Проклятье Драко Малфоя

Стоять на круглой поляне, окружённой старыми разросшимися кустами, пришлось лицом к лицу с замершим напротив Драко, который тяжело дышал. Воздух вокруг начинал меняться — это были тонкие и глубокие изменения, которые она уже научилась распознавать за эти короткие дни. Для Гермионы это стало чем-то знакомым, вроде снегопада зимой или запаха дождя. Магия, которую выделял Малфой, роилась вокруг него, была древней и опасной. Она пульсировала, наполняя пространство, сгущалась, давила на барабанные перепонки и заставляла волоски на руках вставать дыбом. Находясь в этом потоке, Гермиона чувствовала, как её собственная магия, текущая в крови, отзывалась пульсацией — так, словно узнаёшь что-то родное и давно забытое. Словно то проклятие, которое было наложено на семью Малфоев, было чем-то естественным. Пока она смотрела на Драко сквозь эту пульсацию и магический шум, в её голове пробивалась одна простая, очевидная мысль. За последние дни произошло так много всего, и несмотря на то, что прямо сейчас на её глазах разворачивалась настоящая метаморфоза, она не воспринимала этого человека как монстра или источник опасности. С того самого момента, как она увидела его в темноте, стоящего на коленях, — когда вспомнила его измученный взгляд и полные боли, отчаянные глаза, — Гермиона будто знала, что у них всё может получиться. Сейчас, когда они стояли в тишине в этом огромном, казалось, бескрайнем саду, она смотрела, как он борется с тем, что живёт внутри него, чувствуя, как вся эта боль передаётся ей каждой клеточкой тела. — Гермиона, — голос Драко был хриплым, сбивчивым, и она видела, как дрожали его пальцы, сжимающие её руку. — Если что-то пойдёт не так… или я не смогу… ты должна уйти. Пообещай мне, что ты сразу уйдёшь. Ей хотелось возразить, сказать, что она никогда никуда не уйдёт и останется, что бы ни случилось, но, посмотрев в его наполненные страхом и надеждой глаза, поняла, что он просто ей не поверит. Драко никогда не верил, что кто-то может остаться и не бросить его в моменты отчаяния. Его предавали всю жизнь: отец, который выбрал Волдеморта вместо семьи, мать, которая уехала во Францию, не оглянувшись, и друзья, исчезнувшие, как только рухнул их мир. И теперь осталась она, Гермиона, которая стала для него тем человеком, что рано или поздно уйдёт. Она видела это в его взгляде — в том, как он потухал, будто ждал, что вот-вот она исчезнет, растворится, оставив его одного, как это делали остальные. Она понимала, что не может обещать ему этого. Ведь это слишком громкие слова, которые иногда сложно сдержать. А если ничего не получится, такое обещание будет хуже любой лжи. Она не знала, сможет ли остаться и помочь ему, не знала, что будет завтра, не знала, сможет ли защитить его, когда придёт время. Но она понимала одно: сейчас, в эту минуту, она точно никуда не уйдёт. — Я буду здесь, Драко, — сказала она, и её голос был спокойным, почти ровным, хотя внутри всё дрожало. — Я не уйду, что бы ни случилось. Когда он закрыл глаза и Гермиона увидела искажение на его лице, рука Драко, сжимающая её пальцы, начала меняться. Сначала это было едва уловимо — лёгкое покалывание от статического электричества пробежало по ладони, поднялось выше, к запястью и локтю. Собственные пальцы Гермионы стремительно немели, а кожа его руки под её ладонью становилась горячей, почти обжигающей. На её глазах от кончиков его пальцев до самого локтя пробежала серебристая, переливчатая, живая рябь. Чешуя проступала прямо из-под кожи, росла на глазах, и Гермиона чувствовала, как внутри, в самой глубине, у неё что-то обрывается. Он не кричал. Он стоял, зажмурившись и сжав зубы так, что на скулах ходили желваки, и молчал. Но она чувствовала его боль — она была в каждом его вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой