Truth lies or silence.2 "Born To Save"

Миру сидел на бесконечном белом Ничем. Вокруг не было ни неба, ни звезд, ни горизонта — лишь ослепительная пустота, в которой рождались и гасли искры первичного смысла. Его пальцы двигались в этом безмолвии с точностью метронома, вычерчивая сложнейшие очертания будущих галактик. Он строил Вселенную как идеальный механизм, где каждый звездный кластер был безупречно выверен и математически обоснован. Но в какой-то момент его рука замерла. Среди холодного совершенства чертежей в его разуме вспыхнула идея — странная, нелогичная и пугающе прекрасная. Идея о месте, где правит абсолютная гармония. Миру медленно свел ладони вместе, и в пространстве между ними, из этой чистой мысли, начала рождаться Голубая Планета. Она была совсем крошечной по сравнению с галактиками, которые он только что спроектировал, но в ней было то, чего не хватало звездам — дыхание. Миру продумал всё до мелочей: он создал Луну — невзрачный каменный спутник, который должен был мягко управлять приливами, отливами и сменой времен года, создавая ритм самой жизни. Планета парила в кольце его ладоней, окутанная облаками, как нежнейшим кружевом. Это была его «малявка», его гордость, в которую он вложил код чистого покоя. Астрейя наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Она тоже творила, но её движения были порывистыми, капризными. Перед ней висел её собственный проект — Ртутно-Серебряный Шар. Увидев скромную Луну брата, она решила и тут быть впереди. Словно в вызов его сдержанности, она добавила Сириону два солнца. — У меня должно быть всегда светло и радостно! — объясняла она сама себе, любуясь тем, как двойной свет заливает её мир, не оставляя места для сумерек. — Твоя Луна — это лишь тень, Миру. Мой мир будет сиять вечно. Миру едва заметно улыбнулся, глядя на её азарт: — Неплохо для дилетанта. Ловишь на лету все мелочи, Астрейя. Но форме не хватает содержания. Твои солнца выжгут тишину, сестра. Астрейя грациозно потянулась и придвинулась ближе, ластясь к плечу брата, как кошка: — Ты же оживишь эту планету для меня, Миру? Посмотри, какая она яркая. Она заслуживает шанса. Миру посерьезнел. Он знал, что созидание — это не только власть, но и тяжкое бремя. — Создать мир — значит нести за него ответственность до самого конца, сестра. Ты готова к этому? — О, на моей планете всегда будет самое лучшее время! — её глаза вспыхнули азартом. — Я приложу все силы, чтобы её процветание не угасало. Я лично буду её курировать. Там не будет ни больных, ни убогих. Все на этой планете будут любить меня, Миру! Дай им шанс стать самыми-самыми! Миру смотрел на серебряный шар под двойным солнцем. Он видел, что Астрейя сделала всё, чтобы её будущие жители получали всё и сразу, не зная трудностей. Но он так же знал и нелегкий характер своей своенравной сестры. «Наиграется и забудет, — подумал он, — а мне потом нести ответственность». — Хорошо, — выдохнул он. — Я вдохну в неё жизнь. Но я пропишу коды так, что полный доступ к ядру останется только у одного. У Создателя. На всякий случай. Пока Миру сосредоточенно закрыл глаза, продумывая и прописывая коды для планеты Астрейи, на лице сестры мелькнула хищная улыбка. Брат, хоть он и был Создателем всего, был для неё раскрытой книгой. Глядя на молодую Голубую Планету, Астрейя сморщила прелестный носик и беззвучно хмыкнула: «Он собирается сделать эту малявку образцом всего сущего? Да никогда!» Абсолютно не думая о том, что она творит, Астрейя опустила свой изящный пальчик в то место, где вот-вот зарождался океан, и прошептала: «Один маленький вирус «недостаточности». Одна искра скуки, которая заставит их сердца биться быстрее от страха или страсти». Миру бережно передал Астрейе её ожившую игрушку — мерцающий, совершенный Сирион под его палящими светилами. Он выдохнул, чувствуя, как энергия творения медленно покидает его пальцы. Но стоило ему вновь коснуться своего Голубого Шара, как он замер. Поверхность планеты отозвалась странной, колючей вибрацией. — Что ж ты наделала… — голос Миру упал до едва слышного шепота. Он резко повернулся к сестре, и в его глазах вспыхнула тревога. — Я создал эту планету, где существа могли бы понимать друг друга без слов, их помыслы были бы чисты, как горный лед! Астрейя сидела рядом, обняв колени. Она смотрела на этот мерно вращающийся шар, и в её глазах отражалась холодная бездна. — Красиво, — произнесла она, и её голос прозвучал как шелест ветра. — Но мертво, Миру. Твои существа будут любить, потому что ты так прописал. Это не жизнь, братец, это… выставочный образец под стеклом. Им будет скучно. Так же, как скучно мне. Я просто внесла правку. Крошечную «ошибку». Пусть у них будет зуд. Пусть этот Голубой Шар кажется им тесным. Миру колеблется. Он увидел, как его идеальная планета в руках сестры может превратиться в поле битвы. — Это разрушит Гармонию, Астрейя. — Это сделает её настоящей. Давай заключим пари? Посмотрим, кто из них первым придет к финишу и станет победителем? Если твоя голубая планета выживет, я приму проигрыш с честью… Миру вздохнул, глядя на два мира в их руках. — Идет. Пусть время рассудит нас. Астрейя торжествующе улыбнулась. Она знала то, чего Миру пока не понимал: она создала потребность в дополнении. И теперь, через много-много лет, найдется ли тот, кто почувствует её зов в своей крови, заставляя сердце биться быстрее не от радости, а от предчувствия великой потери?

