противоречивая тема

С Розкой тяжело. Она вспыльчивая, любит распускать руки и ругаться, как сорвавшаяся с цепи собака, которую нужно еще приручать и дрессировать. От ее криков, где дай бог каждое пятое слово цензурное, у Тони болит голова каждый раз, но она твердо держится, принимая агрессию за испытание, которая она должна пройти не столько даже ради сохранения дружбы, сколько ради самой Розки, чтобы понять и помочь. Эта истина, красивая и благородная, как на ладони лежит и для самой Петровой, и для всех остальных, кто ее знает. А еще есть где-то далеко спрятанное, укромное для себя, потому что сердце стучит как бешеное в таких моментах, дыхание подводит, а все тело слегка потряхивает от возрастающего приятного волнения. Азарт покоряет ее каждый раз и вознаграждает за каждую победу, которая ощущается как прорыв через очередной барьер недоступности Пятифановой. Словно она проникает под слой за слоем, наконец-то получая лакомые кусочки неизведанного, изучая их, пока лавочка не прикрыта. Пока улыбки на губах у них обеих после очередного разлада. Пока у Розки смягченный взгляд, спрятанный под наигранным раздражением. И все же с Розкой тяжело – она всегда до последнего гнет свою линию, авторитарно и бескомпромиссно. Только когда по мелочевке стычка, она уступает и усмехается от вида довольного личика белобрысой подруги. Вот, например, только на днях утром поспорили про идею рассказа, заданного по литературе. На удивление прочитавшая его Розка гнула свою линию, но с каждым аргументом версия Тони становилась логичнее. Петрова топила ее с таким запалом и не стеснялась, что в итоге Пятифанова не выдержала, расхохоталась и похлопала ее по плечу, сообщив, что та ее убедила. Это была такая мелочь, но это словно сотворило чудо для них обеих. Тоне было приятно, что к ней прислушались, что с ней согласились. А еще Тоня видела этот мягкий и не типично нежный взгляд, который заводил и переворачивал все в душе, дразнил как намек на существование другой Розы. Той, до которой нужно раз за разом пробиваться через шипастую изгородь. Жаль лишь, что лед не тает, если вопрос серьезный. Тоне в какой-то момент становится недостаточно мелочей, ей нужно выходить победительницей в чем-то по-настоящему важном. Ей хочется наконец-то сделать из Розы открытую книгу, а не пытаться предугадать, что скрывается за переплетом обложки хулиганки. Тоне кажется, что там очень тонкая и нежная натура, но доказать она не может, а хочется знать до мурашек. Так сильно въедается в мысли эта идея, что иногда самой страшно и неуютно, но в то же время так сладко предвкушение от возможной правоты. От того, что возможно будет сжать Розу в своих объятиях, успокоить ласковым и надежным словечком, чтобы та улыбнулась и поверила, а еще– Тоня шлепает себя обеими руками по предательски вспыхнувшим щекам, отгоняя странные, практические срамные мысли. Ей сейчас не до собственного разбушевавшегося океана чувств – все потому что Пятифанова приходит без настроения. С красными от недосыпа глазами и ужасно уставшим, разочарованным в чем-то взглядом. Тоня, периодически съеживаясь от ворчания и ругани Розки, пытается узнать весь день, что не так. Вчера все было хорошо, смеялись и улыбались в компании Бяши и Польки, а еще – друг другу. Сегодня Пятифанова молчит, не саботирует урок переписками на листах, не провоцирует Лилию Павловну ни на одно замечание, не подкалывает подружек и не гаркается с парнями из параллельного класса на переменах. Роза молчит или говорит, что все нормально, что никаких проблем, что она просто не выспалась. Тоня знает, что из этого всего правдой является лишь недосып. Оставляет попытки пробиться где-то после третьего урока, давая ей небольшой перерыв от беспокойства и опеки, но это лишь затишье перед бурей; потому что их дружба – у Тони в груди резко неприятно все сжимается от этого слова – это поле битвы, и она не планирует отступать. Роза это прекрасно знает. После школы, когда доходят все вместе до перекрестка, где обычно расходятся; когда Бяша уходит в направлении своего дома, Тоня хватает Розу за руку, чтобы та потеряла последний шанс смыться куда подальше от настойчивой подруги. – Проведешь меня сегодня? – спрашивает Петрова. Видит, как Розка изгибает бровь в немом «ты, блять, сейчас