Бумажный вампир

Часть 7 Сближение После той эмоциональной вспышки Матвей два дня был особенно сух и корректен, как будто отгородился стеклянной стеной. Артём понял: напор здесь не сработает. Нужно не атаковать, а приглашать. Не выпытывать, а делиться. Он переключился с текстов архива на… Матвея. Точнее, на создание вокруг него человеческого контекста. Он начал с малого. Зная, что Матвей избегает общей столовой (Артём ходил туда, но видел там лишь горстку угрюмых сотрудников), он стал приносить еду к себе в архив. — Матвей, не хотите кофе? Я тут, по старой привычке, эспрессо на два стакана сварганил. А то ваш автомат выдаёт какую-то коричневую воду. В первый раз Матвей отказался, сославшись на работу. Во второй — взял стакан, поблагодарил кивком и поставил его на край стола, не притронувшись. На третий раз Артём принёс не просто кофе, а травяной чай. — Это по рецепту одной бабушки из Карпат, — сказал он небрежно, ставя термос между ними. — Говорит, «для укрепления духа, когда кровь не та». Я так понял, что имеется в виду сезонная хандра. Пахнет, конечно, настойкой для полоскания горла, но вкус… интересный. Матвей посмотрел на термос, потом на Артёма. Взгляд его был недоверчивым, уставшим. — Вы не обязаны… — Я знаю, — мягко прервал его Артём. — Но мне скучно пить в одиночестве. А вы, как я заметил, тоже мастер индивидуализма. Матвей медленно налил чай в стакан. Сделал осторожный глоток. Скривился, но… выпил. Артём работал под музыку. Тихий джаз, акустика, саундтреки к старым фильмам. Однажды, когда Матвей зашёл, играла меланхоличная фортепианная пьеса. — Это что? — неожиданно спросил Матвей, замирая у порога. — О, это Сильверстоун, «Полночь в пустом зале». — Артём улыбнулся. — Знакомо? — Нет, — коротко ответил Матвей, но не уходил. Он стоял, слушая, его взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то внутрь себя. — Это… непохоже на то, что обычно слушают. — А что «обычно»? — Артём приглушил звук, но не выключил. Матвей лишь пожал плечами. «Обычно» здесь, видимо, был гул вентиляции. С тех пор музыка стала их немым союзником. Артём как бы случайно включал её, когда Матвей был рядом. И тот больше не торопился уйти. Однажды Матвей пришёл позже обычного. Он был не просто бледен — он был сер. Под глазами лежали тёмные, почти синие тени, пальцы слегка дрожали. — Проклятая плановая вакцинация, — пробормотал он в ответ на немой вопрос Артёма, опускаясь на стул. — Побочный эффект. Артём молча встал, налил ему воды. Потом порылся в своём рюкзаке (единственная личная вещь, которую ему разрешили) и достал плитку настоящего швейцарского шоколада. — На, — сказал он просто, кладя её перед Матвеем. — Глюкоза. Лучшее лекарство от всего, что придумали люди, а не врачи. Матвей смотрел на шоколад, как инопланетянин на артефакт. Потом отломил кусочек, положил в рот. Закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветра. В этот момент Артём увидел не сотрудника закрытого НИИ, а измученного, загнанного юношу. Ему, наверное, было лет двадцать пять, не больше. Стеклянная стена дала трещину. Следующим вечером Матвей задержался сам. Они обсуждали расшифровку, где автор описывал «ощущение пустоты при взгляде в зеркало». — Это могла бы быть метафора потери идентичности, — рассуждал Артём. — Или, как вы сказали, симптом анемии — туман в глазах, головокружение. — Или это просто факт, — глухо произнёс Матвей, глядя в тёмное окно, в котором отражалась только комната. — Что зеркало не отражает. Потому что сетчатка… иначе преломляет свет. Он замолчал, поняв, что сказал лишнее. Повисла тяжёлая пауза. Артём не стал спрашивать. Он просто сказал: — Знаете, в некоторых культурах считают, что у истинно живого существа не может быть отражения. Потому что душа слишком яркая, чтобы её можно было поймать в стекле. Это признак избранности. Проклятие — с одной стороны. Дар — с другой. Матвей медленно повернул к нему голову. В его глазах бушевала буря — недоверие, надежда, страх. — Вы всегда так… переворачиваете всё с ног на голову? — в его голосе прозвучала хриплая, неуверенная усмешка. Первая за все время. — Это моя работа, — улыбнулся Артём. — Искать в проклятиях дары. В дарах — проклятья. С этого вечера между ними исчезло «Артём Сергеевич». Остался просто Артём. А Матвей перестал быть просто «Волковым». Он стал Матвеем — сложным, страдающим, невероятно умным парнем в ловушке, с которым можно говорить о сути вещей. Артём теперь знал: его догадки верны. Но эта истина перестала быть академической. Она стала тяжёлой. Он ловил себя на том, что волнуется, если Матвей выглядит хуже обычного. Что ищет в архиве не столько культурные коды, сколько ключи к его состоянию. Он начал целенаправленно искать в «мифах» описания диет, реакций, циклов активности — уже не как этнограф, а как… соучастник. Он пересёк черту. Из наблюдателя превратился в сообщника. И теперь, когда он смотрел на Матвея, его дотошность подпитывалась не только любопытством, но и тёплой, щемящей заботой. А это куда опаснее.