дрожи, которая сотрясала его тело. — Драко, — прошептала она. Он открыл глаза. На мгновение в них мелькнула надежда, но уже в следующую секунду взгляд изменился: зрачок вытянулся, стал вертикальным, а прежнее смятение уступило место первобытной силе и опасности. Это был уже не он — дракон смотрел на неё глазами Малфоя. Гермиона не отступила ни на шаг. Не отводя взгляда, она продолжала сжимать его руку, которая теперь всё больше походила на покрытую чешуёй лапу. Она смотрела в эти прекрасные и одновременно до ужаса пугающие глаза, чувствуя, как липкий страх охватывает её с ног до головы. Но самым странным в этот момент было абсолютное, необъяснимое спокойствие, разлившееся по телу. — Я здесь, — повторила она, и на этот раз её голос прозвучал твёрдо. — Я не уйду. Превращение набирало силу. Чешуя поднималась всё выше, покрывая плечи, грудь и шею. Пальцы Гермионы, всё ещё сжимающие его ладонь, окончательно онемели от пульсирующей вокруг мощи. Чужая магия заполняла собой всё пространство — Гермиона никогда прежде не сталкивалась с подобным. Её собственная сила отзывалась изнутри, пульсируя в такт, и, как ни странно, это ощущалось правильным. Будто именно так всё и должно было быть. — Отпусти, — прошептал он чужим, низким, почти нечеловеческим голосом. — Пожалуйста. Я не хочу… не хочу причинить тебе боль. Вместо ответа Гермиона лишь крепче сжала его ладонь. Острая холодная чешуя впилась в кожу, и тонкая струйка крови потекла по её запястью. — Всё хорошо, — в её голосе не было ни капли сомнения. — Я не боюсь тебя, Драко. Я не боюсь дракона. Я рядом. Посмотрев на неё в последний раз, он закрыл глаза, и трансформация захлестнула его целиком. Человеческое тело больше не могло сдерживать ту силу, что рвалась наружу. Гермиона заворожённо смотрела, как Драко стремительно теряет прежние очертания, увеличиваясь в размерах с каждым отчаянным, рваным вздохом. Его плечи резко раздались вширь, кости с глухим, пугающим треском ломались и перестраивались, вытягиваясь и обретая невиданную мощь. Тень от его фигуры поползла по мёрзлой траве, мгновенно накрывая Гермиону целиком. Он рос вверх и в стороны так быстро, что ей пришлось закинуть голову: позвоночник удлинялся, грудная клетка расширялась, становясь массивной, бронированной, а из спины с глухим шумом рассекаемого воздуха рванули вверх огромные, кожистые крылья, расправившиеся над поляной подобно грозовым тучам. Она не разжала пальцы, даже когда его рука окончательно превратилась в массивную, когтистую лапу, ставшую в несколько раз больше её собственной ладони, а чешуя, острая как лезвие, разрезала её кожу до крови. Гермиона стояла неподвижно, зажатая между его исполинскими передними лапами, и наблюдала за этим пугающим, величественным перерождением. Малфой буквально за секунды заполнил собой всё пространство круглой поляны, заставив вековые кусты вокруг жалобно трещать под его весом. И в этот момент пришло жуткое, отчётливое осознание: дракон не просто жил внутри Драко. Он был его частью. Как единое целое, которое должно было воссоединиться. Когда всё закончилось, дракон стоял перед ней. Казалось, он был ещё огромнее, чем она помнила, — монументальный, серебристый. В лунном свете он смотрел на неё своими ледяными, прекрасными глазами, в которых читались первобытная власть и странное, совершенно необъяснимое сейчас узнавание. Подняв руку, с которой всё ещё стекали капли крови, Гермиона медленно провела кончиками пальцев по серебряной чешуе. В этот момент огромная морда тяжело опустилась на мёрзлую землю. Гермиона огляделась, и внутри неё тяжёлым комом застыло окончательное осознание: Малфой только что переродился на её глазах, и она впервые видела это сама, от начала и до конца. Происходящее больше не напоминало обычное расследование, каких в её практике