***

До Сириона оставалось четыре дня. Напряжение на «Железном Каноэ» стало почти физическим — оно оседало на коже металлической пылью. Миру, измотанный собственным бессилием, больше не мог находиться в стерильном узле управления. Он искал не решение, а опору. Он нашел Юнги в нижнем техническом отсеке. Еще день назад здесь бурно размножалась ламинария, наполняя воздух запахом океана и жизни, но сейчас отсек выглядел опустошенным. Юнги сидел прямо на полу, уперевшись спиной на пустой резервуар, и отрешенно смотрел в пространство. Он словно поминал свою «морскую капусту», которую так бережно растил и которой пришлось пожертвовать ради общего выживания. Услышав шаги, Мин даже не обернулся. — Еще совсем немного, — негромко сказал он, глядя на пустые датчики влажности. — Еще немного, и мы достигнем Сириона. Но давай будем честными: мы не сделали ничего, чтобы жизни Тэхёна и Алиши были в безопасности. В тот момент, когда шлюз откроется, они станут мишенями. Юнги наконец поднял взгляд на Создателя, который стоял перед ним, прижав руки к груди. — У тебя есть реальный план, Миру? Или мы просто летим в мясорубку? Миру тяжело опустился на ящик рядом с ним. Его плечи были опущены. — Я не вижу выхода, Юнги. Единственное, что я могу — это перепрошить их. Полностью. Стереть их личности и наложить сверху оригинальные коды Лиора и Тии. Сирион увидит своих детей. Это единственный способ избежать провала, который я вижу. Юнги коротко и зло усмехнулся. — И чем ты лучше КАРО, позволь спросить? Миру вздрогнул, словно от пощечины. — Ты же сам запретил этой «консервной банке» приближаться к Тэхёну, потому что он видел в нём лишь ресурс, — продолжал Юнги, и в его голосе прорезались холодные, трезвые нотки. — А теперь ты пришел сюда и предлагаешь сделать ровно то же самое? Ты хочешь убить их еще до посадки, просто чтобы твоя планета не выдала ошибку? Ты великий Создатель, Миру, но ты чертовски плохой стратег. Миру резко вскинул голову, его лицо исказилось. Это была горькая правда: в своём страхе он едва не превратился в тот самый бездушный алгоритм, который презирал. — У тебя есть вариант лучше? — прошипел он. — Система Сириона безупречна! — Любую систему можно взломать, если у тебя есть правильный ключ, — Юнги подался вперед, его глаза сузились. — Ты всё время пытаешься изменить Тэхёна и Алишу под планету. А ты не думал, что нужно изменить планету под них? Нам не нужны коды доступа. Потому что ТЫ и есть этот код, Миру. Ты — первоисточник. Юнги чеканил слова, заставляя Создателя слушать голос смертного: — Ты — живой мастер-ключ. Пока ты пытаешься спрятать их за масками, я предлагаю ударить в самое сердце системы. Мы не будем просить разрешения войти. Мы взломаем всю сеть Сириона, используя твою сигнатуру как таран. Мы заставим планету поверить, что Тэхён и Алиша — это и есть новая норма. Миру смотрел на Юнги с нарастающим изумлением. Идея человеческого хакера «взломать бога» его собственными руками казалась безумием, в котором впервые за миллионы лет блеснул настоящий шанс. — Значит, бога всё-таки возможно переспорить? — Миру криво усмехнулся, чувствуя, как внутри него снова просыпается азарт Творца. — Бога — нет. А вот занудного сопливого пацана — вполне, — Юнги выпрямился, стряхивая с одежды невидимую пыль. — Хватит лепить из них восковые фигуры. Дай мне доступ к твоему каналу доступа, и мы устроим Сириону такое обновление, которое он не забудет. Они сидели в окружении мониторов и переплетающихся кабелей. Теперь они работали вместе, ломая то, что Миру когда-то создавал. Они пробивались к самому Ядру Сириона — к той самой «святая святых», к которой ни у кого никогда не было доступа. Пальцы Миру летали по виртуальной клавиатуре, а Юнги, щурясь от синего света экранов, выстраивал логические цепочки. — Это ж кому ты так не доверял, мелкий, что наложил такие коды на ядро? — Юнги вытер пот со лба, не отрываясь от потоков данных. — Клянусь, без твоей помощи я бы хер разгреб всё это… Просто гениальная защита! — Зная Астрейю и её нездоровое влечение быть всегда на полшага впереди, мне пришлось закрыть всё только под себя… — глаза Миру лихорадочно блестели. — Да ладно?! У нашего создателя была зазноба? — Мин перестал пялиться в мониторы. — Папка с мамкой-то думают, ты всё мальчик-колокольчик, ни разу динь-динь, — Юнги засмеялся своим хриплым, сухим смехом. — Хён, ты дурак! Астрейя — это… — Миру на миг замер. Он вспомнил сестру. Юнги увидел, как изменилось лицо Миру — на нём больше не было азарта хакера — мальчишки под личиной Создателя, там застыл вечный, божественный ужас. — Астрейя — моя сестра, — выдохнул Миру. — Миллионы лет назад мы заключили пари. Я создал мир покоя, нашу Землю, а она… она вшила в него вирус «недостаточности», чтобы сделать его живым. И чтобы доказать мне, что её путь — путь вечного поиска и страсти — лучше моего. Юнги медленно откинулся назад, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Пустой резервуар из-под ламинарии за его спиной отозвался гулким эхом в тишине отсека. Мин прищурился, переводя взгляд с мониторов на застывшего Миру. — Однако… — Юнги потер подбородок, всё еще не понимая до конца масштаба беды, но чувствуя, что наткнулся на нечто грандиозное. — Погоди. То есть твоя сестрица — та самая хозяйка этого серебряного рая — тоже куда-то смылась? Бросила свои два солнца и пустилась в бега вслед за пилотом? Миру не ответил сразу. Его лицо исказилось. Он вспомнил, как она когда-то клялась нести ответственность, как обещала, что её планета станет «самой-самой». Последняя их встреча была перед самым её вылетом с Сириона. Было ли это исполнением долга? Пошла ли она искать лекарство от того «зуда», что сама же и породила, или просто сбежала, потому что ей стало невыносимо скучно в клетке, которую она выпросила у брата? — Я не знаю, что с ней, — честно ответил мальчишка-бог. Затем его лицо снова преобразилось, возвращая маску сосредоточенности. — Продолжаем, профессор Мин. Мы сделали лишь полработы. Юнги хмыкнул, возвращаясь к работе, но теперь он поглядывал на Миру с явной опаской. — Ну, значит, семейка у вас та еще… Глава дома в бегах, а мы тут взламываем замок, пока соседи не вызвали копов. Работаем, Миру. Если Ядро ждет «ответ», мы должны сделать так, чтобы Тэхён и Алиша выглядели как этот самый ответ.