серьезно?»; как в глазах отражается сопротивление этой идее. Только вместо того, чтобы послать подругу, Роза вырывает руку, сует их в карманы куртки и тяжело вздыхает – даже не наигранно в этот раз, а по-настоящему. – Ой, блять, Тоха, заебала, – отвечает она. Достает пачку сигарет и зажигалку из кармана, чтобы закурить. Всегда так делает, когда что-то или кто-то нервирует. Лицо ее окрашивается в красивый, нежный румянец – под гнетом мороза, видимо. – Пошли. Она делает затяжку и шагает вперед в сторону дома Петровой. Тоня за ее спиной улыбается, но победе радоваться рано – им еще предстоит допрос с пристрастием и ругань Пятифановой. Роза соглашается провести, хотя знает, что Тоня будет ее раскалывать, как грецкий орех на перекус, долбить молотом тяжелых вопросов, от которых увиливать под напористым взглядом Розке будет с каждым разом все сложнее. И все же – соглашается. Петрова скачет вокруг нее, то с одной стороны, то с другой; выжидает, когда они зайдут в лес, где никого нет; когда они будут наедине. Лишь тогда появится небольшой шанс на то, что она выбьет из Пятифановой откровение. Тоня подкрадывается к ней осторожно, сокращая дистанцию, и цепляется ей под руку, отмечая, как Розка от этого шарахается, но не отталкивает ее. Это удивляет – Роза ни разу от этого раньше не вздрагивала. Хмурится, продлевая тишину на несколько минут, вкладывая очередную деталь о Розе в воображаемую папку с личным делом в голове, словно улику. С ней пока непонятно что делать, но нутро подсказывает, что нужно запомнить. Роза тяжело вздыхает, первая прерывает тишину: – Ну, че тебе? Сейчас же котелок взорвется от того, как хочешь спросить. Тоня теряется и молчит некоторое время. В конце концов, набирается смелости и говорит. Продолжает то, что не давало покоя в школе. – Роз, ты знаешь, что я хочу тебя спросить. Та отворачивается, смотрит куда-то вдаль, выдыхая дым сигареты. Цокает языком. – Знаю. Это как будто не облегчает все, а усложняет. Тоня уже чувствует иголки вокруг подруги, и стоит лишь прикоснуться – уколется. Предвкушение вызывает вместе с тяжестью странный трепет. – Ну? Так что, может быть, расскажешь? Ты же знаешь, я никому не скажу. Да и лишних глаз и ушей сейчас нет. – Бля, Тох, ответ все тот же. Нормально все. У Тони все в какой-то странный клубок внутри собирается. Роза продолжает ей нагло врать в лицо. Она хорошо помнит лицо подруги перед началом занятий – разбитое и не выспавшееся. Такое, словно случилось что-то страшное. Привычный яркий, пылкий взгляд был настолько потухшим, что Петровой стало жутко и тревожно. Такое лицо у Розы было тогда, когда Ира пропала несколько лет назад в начале их дружбы, когда по поселку маньяк шастал. Тоне утром стало страшно, что с общей подругой снова что-то произошло, но Бяша, словно хотела опровергнуть накатывающие неприятные мысли, в класс влетела с привычной солнечной улыбкой. У Тони как будто камень с плеч упал, а Розка все такой же осталась. Тоня набирает в грудь воздуха и шумно выдыхает. Собирает мысли в кучу, немного отстраняется, но при этом дистанция между ними остается не слишком далекой – чтобы Пятифанову в любой момент схватить и не отпустить, пока не расколется. – Твое нормально не такое. Я же вижу, что что-то случилось. Дома? – последнее слово звучит тихо и осторожно, и Роза кривит лицо в болезненной ухмылке. – С мамой все нормально, мы не ругались, – сразу же отвечает та. Тоня хмурится. Идей нет никаких больше, потому что Роза, если дело не касается семьи или друзей, особо не парится ни о чем. Даже за оценки, если иногда все же переживает, когда учителя ее за двойки совсем прижмут, никогда не тревожится так. Понимание, что за переживаниями Пятифановой скрывается нечто совершенно новое, заставляет впиться ногтями в ладони. Роза сейчас для нее вновь как книга, а в ней – закладка на одной из страниц, нужно лишь слегка поддернуть пальцем нужную страницу и раскрыть, но сделать это осторожно, аккуратно, чтобы не повредить мягкий переплет. Это уже не просто интерес, это – настоящая одержимость, и прямо сейчас Тоню это в себе не пугает, лишь подталкивает в пучину искушающего неизведанного. – А что тогда, Роз? Петрова прыгает вперед и становится на пути, смотрит прямо на подругу, не сводит уверенный горящий взгляд. Такой, который