были сотни. Всё стало до ужаса, до предела реальным. Дракон не шевелился. Он лишь продолжал смотреть на неё, и в его глазах отражались звёзды, луна и она сама — маленькая, хрупкая фигура на фоне бескрайнего сада. Пальцы снова скользнули по чешуе. Под ними пульсировало живое, горячее тепло — точно такое же, какое она ощущала вчера, когда летела на его спине. Гермиона провела ладонью по его морде, удивляясь тому, как обманчиво холодная на вид броня оказывается почти обжигающей под пальцами, и как где-то там, в глубине, бьётся его сердце — огромное, мощное, живое. Это было сложно объяснить словами, но она не просто видела, она всем существом понимала его: чувствовала, как он дышит, как его тёплое, ровное дыхание касается её щеки, волос и рук. — Ты прекрасен, — прошептала она. Услышав это, дракон опустил голову ещё ниже, доверчиво коснувшись носом её плеча, и прикрыл глаза. И по её щеке сама собой покатилась слеза. Полностью потеряв счёт времени и не имея ни малейшего понятия, сколько они уже находятся в таком положении, Гермиона продолжала внимательно, заворожённо изучать каждую деталь его вновь обретённого тела. Серебристо-переливчатая чешуя, казавшаяся ледяной на вид, продолжала греть её ладони, а мерное дыхание дракона касалось лица. От этого тепла по её коже то и дело пробегали крупные мурашки, нарушая окутавшую их тишину. Мысли невольно уносились назад, к самому началу. К той первой ночи на озере, когда пришлось стоять за кустами, затаив дыхание, и смотреть, как огромное, прекрасное существо снижается к воде. В памяти всплывало упрямое решение во что бы то ни стало найти его, понять, разгадать. Вспомнились бесконечные поиски ответов в книгах, архивах и пыльных свитках, к которым никто не прикасался годами; злость, когда ничего не находилось, и отчаяние, когда разгадка ускользала. Ссоры с Гарри, с Драко, с самой собой… Перед глазами возникло чёрное пепелище, обгоревший плюшевый медведь в дрожащих руках и отчаянная клятва докопаться до истины, чего бы это ни стоило. И тут же — совсем другое воспоминание: Драко в темноте, стоящий на коленях, бледный, измученный, с глазами, полными боли, когда пришло чёткое осознание, что он не чудовище. Недавний полёт над ночной Шотландией, ощущение бешеного стука его сердца под ладонями — такое невозможно забыть. И вот теперь — эта поляна, взгляд в прекрасные, страшные глаза и внезапное, оглушительное понимание: весь прошлый путь, все поиски, сомнения и страхи вели именно сюда. К нему. Шевельнувшись, дракон устремил на неё ледяной взгляд, в котором на долю секунды мелькнуло что-то до боли человеческое. Немой вопрос. Смысл его остался неясен, но ответ родился сам собой — глубоко внутри, без лишних слов. — Да, — сорвалось с губ, и на этот раз в голосе не осталось ни капли сомнений. — Да. Я хочу. Исполинское крыло с глухим шорохом плавно опустилось на мёрзлую траву, превращаясь в широкую, наклонную перекладину. Гермиона сделала шаг вперёд, чувствуя себя совсем крошечной рядом с этим живым серебряным холмом. Стоило протянуть руки, как пальцы скользнули по гладким, заходящим друг за друга пластинам чешуи — ухватиться было почти не за что, они были слишком крупными и твёрдыми. Ей пришлось приложить немало усилий, потянув тело вверх, высоко вскидывая ногу. Гермиона зацепилась обувью за стыки между чешуйками, как за выступы на скале. Ткань платья шуршала, сковывая движения, дыхание перехватило от физического напряжения. Дракон, почувствовав её возню, едва заметно качнулся, подаваясь чуть назад и опуская предплечье ещё ниже, чтобы облегчить ей подъём, и замер, превратившись в незыблемый камень. Гермиона сделала последнее усилие, подтянулась на руках и наконец перекинула ногу через его широкую, массивную спину, устраиваясь между мощными основаниями крыльев. Оказавшись