***

Когда Ядро наконец поддалось, Юнги задал главный вопрос: — Мы создали «новых» Лиора и Тию. Но что нам делать с оболочкой настоящего Лиора? В криокамере настоящей Тии уже пусто, там должна оказаться Алиша. Не должно остаться и Лиора. — С ним я сделаю то же самое, что сделал с Тией на подлёте к Сириону, — глухо ответил Миру. — Разложу на атомы и развею в эфир. Вакуум не оставляет улик. — Ладно, мертвецы не болтают. Но на Сирионе криокапсула настоящей Тии уже пустует. Хорошо, что на этот ее гроб никто не пялился из живых… И тут прилетает «Каноэ» с «Лиором», а из капсулы должна выйти живая Тия. Это должно выглядеть как чудо, иначе нас распылят дроиды.— Юнги посмотрел на Миру. — Мы не просто откроем крышку. Если я выйду вместе с новым Лиором, вся система Сириона слетит, — произнес Миру, и его голос начал двоиться. — Планета уйдет в глубокий перезапуск. Она просто «забудет», как дышать, пытаясь осознать моё присутствие. — Стой! — Юнги азартно ухмыльнулся. — Если вся система слетит, то на эти несколько секунд Хранилище останется без присмотра. Датчики веса в капсулах отключатся. Пока ты будешь «кошмарить» их Искины своим истинным обличием, я использую этот сбой, чтобы перебросить Алишу в её пустую капсулу на планете! Миру посмотрел на него с невольным уважением. — Рисковый ты мужик, профессор Мин. Если система не включится вовремя, она задохнется. — Она включится, она не имеет права не включиться! — отрезал Юнги. — Потому что ты заставишь это ржавое железо работать. Устрой им светопреставление.

***

Два дня до Сириона. Когда Юнги вошел в лабораторию, там стояла такая тишина, что было слышно гудение охлаждающих систем. Хосок сидел на краю стола, нервно перебирая пальцами какой-то технический зажим — его обычная жизнерадостность испарилась, сменившись маской сосредоточенного беспокойства. Намджун стоял у панорамного экрана, заложив руки за спину, и всматривался в приближающийся диск Сириона. — Выход найден? — Намджун обернулся первым. Его голос был спокойным, но Юнги заметил, как побелели костяшки его пальцев. — Вроде того, — Юнги прошел к своему рабочему месту и начал собирать штатив с ампулами. — Мы устроим им шоу, от которого у их дроидов оплавятся платы. Но для этого мне нужно, чтобы «ТАЕ» был идеален. Никаких побочек, никакого торможения. Хосок спрыгнул со стола и подошел ближе, заглядывая Юнги в лицо. — Юни, ты выглядишь так, будто только что видел призрака. Или бога. Что там произошло внизу? — И то, и другое, Хоби, — Мин коротко усмехнулся, не отрываясь от работы. — Наш «мелкий» решил снять маску. Когда мы приземлимся, Сирион ослепнет. И в этот момент нам нужно будет действовать быстро. — Значит, план с Алишей в силе? — уточнил Джун, подходя к ним. Его аналитический ум уже просчитывал риски. — Ты действительно собираешься отправить её одну в это подземное Хранилище? Если система не перезапустится… — Она перезапустится, — отрезал Юнги, и в его голосе прозвучало нечто, подсмотренное у Миру. — У нас нет другого шанса. Либо мы делаем из них богов, либо нас всех сотрут как системную ошибку. Хосок положил руку на плечо Юнги, пытаясь передать ему хоть немного того тепла, которое все Чоны всегда хранили в себе, даже в самые темные времена. — Мы сделаем это. Я подготовлю Алишу. Прослежу, чтобы её переход был мягким, насколько это возможно. Она сильная, Юнги. Сильнее, чем мы все думаем. — Она — наш