — моё единственное основание. Ты лучше всех моих дворцов, всех моих побед! Ты видел столько боли, ты выдержал столько огня, и ты всё равно мой. Как я посмел быть таким надменным, когда ты горел ради меня?       Саша прижал кулак Миши к своим губам, его лицо было мокрым и искажённым.       — Я буду целовать тебя здесь, пока ты не поправишься, понимаешь? Каждое прикосновение — это обещание. Ты красивый. Ты самый красивый. Прости меня, прости за всё, что я не смог сберечь… Я люблю тебя. Ты мой якорь, мой гранит…       Саша всё ещё прижимал руку Миши к своей щеке, его рыдания были тихими, но глубокими — горечь от его собственной надменности смешивалась с оглушающей любовью.       — …Ты моё всё, Миша, слышишь? Ты самый красивый, мой любимый. Ты должен держаться, чтобы я мог тебе показать, как я… — Саша захлебнулся, его взгляд метался по комнате, ища хоть какой-то способ остановить приближающуюся темноту.       Миша, собрав последние крупицы воли, почувствовал, как наваливается знакомая, удушающая волна боли. Он не мог позволить Саше уйти в смятении. Ему нужно было оставить ему подтверждение.       С неимоверным усилием, сжав зубы, Миша выдавил звук, который едва преодолел барьер между сознанием и бессознательным:       — …Лю… бл-ю…       И после этого слова, которое было всем его оставшимся миром, его пальцы, всё ещё лежащие на руке Саши, слегка и очень нежно погладили кожу, как последнее, подтверждающее касание. И тут же его тело сдалось: рука обмякла, а голубые глаза резко закрылись, погружая его обратно в спасительное, но такое мучительное бессознательное состояние.       Саша почувствовал, как это последнее движение оборвалось, а тепло в руке Миши исчезло. Он всмотрелся в лицо возлюбленного, которое снова стало маской покоя.       — Миша? Миша! — Саша вскочил, его столичная сдержанность мгновенно испарилась. Он осторожно положил руки Мише на плечи, не обращая внимания на стоическое молчание тела. — Нет! Не смей! Ты только что сказал это! Ты не можешь просто уйти!       Его тон перешёл от нежности к отчаянию, граничащему с истерикой. Он знал, что не должен трогать его, но страх быть покинутым был сильнее всякой осторожности.       — Я не переживу, если ты оставишь меня сейчас! Я не смогу без этого! — Саша прижал его к себе, нежно, но крепко, уткнувшись лбом в его неподвижную ладонь. Он чувствовал, что тело Миши холодное, но живое, запертое в обороне.       — Я люблю тебя! Я люблю тебя больше, чем этот проклятый город! — Саша кричал в тишину комнаты, его голос ломался. Он отпрянул, его лицо было мокрым и искажённым. Он снова схватил руку Миши, прижимал её к своим губам, теперь уже не целуя с нежностью, а лихорадочно, пытаясь вдохнуть в неё своё собственное тепло.       — Ты останешься! Слышишь? Ты останешься! Мы победили! Мы победили, Миша! Ты не можешь спать так долго! Я буду здесь! Я буду сидеть и смотреть! — Петербург, который привык повелевать, теперь отчаянно молил о том, чтобы его сердце не покинуло его.