наверху, она на секунду замерла от того, насколько широким был этот хребет — здесь можно было сидеть без страха соскользнуть. Под бёдрами сразу ощутилось бешеное, глубокое биение огромного сердца и то, как каменно напряглись под кожей пласты мышц, готовые к мощному толчку. Руки крепко обхватили чешуйчатую шею, пальцы переплелись, а щека плотно прижалась к прохладной, переливчатой броне. — Полетели, — выдохнула она в тишину. После мощного толчка земля резко ушла вниз, и мир вокруг мгновенно исчез. Неистовый, ледяный ветер с размаху ударил в лицо, заставил зажмуриться и ещё крепче прижаться к чешуйчатой шее. С каждой секундой физически ощущалось, как вековые деревья, кусты, очертания Мэнора — всё, что осталось внизу, — стремительно уменьшается, теряя прежнюю значимость, становясь далёким и ненастоящим. Только когда плотный слой туч остался позади, а вокруг раскинулось чистое небо, удалось наконец открыть глаза. Бездонная чернота была заполнена мерцанием, дрожью и переливами звёзд. Глядя на эту бесконечность, Гермиона чувствовала, как внутри, в самой глубине души, что-то вековое, наносное наконец оттаивает, отпускает и принимает эту новую реальность. В полёте над ночной Шотландией не было ни капли страха — только чистый, первозданный восторг. В памяти невольно всплыл тот самый первый раз в банке Гринготтс, когда, спасаясь от неминуемой гибели, волей случая пришлось оказаться на спине ослепшего подземного ящера. Тот воздух был отравлен криками, взрывами заклинаний и паникой. Тогда дракон казался лишь слепым орудием — огромным, неуклюжим, смертельно опасным существом, которое нужно было во что бы то ни стало оседлать и направить, просто чтобы выжить. До сих пор помнились пальцы, отчаянно впившиеся в чешую, острые, необработанные края, режущие ладони, и ветер, безжалостно вырывающий волосы, пока крики авроров смешивались с яростным рёвом зверя. Весь мир тогда казался безумным хаосом, из которого нет выхода. Из той кромешной тьмы летела лишь исступлённая молитва о том, чтобы существо не сбросило их, чтобы удалось долететь до земли и уцелеть. В тот раз всё было чужим и страшным, ведь тогда ещё никто не знал, что дракон может быть кем-то большим, чем бездушное чудовище. Теперь же всё ощущалось иначе. Этот дракон был Драко — не орудием, не средством спасения и не транспортом. Он стал частью его самого, частью её, частью их общего, зарождающегося «мы». И этот полёт не имел ничего общего с побегом, эвакуацией или битвой. Он дарил абсолютную свободу. Внизу плавно проплывали горные хребты, зеркальные озёра и леса. Взгляд то и дело выхватывал серебряные извилистые ленты рек, тёмные силуэты спящих деревень и далёкие россыпи городских огней, которые с такой высоты казались крошечными, хрупкими игрушками. В мыслях снова возник Гарри и его лицо в момент, когда был сделан решительный шаг вглубь пещеры. До сих пор в ушах стоял его отчаянный крик, в котором было столько боли и непонимания, что сердце болезненно сжималось. Друг не понимал её. Не мог понять. И, возможно, не поймёт уже никогда. Но поступить иначе было просто невозможно — не после того, как довелось увидеть Малфоя на коленях в сырой темноте, бледного, измученного, с глазами, в которых отчаяние боролось с хрупкой надеждой. Не после его тихого признания: «Я боялся, что ты посмотришь на меня как на монстра». Не после того, как, заглянув ему в душу, она пришла к окончательному осознанию: он не монстр. И никогда им не был. Где-то там, далеко, Рон, скорее всего, уже был в курсе случившегося. Наверняка вовсю бушевала его злость, обида и глухое отрицание от новости, что Гермиона Грейнджер добровольно улетела вместе с драконом. Там же остались Джинни, Лаванда, все те, кто составлял её упорядоченную, правильную, прежнюю жизнь. И с каждым взмахом огромных крыльев