дает Пятифановой понять, что она не отвертится. – Да какая нахуй разница, – тараторит подруга агрессивно и громко, в ее речь просачиваются маты, выдавая волнение. Роза делает очередную затяжку, сжимая сигарету сильнее, чем нужно, и снова отводит взгляд, словно ей это поможет. – Надо будет, расскажу. Пошли уже. Роза делает шаг в сторону, чтобы обойти, но Тоня, словно отражение в зеркале, делает шаг влево, перекрывая ей дорогу. Пятифанова не теряется, повторяет все то же самое, но теперь в другую сторону, впрочем, как и Петрова, которая тоже не намерена отступать; они обе, как малые дети, пытаются не уступить друг другу. Наблюдая за тем, как выражение лица Розки все больше теряет запасенную на подругу терпеливость, она продолжает стоять на своем, а на уголках ее губ появляется предательская ухмылка, когда Роза дергает руками, чтобы поднять, замахнуться да как дать леща ей, но в итоге опускает и сжимает кулаки. Тоне кажется, что она сейчас играет с диким зверем, но есть одна загвоздка – зверь был давно приручен. Роза на нее в жизни руку не подымет; ее потряхивает от бессилия перед Тоней. Родной язык грубости здесь не работает. – Охуеть как по-взрослому, Тонь, – привычное, игривое и такое пятифановское Тоха заменяет ласковое прозвище, в которое вложено все бессилие и усталость от этой всей ситуации. А дальше – вновь раздражение по нарастающей. – Тебе не ясно? Тебе, блять, так сложно оставить меня в покое? Петрова зависает на секунду, не веря своим ушам. Пораженная очередной волной защиты, она пытается найти какие-нибудь мирные слова, но все это безуспешно, поскольку ее настойчивость перерастает в негодование, которое выплескивается из нее ядовитой обидой. Почему Роза не может просто рассказать ей что-нибудь важное? Разве Тоня не сделала достаточно, чтобы заслужить доверие? Разве она не рассказала ей еще что-нибудь важное о себе раньше? В чем разница сейчас? – Да, сложно, – Петрова решает прикрикнуть на подругу и одарить ее самым пронзительным взглядом зеленых глаз, в которых скрывается обида. – Потому что мне, блять, не все равно! Потому что Тоне хочется, чтобы их доверие и готовность открыться работали в обе стороны. Она признавалась Розе во стольких волнующих ее вещах. Она ведь рассказала Розе о своем положении и таблетках. Тоне это далось нелегко, спору нет, в этом она Пятифанову сейчас понимает. И все же, она это рассказала, потому что доверяет Розе. А Роза ей, видимо, нет. И от этого так горько и противно на душе, а к горлу подкатывается ком из противоречивых эмоций. Ледник Пятифановой не пробить, если она сама не захочет его расколоть, – вот суровая правда, в которую Петрова верить не хотела. Да разве это честно? Розка все так же отмалчивается на ее искренность, не решается дать внятный ответ. Лишь докуривает сигарету и готовит вторую. Она практически никогда не курит две сразу. Тоня горько усмехается – понимает, что Розе действительно тяжело. Но стоит ли это ее упрямство сейчас перед ней, если так внутри что-то дерет, нарушая душевное равновесие? Тоня кусает верхнюю губу и думает. На ее пути – две дороги; одна ведет к продолжению спора, результатом которого может стать полная ругань и прекращение общения на неопределенный срок, пока обе не остынут; вторая же – исполнять роль зайчихи, дать заднюю и молчать, отпустить ситуацию и… забыть это обреченное выражение лица Розки? Тоня года четыре назад, наверное, так и поступила бы, но вот незадача – Пятифанова сама научила ее стоять за себя, свою позицию и действия, и так просто отступить как будто больше просто не получается. Мать вообще в таких случаях любит говорить: «и хочется, и колется». Тоне в этот момент больше хочется, чем колется, поэтому она все же решается нарушить тяжелую тишину. – Я от тебя не отстану, Роз, – говорит она слегка нервным, громким голосом. Пятифанова молчит и даже не смотрит в ее сторону. Лишь курит свою сигарету с таким трагическим видом, словно сбежала из красивой мелодрамы, которые так любит посматривать Ирка. Тоня не знает, любуется ли она этой картиной так не к месту, запечатлевая образ, чтобы потом отобразить на холсте, или же хочет дернуть Розку за плечи хорошенько, а может быть даже пощечину залепить, чтобы опустить ту из мира дум в приземленное существование в лесу