единственный ключ, — тихо добавил Намджун, глядя на ампулу в руках Юнги. — А Тэхён — наш единственный щит. Юнги замер, глядя на своих друзей. В этой тесной лаборатории, посреди холодного космоса, они казались последним оплотом человеческого разума и тепла перед лицом холодного божественного величия, которое ждало их снаружи. — Тогда за работу, — выдохнул Юнги. — У нас мало времени, а нам еще нужно научить людей сиять ярче звезд. Надеть спец комбинезоны и маски! Это был последний рубеж перед тем, как «Железное Каноэ» коснется атмосферы Сириона. Намджун лихорадочно просчитывал плотность распыления через проекционные интерфейсы, а Хосок замер над датчиками стабильности сыворотки — сейчас он был «ангелом-хранителем» каждой молекулы. А Юнги… он был дирижером этого химического оркестра. В отсеке стояла такая тишина, что было слышно лишь мерное гудение охладителя. Юнги был предельно сосредоточен. Его движения, отточенные до автоматизма, казались механическими, но кончики пальцев едва заметно вибрировали от колоссального груза ответственности. Он медленно достал пробирку. Сыворотка из земной ламинарии переливалась в свете ламп странным, густым изумрудным цветом. — Дай мне капсулу с кровью Тэ… пора, — голос Юнги прозвучал глухо, почти как приговор старому миру. Намджун подал капсулу так бережно, словно это было хрустальное сердце. Посмотрев Юнги прямо в глаза, он едва заметно улыбнулся и произнес: — Shaken, not stirred. Эта короткая фраза на мгновение разрядила воздух, напоминая им всем, кто они такие и откуда пришли. Юнги едва заметно усмехнулся углом рта, принимая вызов. Он соединил две субстанции. Темно-красная, живая кровь Ким Тэхёна тонкой струей впрыснулась в изумрудный экстракт водорослей. Внутри колбы началась бешеная реакция: жидкости не просто смешались, они вступили в симбиоз, начиная светиться изнутри мягким, пульсирующим золотом. — Вуаля, господа ученые, прошу любить и жаловать! — Юнги поднял колбу на уровень глаз. — Перед вами «ТАЕ». Он перевел взгляд на друзей. — Эта штука сделает их живыми. Она даст им иммунитет к вирусу, но она же даст им… нас. Нашу способность чувствовать, наш хаос. Вы готовы выпустить это на свободу? Хосок сглотнул, не в силах отвести глаз от сияющего препарата: — Мы уже здесь, Юнги. Пути назад нет. Либо это, либо вечный сон в ледяных ящиках. Когда Намджун и Хосок разошлись по своим постам, Юнги остался в лаборатории один. Он посмотрел на пустую пробирку из-под крови Тэхёна. Для него эта кровь была боеприпасом — последним элементом в его идеальном уравнении. — Ох, не завидую я вам, жители Сириона, — бросил он вдогонку Намджуну и Хосоку, которые уже скрылися в дверном проеме. — На Земле эта невыносимая сучка Ким Тэхён был в одном экземпляре, и то мы едва справлялись. А теперь представьте, что будет, когда эта планета вдохнет его кровь… Юнги коротко, хищно усмехнулся, убирая пробирку в утилизатор. — Ржу чета. Они там веками спали в тишине и покое, а теперь проснутся с характером Тэ в каждой клетке организма. Помяните моё слово: через неделю они там либо перегрызутся, либо устроят такую вечеринку, что в соседних галактиках будет слышно. Мы не просто панацею им везем, мы везем им Ким-мать-его-Тэхёна в жидком виде. К этому никто не может быть готов. Он резко активировал систему подачи препарата в основной шлюз и вышел из лаборатории. Хаос был готов к выходу на свободу.