чувствовалось, как внутри окончательно рвутся невидимые цепи. Это не было больью, страхом или сожалением, а чем-то иным, куда более глубоким и бесповоротным. Принятием. Прошлая жизнь осталась позади не потому, что была плохой или ошибочной, а потому, что эта новая, пугающая реальность оказалась её собственной. Настоящей. И возвращаться назад больше не хотелось. Полёт оставался ровным и удивительно уверенным. Всем телом ощущалось, как перекатываются, напрягаются и расслабляются мощные пласты мышц в такт взмахам крыльев. Воздух обтекал исполинское тело, создавая за их спинами невидимый щит — мощный воздушный карман, который бережно подхватывал, прижимал к хребту и не позволял сорваться вниз. Щека теснее прижалась к шее, улавливая сквозь чешую ровный, горячий ритм его сердца, а губы тихо прошептали в свист ветра, зная, что он вряд ли услышит: — Спасибо. Время окончательно потеряло свой привычный смысл, растворившись в мерном шуме крыльев, свисте встречных потоков воздуха и огромном, мощном сердцебиении, которое теперь воспринималось как своё собственное. Сколько прошло — минуты, часы? Ответа не было. Лишь когда движение пошло на спад, а тело дракона плавно заложило широкий вираж, удалось сообразить, куда они направляются. Далеко внизу, в холодном лунном свете, ярко блеснула абсолютно чёрная, зеркальная гладь воды, заставив содрогнуться от мгновенного узнавания. Чёрная, абсолютно неподвижная гладь озера встретила их тишиной. Это было то самое место, где всё началось: где пришлось стоять за кустами, едва переводя дыхание, и смотреть, как огромное существо опускается к воде, режет крыльями туман и исчезает в глубине. Именно здесь зародилось тогда глухое упрямство — найти, выследить, понять. Приземление на берегу вышло тяжёлым. Сползая с чешуйчатого бока, Гермиона не удержалась — ноги задрожали, колени подогнулись, а каблуки глубоко увязли в сырой, податливой земле. Отшагнув на несколько метров, она просто села в мокрую траву, тяжело переводя дух. Дракон замер у самой кромки воды. В лунном свете его серебряный силуэт казался монументальным, а из пасти с хриплым свистом вырывался горячий пар. Обратная трансформация заняла меньше минуты. По массивной спине сначала прошла крупная, судорожная волна, заставившая каждую кость хрустнуть. Серебро на шкуре стало блекнуть, втягиваться внутрь, обнажая бледную, покрытую испариной человеческую кожу. Крылья с глухим шорохом сложились, сжались и будто растворились в плечах, а из груди существа вырвался протяжный, приглушённый стон боли. Отворачиваться не хотелось. Взгляд неотрывно фиксировал каждое изменение, пока внутри всё сжималось от глухого сопереживания. На берег в итоге опустился тяжело дышащий, измученный Драко. Плечи ходили ходуном, пальцы судорожно впились в грязь, удерживая равновесие. От его обнажённой спины, блестящей от пота, шёл едва заметный пар, и к щекам Гермионы тут же прилила кровь. — Драко, — колено упёрлось в мокрую траву, когда удалось перебраться и сесть вплотную к нему. — Ты как? Серые, предельно уставшие глаза поднялись в ответ. В них больше не было той дикой, первобытной ярости или боли — только странное, глухое спокойствие. — Я в порядке, — голос прозвучал тихо, но чисто, без привычной драконьей хрипоты. — Со мной… всё в порядке. В голове сквозь звон в ушах и общую усталость пробилась чёткая мысль: это был первый раз, когда он не отмахнулся дежурными фразами. Не «нормально» и не «забудь». И этому тихому тону почему-то верилось без лишних доказательств. Стало очевидно, что они как-то справятся, разберутся с Министерством и найдут выход. — Меня тянуло сюда, — произнёс он, и тон его оставался ровным, без прежнего удивления. — Не знаю, почему. Но с той самой первой ночи… меня постоянно сюда тянуло. Серые глаза напротив медленно изменились, в