рядом с ней. В итоге все, что срывается с ее губ, это тяжелое, усталое и фрустрированное: – Роза! Розка цокает языком. Кажется, это срабатывает куда лучше задуманного. – Че Роза? Я, блять, шестнадцать лет Роза! – в ответ Пятифанова внезапно переходит на крик после, срывается, словно все подавленное в попытке промолчать наконец-то всплывает наверх. Пинает снег куда-то в сторону, выражая собственное бессилие перед непреклонным настроем подруги. – Ебнутая я, понимаешь? Странная до пизды! Вот в чем моя проблема! Довольна? Последнее слово она выплевывает прямо, хочет задеть. В интонации читается не озвученные слова – «хотела ответа? получай!» Тоня смущается от неожиданности; хмурится так, когда обычно пытается понять что-то сложное, зашифрованное. Пятифанова ей выложила все прямолинейно, но оно словно не имеет смысла. Розка при всей своей прямоте – квинтэссенция чего-то сложного и витиеватого; чего-то, что нужно трепетно и терпеливо распутывать. Тоня, если так подумать, именно этим и занимается, поэтому первоначальная растерянность быстро исчезает. В произнесенных словах скрывается тяжелое и страшное для самой Розы. Это не просто критика в свою сторону, это что-то серьезнее. Что-то, что заставляет ее смягчиться. Категоричную Петрову сменяет дипломатичная, которая умеет сохранять правильную дистанцию, хотя так и хочется продолжать давить – подойти вплотную к подруге, протянуть к ней руки, сжать в своих ладонях чужую, показать, что она здесь до самого конца. – Почему ты так думаешь? – осторожно спрашивает Петрова, а сама устремляется на поиски подсказок, заглядывая в карие глаза, которые так старательно пытаются спрятаться от нее, утаить страх, волнение и… стыд? Розке стыдно. Очень редко такое явление, и если бы ситуация не была такая напряженная, от хитрой подколки Тони она бы не сбежала. Сейчас же Тоня тревожится еще больше. – Потому что, – Розка замолкает, выбрасывает окурок и прячет руки в карманах куртки, не решается закурить третью, хотя Тоня уверена, что у той руки только так чешутся. – Бля, ты когда-нибудь ощущала себя другой? Пятифанова лишь мельком бросает взгляд и усмехается впервые за долгое время – потому что Петрова смешно наклонила голову вбок, смотрела с непониманием, выражая тем самым незаданный вслух вопрос. Розку всегда это смешило, и этот случай не стал исключением. И все же момент веселья ускользает быстро, возвращая разговор в русло тяжести и некой безнадеги. – Знаешь, словно всех производят на одной фабрике. С точностью до мельчайших деталей. Потом упаковывают, чтобы на витрине друг перед другом стояли такие аккуратненькие, правильные, блять. Ну как Базз Лайтеры в «Истории игрушек», помнишь? – на губах у Розы появляется кривая улыбка, и хоть тема тяжелая, видно, что она довольна своей шуткой, вставленной в сложный монолог аналогий для Тони. – И пока все дохуя молодцы, одна ты, сука, через жопу сделанная, но с какого-то хуя должна делать вид, что все в порядке, что ты такая же правильная, а на деле… Тоня, увлеченная на редкость длинной и важной речью подруги, не сразу замечает, как та меняется в лице. – Бля! – Розка бьет себя по лбу, словно пытается отрезвить от потока мыслей. Лишь тогда Петрова вздрагивает от громкого звука и начинает замечать детали вокруг себя. И все, на что ее сейчас хватает, это короткое и потерянное: – А? – Я дура, да? – произносит она с виноватым тоном, и Тоня теряется еще больше. Все же ведь было нормально, так почему же Роза запнулась? Петрова хмурится в недоумении, пытаясь найти смысл последних минут, в то время как Пятифанова нервно обхватывает себя одной рукой, впервые настолько открыто закрываясь. Тоня ловит ее искренне кающийся, пристыженный взгляд. – Прости, Тох, я не подумала, хуйни лишней сболтнула, – не зная, куда деть себя, она переминается с ноги на ногу. Так неловко и глупо, так беззащитно. Странно видеть ее такой. Неуютно. Сердце сжимается и молит броситься навстречу и обнять со всей любовью и теплотой, чтобы Розка ободрилась и усмехнулась, а то и фыркнула, что она не неженка, с которой нужно сюсюкаться. – Конечно, ощущаешь, с твоей ситуацией, – Роза говорит так тихо, словно не хочет, чтобы ее услышали, но Тоня слышит и наконец-то понимает, почему подруга запнулась, свернула все свои мысли и принялась