***

В оружейном отсеке стоит густой, почти осязаемый запах мастики и холодного металла. Здесь нет места золотому свечению «ТАЕ» или философским спорам о судьбах миров. Чонгук и Рик — люди действия. Они не верят в «божественное провидение» и тем более не доверяют искинам Сириона. Для них пробуждение миллионов существ по щелчку пальцев — это не чудо, а кошмарный логистический сбой, который может обернуться давкой, массовой паникой или кровавым бунтом. Рик медленно, с характерным металлическим лязгом, проверяет затвор своей винтовки. Его лицо, исчерченное морщинами и старыми шрамами, в тусклом свете ламп кажется высеченным из камня. — Слушай меня внимательно, малец, — Рик не отрывает взгляда от оружия. — Боги — это красиво для учебников истории. Но когда эти миллионы в капсулах откроют глаза и поймут, что проспали три тысячи лет, им будет плевать на красоту. Они захотят жрать, они захотят власти, и они будут напуганы до усрачки. А напуганная толпа — это самый страшный зверь во вселенной. Чонгук молча кивает, методично снаряжая обоймы. Его движения точны и спокойны, но внутри всё натянуто, как струна. Он знает: Тэхён выйдет на этот трап беззащитным, прикрытый лишь иллюзией величия. — Если боги не справятся, — Рик поднимает винтовку, проверяя прицел, — работать придется нам. Мы — их страховка. Последний довод, когда слова и сияние перестанут действовать. — Я понял, — коротко отзывается Гук. Его взгляд тяжелеет. Он понимает свою задачу без лишних слов. Если дроиды не преклонят колени, если толпа решит, что новый Лиор — самозванец, Чонгуку придется стать щитом. Его палец ляжет на курок. И в этот момент ему будет всё равно, кто перед ним: механический страж или оживший сирионец. — Моя задача — защитить Тэ, — произносит он так тихо, что звук почти тонет в гуле вентиляции. — Даже если для этого мне придется стрелять в «своих». Даже если мне придется стрелять в саму планету. Рик одобрительно хмыкает и хлопает Чонгука по плечу тяжелой ладонью. — Добро пожаловать в реальный мир, Чони. Держи голову холодной. На Сирионе выживут не те, кто громче молится, а те, кто быстрее стреляет.