них появилось то, для чего в её министерских отчётах никогда не нашлось бы правильного термина. Не зыбкая надежда, а что-то гораздо более тяжёлое, весомое. Понимание. В этот момент окончательно стёрлись все прежние статусы: бывший школьный враг, опасное существо, министерское расследование. Возвращаться туда, где ждали Гарри, Рон, бесконечные отчёты и правила, просто расхотелось. Захотелось, чтобы этот берег и этот туман не заканчивались. Движение навстречу произошло одновременно, словно физика тел сработала быстрее, чем включился разум. Расстояние между лицами сократилось до нескольких сантиметров, чужое горячее дыхание коснулось обветренных губ, и весь мир вокруг окончательно сузился до этого крошечного клочка земли. Его взгляд скользнул вниз, к её губам, пальцы — всё ещё слегка дрожащие — осторожно коснулись щеки, убирая спутанную прядь волос. От этого прикосновения по коже пробежали мелкие мурашки. Вместо слов последовал короткий шаг вперёд. Тьма вокруг окончательно растворилась, оставив только двоих. В секунду, когда их губы наконец встретились, внутри будто включился оборванный провод. Это не было похоже на книжную романтику — просто чистая, острая, почти осязаемая жизнь, которой ей так не хватало все эти долгие годы благоразумной жизни. Чужие губы оказались мягкими, немного сухими от ветра. Ощущалось, как сильно он напряжён, а его пальцы глубже зарывались в её волосы, притягивая к себе с такой силой, будто она могла исчезнуть в любую секунду. Руки сами сомкнулись на белоснежной рубашке, сминая ткань. Ловя ровный, сильный стук сердца, бьющегося в такт её собственному, она совсем не думала о последствиях. Существовала только эта звенящая ночная тишина, которая сейчас ощущалась громче любого крика. Когда дыхание у обоих сбилось и им пришлось отстраниться — губы горели. В его глазах отражался бледный свет луны, и в них читалось то, чего Малфой никогда не умел показывать — глухое, глубокое счастье. Но в одночасье всё поменялось, будто щёлкнул переключатель. — Нам нужно вернуться, — его голос был хриплым, сбивчивым. Было очевидно, что говорить трудно. Выдавливая из себя эти слова, он протянул руку, и Гермиона, находясь в оцепенении, ничего не спрашивая, взяла её. Его пальцы были холодными, от чего появилось желание сжать их крепче. Будто этот жест мог передать ему частичку её тепла. Ощутив, как его пальцы сильнее обхватили тонкое запястье, она ощутила лёгкую дрожь и скопление магии вокруг них. Вырывая из ночной тишины озера, аппарация буквально выбросила их в холодный, каменный холл Малфой-мэнора. Гермиона едва успела открыть глаза, как обнаружила, что Драко уже отпустил её руку. Рывок — и он на лестнице, и, не говоря ни слова, взбирается по ступеням, перепрыгивая сразу через несколько. Оставляя её одну в этом пустующем пространстве опустевшего поместья. Она слышала, как его ботинки гулко стучат по дереву, и этот звук, множась, поднимается к высокому, расписному потолку, теряясь в темноте, и возвращается обратно почти неузнаваемым. Смотря ему вслед, Гермиона чувствовала, как сжимается её сердце. Драко был таким быстрым, будто за ним гнались тысячи дементоров. Мгновение — и она услышала, как на втором этаже хлопнула дверь. Тишина, оставшаяся после этого звука, показалась ей оглушительной. Не веря своим глазам, Гермиона издала хмыкающий звук и, не задумываясь, пошла в сторону входной двери. Медленно выйдя на крыльцо, она вдохнула полной грудью свежий ночной воздух. Это небольшое действие помогло хоть немного собраться с мыслями. Сад спал, укрытый лунным светом, и, глядя на старые деревья и кусты, которые напомнили ей самый первый визит сюда — когда её вели, толкая в спину, а она, спотыкаясь на этих каменных плитах, пыталась ровно дышать, чтобы замедлить бешено колотящееся сердце, — она вдруг