извиняться. Потому что Розка, даже рассказывая о своей головной боли, думала о ней тоже. Потому что Тоня действительно другая: видит и слышит то, чего нет, пьет таблетки и осторожно называет это особенностью, ведь до сих пор в ее собственном доме висит некомфортное табу на разговоры об этом, на называние вещей своими именами. Оля пока не особо понимает, отец безучастен в этом вопросе, а мать только напоминает пить таблетки и контролирует, чтобы не стало хуже. Лишь Ирка и Розка постоянно интересуются самочувствием и волнуются. Сейчас Розка тоже беспокоится, хоть и имеет свой собственный тяжелый груз на душе. Внутри все расцветает и сжимается от ощущения заботы, Тоня не сдерживается и улыбается. – А, да брось ты, я вообще не думала об этом, – она отмахивается, для нее это сейчас такая ерунда по сравнению с возможностью сделать открытие, а Роза хмурится и скрещивает руки на груди. – Э, пургу не неси. Это серьезно так-то. – Так не обо мне сейчас же. Пятифанова не находит ответа, хотя будь она в лучшем состоянии, если бы она сейчас пару минут назад не рассказывала о чем-то сокровенном и выбивающим из колеи, то, может быть, приструнила бы Петрову сейчас как следует. – Пошли уже, заяц, а то мы так до тебя не дойдем, – вздыхает Розка. Тоня следует за ней, и к первоначальному разговору они не возвращаются больше. Тоню, в целом, все устраивает. Розка выглядит лучше, беседа с перепалкой действительно пошла на пользу, а у самой Петровой теперь есть пища для размышлений. Да, она бы солгала, если бы сказала, что ей было достаточно сказанного. Хотелось услышать больше, но Роза, кажется, достигла лимита в откровенных разговорах не то что на сегодня, а на ближайшее время. Пока что стоит остановиться на том, что есть. Когда они подходят к дому Тони, Роза неловко топчется рядом, словно хочет что-то сказать еще, хмурится в поиске нужных слов. В итоге просто выдает: – То, че я тебе наныла… Никому не слова. Мне, бля, если честно, не в кайф вообще, че я тебе рассказала, но уже как есть. Тоня не обижается на ее слова – знает, что Розке это не нравится, потому что в ее глазах – это слабость, а слабой Пятифанова быть не любит. И оттого ценно, что Петрова от нее чего-то добилась сегодня. Очень-очень важно. Помогает почувствовать себя особенной, потому что, несмотря на все протесты и нежелание рассказывать, Розка чем-то да поделилась. Доверила ей свое беспокойство. Свою тайну. Тоня обязательно будет беречь. Тоня берет ее руки в свои; осторожно и мягко проводит теплыми, окутанными в рукавицы пальцами по чужим замерзшим, бледным ладоням. Успокаивает и уверяет, как она обычно делает это с Олей, когда той нужна поддержка старшей сестры. Сжимает их со всей нежностью и любовью. – А я рада, что ты рассказала хоть что-то. У тебя хоть лицо проще стало, – говорит Тоня, слегка подтрунивая, наблюдая за тем, как Розка закатывает глаза. – А если серьезно, Роз, я, правда, рада. То, что тебя гложет… Я не знаю, что конкретно ты имела в виду под другой, но ты не переживай, я приму тебя любой. Тоня поднимает на подругу свой взгляд, полный понимания и уверенности, показывая всю свою искренность и серьезность. А у Розки щеки алые – наверное, снова из-за мороза, думается Тоне. У самой щеки тоже вспыхивают, потому что нравится такая Розка, потому что ловит себя на мысли, что пытается запомнить ее, потому что все еще держит ее руки в своих. Роза первая прерывает все, пряча руки в карманы. – Холодно, бля. Я пошла. Тоня кивает, но этого совсем не хочется. Внезапный тоскливый осадок охватывает ее; вот бы можно было как-то продлить это мгновение уязвимой открытости между ними. Роза разворачивается и уходит, но через несколько шагов замирает и оборачивается, ссутулившись немного, с все еще алыми щеками. – Тох… Спасибо, ну, за все. Розка уходит, а у Тони сердце буянит и требует большего. А в голову лезет неправильная, скверная, но до чего же привлекательная мысль, от которой дрожь пронизывает все тело. Почти нереальная, но такая желаемая. Тоня ведь тоже другая, и не в том смысле, о котором сегодня вспоминала Пятифанова. Тоня другая, потому что ей помимо мальчиков нравятся девочки. Ей нравится Розка. Наблюдая за исчезающим в лесу силуэтом, она позволяет себе помечтать – быть может, Розке она тоже нравится?