***

В каюте стоит тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением нейронного сканера. Миру стоит на цыпочках перед Тэхёном, его пальцы, тонкие и бледные, мелко дрожат от предельного напряжения. Он уже час пытается совершить невозможное: «наложить» на лицо Тэ ту самую маску ледяного, почти нечеловеческого спокойствия, которая была визитной карточкой оригинального Лиора. Миру давит на определенные точки, транслирует микроимпульсы, заставляя мышцы лица застыть в величественном безразличии. Он ваяет живую скульптуру. Но как только он убирает руки, происходит одно и то же: уголок губ Тэхёна предательски дергается, а в глубине карих глаз снова вспыхивает этот мягкий, теплый, чисто «тэхёновский» свет. — Да что ж такое! — Миру в сердцах всплескивает руками, отступая на шаг. — Тэ, замри! Ты должен быть как скала. Ты должен смотреть на мир так, будто ты его создал и тебе на него плевать. А ты смотришь так, будто хочешь обнять каждую молекулу в этом секторе! Миру снова тянется к его лицу, пытаясь «стереть» ту едва заметную морщинку у глаз, которая появляется каждый раз, когда Тэхён ловит взгляд Чонгука, стоящего в тени у переборки. — Не получается, Миру, — Тэхён мягко, но уверенно перехватывает его ладони, останавливая очередную попытку цифровой пластики. — Ты можешь загрузить в меня карты звезд и коды доступа к Ядру. Ты можешь научить меня управлять «Каноэ» силой мысли. Но ты не можешь перекроить то, как я чувствую. Миру кусает губу, он почти в отчаянии. Его идеальный план «визуальной маскировки» трещит по швам. — Но сирианцы… они никогда не видели Лиора таким! — почти шепчет Создатель. — Они привыкли к холоду, к безупречной симметрии пустоты. Они заподозрят неладное в первую же секунду, как увидят твою живую мимику! И вот тут Тэхён улыбается — той самой своей знаменитой квадратной, обезоруживающей улыбкой, от которой у Чонгука в углу замирает дыхание. — А ты подумай сам, Создатель, — голос Тэхёна звучит глубоко и спокойно. — Лиор был вдали от дома три тысячи лет. Он жил среди людей на Земле, он видел другую жизнь, другие страсти. Разве не логично, что космос и одиночество изменили его? Скажи им, что Лиор научился чувствовать. Что он вернулся не просто пилотом, а кем-то большим. Пусть это будет его «новым лицом». Миру замирает. В его глазах отражаются каскады данных, он мгновенно просчитывает эту новую переменную. Он переводит взгляд на Тэхёна, потом на Чонгука, который одобрительно и гордо кивает из своего угла. — «Лиор, познавший эмоции»… — медленно, пробую слова на вкус, произносит Миру. — Это… это может сработать. Это даже лучше! Это объяснит, почему он привел с собой вас, чужаков. Это сделает его легенду еще более невероятной. Живой бог, принесший чувства в мертвый мир… Миру сдается. Он опускает руки и оставляет Тэхёну его лицо, его улыбку и его свет. Единственное, что он делает напоследок — это едва заметным касанием добавляет в его взгляд немного «космической усталости», чтобы подчеркнуть груз прожитых веков и бесконечных дорог.

***

В крио-отсеке царит полумрак, разбавляемый лишь стерильным голубым свечением капсулы, в которой уже спит Алиша. Миру сосредоточенно работает с панелью биометрических эмиттеров, а рядом с ним, внимательно следя за каждым движением, находится Чимин. — Я не трогаю её ДНК, пап, — негромко говорит Миру, чувствуя на себе тревожный взгляд Чимина. — Мы решили оставить её человеческую суть нетронутой. Но мне нужно обмануть систему. Я настраиваю эмиттеры капсулы так, чтобы они создавали вокруг неё «биометрическое эхо». Чимин вздрагивает от этого тихого «пап». Каждый раз, когда Миру называет его так, в сердце Чимина смешиваются гордость и щемящая тревога за этого ребенка-бога. Он осторожно касается холодного стекла капсулы. — Она выглядит такой хрупкой… Ты уверен, что датчики не распознают подмену? — На Сирионе всё завязано на шаблонах, — Миру вводит финальную последовательность кодов, и его губы трогает едва заметная, горькая усмешка. — Да и Юнги-хён позаботился… Он откровенно высмеял меня, намекая, что «проще уболтать сопливого пацана переписать всю планету под Тэ и Алишу, чем пытаться заставить их стать кем-то другими». В этом он прав. Моя система пасует перед их упрямством. Поэтому я подменяю не их, а то, как их воспринимает мир. Дверь отсека с тихим шипением открывается, и входит Лита. В её руках — стерильный кейс с инъектором «ТАЕ». Она обменивается коротким кивком с Чимином, её взгляд профессионален и собран. — Миру, эмиттеры синхронизированы? — Лита подходит к капсуле, проверяя показатели на мониторе. Миру отступает на шаг, уступая ей место у системы жизнеобеспечения. — Да, мам. Теперь твоя очередь. Лита на секунду замирает. Это простое слово из уст Миру отзывается в ней теплом, которое она старается спрятать за маской сосредоточенности. Она достает подготовленный Юнги инъектор. Золотистая сыворотка внутри пульсирует, словно само солнце, пойманное в стекло. Она аккуратно подключает устройство к порту капсулы. — ТАЕ начнет резонировать с эмиттерами через тридцать секунд, — спокойно сообщает она. — Это закрепит маскировку на клеточном уровне. Она нажимает кнопку пуска. Чимин невольно задерживает дыхание, наблюдая, как золотистое лекарство начинает медленно вливаться в систему Алиши. — Спи , Алиша, — шепчет Чимин, глядя, как по бледным венам мамы Чон начинает разливаться призрачное сияние. — Ты теперь не просто женина с Земли. Ты — надежда целой планеты. Проснись королевой. Лита внимательно следит за монитором, её рука лежит на плече Чимина. — Реакция в норме. Организм принимает ТАЕ. Теперь она — совершенный биологический камуфляж. Миру наблюдает за ними, и в его глазах на мгновение проскальзывает что-то похожее на смирение. Он создал этот мир, но только здесь, рядом с Чимином и Литой, он учится тому, что жизнь — это не только код, но и чья-то любовь, которая делает тебя живым. — Всё готово, — констатирует Создатель. — Биологическая маскировка активна. Теперь для Сириона она — Тия. Миру на мгновение закрывает глаза, и его пальцы замирают над прозрачной панелью капсулы. Воздух вокруг него начинает едва заметно мерцать. — Мне остается лишь «вложить» ей память о Сирионе, — шепчет он. — Она должна знать запах его цветов, вкус его воды и звук его ветра. Когда она проснется, её не должны пугать стены Храма. Она должна чувствовать, что вернулась домой после долгой и изнурительной прогулки. После смерти. Чимин и Лита смотрят, как Миру склоняется над Алишей. Между его ладонями и её висками пробегают тонкие, почти невидимые нити голубого света. Это не просто данные — это сама суть планеты, её душа, которую Миру бережно переносит в сознание спящей женщины. — Пусть ей снится Сирион, — тихо добавляет Лита, чувствуя, как атмосфера в отсеке тяжелеет от концентрации смыслов. Через минуту Миру выпрямляется. Он выглядит осунувшимся, словно отдал часть себя. — Теперь она готова. Полностью. В «Сердце корабля» не было холодного блеска лабораторий. Здесь пахло домом. Лита сидела за разделочным столом, её пальцы, привыкшие к скальпелю, сейчас машинально нарезали зелень. Она смотрела не на доску, а куда-то сквозь стальные переборки, туда, где за бортом «Каноэ» разверзлась бездна. — Знаешь, Джин, — её голос прозвучал совсем тихо, почти надломленно. — Я смотрю на Алишу в этой капсуле… на Тэхёна в его серебряном... саване… и мне становится жутко. На Сирионе, наверное, нет даже понятия «вкус». Там всё — другое. Как они смогут жить, если не умеют даже наслаждаться ужином? Джин замер у плиты. Он не обернулся сразу. Его широкие плечи под поварским кителем казались единственной незыблемой вещью на этом корабле. Он медленно помешивал соус, и в этом движении было столько нежности, будто он убаюкивал ребенка. — Значит, мы их научим, Лита, — он обернулся, и его взгляд был теплым, как нагретый солнцем хлеб. — Бог, который не знает вкуса соли и сладости меда — это просто сложная машина. А нам нужно, чтобы они проснулись людьми. Он подошел к ней, мягко накрыл её дрожащую руку своей ладонью, останавливая нож. — Ни один великий правитель не усидит на троне, если у него в душе пусто, а в желудке — холод. Я готовлю этот ужин не потому, что мы голодны. А потому, что это — наша последняя нить. Пока мы чувствуем запах специй, мы не позволим Миру превратить нас в часть его грандиозной схемы. Мы — люди, Лита. И на Сирионе мы будем пахнуть базиликом и домом. Это наша самая главная диверсия. Лита подняла на него глаза, и в них впервые за долгое время блеснули слезы. Джин мягко улыбнулся и протянул ей дольку яблока. — Ешь. Никакой Сирион не стоит того, чтобы ты теряла себя. Лиор и Тия пусть разбираются со своими богами, а мы с тобой накормим этот мир так, что он впервые за три тысячи лет захочет не просто функционировать, а жить. Лита взяла яблоко, и этот простой хруст в тишине кухни прозвучал громче, чем все приказы Миру.

***

За 12 часов до прилета... — Завтра мы входим в атмосферу, — голос Миру, усиленный динамиками, вибрирует в каждой переборке «Каноэ». — Всё готово. Сирион ждет своих правителей. Объявлена невесомость на всём корабле. Едва стих последний звук, как мир потерял опору. Пол перестал существовать. Чонгук, поймав момент перехода, хитро улыбнулся — он не зря вбил в переборки каюты дополнительные поручни и приготовил эластичные тросы. В невесомости секс — это не про грацию, это про жесткую фиксацию. Чонгук рывком притянул Тэхёна к себе, ловя его тело в воздухе, и защелкнул карабин широкого пояса на одном из поручней у койки. Теперь они были заякорены. Тэхён не падал, он завис в нескольких сантиметрах над матрасом, плавно покачиваясь от каждого движения , пока Чонгук фиксировал собственные бедра встречным ремнем. — Помнишь, как ты трясся в том скафандре в гроте, Гук? — Тэхён улыбнулся своей квадратной улыбкой. Его тело, удерживаемое лишь поясом, продолжало медленно дрейфовать в пространстве каюты над кроватью, изгибаясь с той невероятной гибкостью, которая возможна только при отсутствии веса. Кожа Тэхёна начала подсвечиваться изнутри мягким янтарным светом Носителя. — Думал, что я заражу тебя смертью. Чонгук перехватил его за талию, притягивая к себе максимально плотно. Инерция мягко толкала их вперед, но ремни держали крепко. Гук вонзил пальцы в другой поручень на переборке, полностью контролируя их общее положение. — Я и сейчас хочу быть зараженным, — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — Хосок сказал, что я чище всех, потому что ты — мой биореактор. Так вот, перед Сирионом мне нужна двойная доза. Чтобы ни один вирус, ни одна инопланетная дрянь не посмела ко мне прикоснуться, пока во мне течет твоя защита. Майорский опыт ведения боя в замкнутых пространствах здесь стал его главным преимуществом. Чонгук использовал стены как упоры, буквально вжимая Тэхёна во все поверхности, блокируя его своим телом. В космосе они принимали позы, от которых на Земле просто сломался бы позвоночник, превращая отсутствие гравитации в чистый экстаз. Это было грязное дело, настоящий «хоррор-панк» от мира эротики. Пот, смешанный с антителами Тэхёна, собирался в крупные, сияющие золотом капли. Они не стекали вниз, они дрейфовали вокруг них, как крошечные планеты. Когда Чонгук входил в него — глубоко, до самого предела — эти золотые искры вспыхивали ярче, реагируя на выброс адреналина в крови Носителя. — Вот так… — выдыхал Тэхён, впиваясь пальцами в плечи Майора. — Прямо в кровь… Чтобы ты выстоял. Чтобы ты не сломался. Это был секс на грани выживания. Они цеплялись друг за друга зубами и ногтями не только от страсти, но и для того, чтобы просто оставаться в контакте в этой дезориентирующей пустоте. Когда всё закончилось, они еще долго кайфовали, обнявшись, удерживаемые только страховочными ремнями среди облака золотых жемчужин. Чонгук чувствовал себя неуязвимым. Теперь он знал: он не просто защищает Тэхёна. Он сам — часть Тэхёна, прошитая его антителами и его светом. — Люблю тебя, душа моя, — прошептал Гук, целуя светящийся висок своего Носителя.