осознала. И вот она снова была здесь, но уже по собственной воле, и дом, который когда-то хотел её уничтожить, теперь охранял её покой. Она трогала губы, проводила по ним пальцами, и в голове вспыхивала картинка — его лицо так близко, что она видела каждую ресницу, его дыхание, его руки, сжимающие её лицо. Её мысли фиксировались на этом моменте, но разум требовал отогнать картину прочь. Всё казалось одновременно правильным, таким естественным, но в то же время могло спокойно называться огромной ошибкой. Она чувствовала его горьковатый вкус, который, казалось, въелся в кожу. И было просто невозможно избавиться от него. Гермиона не могла забыть и даже просто сделать вид, что только что ничего не произошло. Развернувшись, она решила вернуться обратно в дом. Хотелось как можно скорее снять с себя это тесное платье и завернуться в плотный кокон из одеяла. Чувства были настолько ужасны, что ей казалось, душа вот-вот вывернется наизнанку. Почему он ушёл? Почему ничего не сказал? Считает ли он это ошибкой? Чувствует ли он к ней хоть что-то? Или это был просто импульсивный порыв, потому что Гермиона была к нему добра? Нет, она не хотела верить именно в это. Драко не был похож на человека, который выражает свои чувства физически. Но как ещё можно было всё это понимать? Подойдя к подножию лестницы, она начала медленно подниматься наверх. Пол под ногами был выложен крупными каменными плитами, и некоторые из них шатались, когда Гермиона ступала на них. Оказавшись на втором этаже, она сразу повернула в сторону спальни, даже не замечая, как темно тут было. И только в конце из-под двери её спальни пробивалась полоска лунного света. В спальне стены были обиты тёмным бархатом, и когда-то, наверное, это было красиво, роскошно — глубокий, насыщенный цвет, золотые кисти, тяжёлые драпированные складки; но теперь бархат выцвел, кое-где протёрся, и в нём, как в старой, забытой книге, застряла пыль, запах времени и одиночества. Она провела пальцами по стене, чувствуя подушечками мягкую, ворсистую ткань, и на её пальцах остался тонкий, серый слой — пыль, которая копилась здесь годами, пока дом спал, ждал и ждал, когда в нём снова закипит жизнь. Открыв дверь, она наконец оказалась внутри. Тишина давила на виски, от чего голова непрерывно болела. Давление было настолько ужасным, что ощущалось неестественно, будто была надета плотная повязка, которую никак нельзя было снять. Внутри было темно, и ей стало так лень пользоваться магией, поэтому Гермиона просто положила палочку на ближайшую ровную поверхность и прошла, на ходу снимая ботинки, даже не потрудившись убрать их на привычное место — к сундуку. Застёжка платья пошла следом, и как только бегунок оказался около копчика, она аккуратно стянула ткань с плеч, обнажая своё тело. Некоторые шрамы было невозможно убрать, но сейчас её беспокоили не оставленные после юношеского периода отметины, а душевная рана, которой её только что заклеймил Малфой, исчезнув, даже не сказав ни слова. Душевная боль разрывала её изнутри. Как она вообще умудрилась так сильно вляпаться? Ещё пару месяцев назад Гермиона даже думать не могла о совместной работе, а теперь, стоя в одном нижнем белье, думает о том, как его губы по-хозяйски сминали её, а пальцы вплелись в волосы с такой силой, что она буквально задыхалась от этого контакта. Ей хотелось ещё. И это пугало сильнее любых других пережитых эмоций. Подойдя к сундуку, она открыла его и, начав доставать оттуда вещи, пыталась зацепиться взглядом хоть за что-то, но перед глазами был только его образ. Мерлин, её начинало это выводить из себя. Достав первую попавшуюся ткань — лёгкое домашнее платье, — она натянула его на себя и, подойдя к кровати, сразу забралась на неё с ногами. Простыни были холодными, и она, не раздумывая, легла поверх них. Пружины скрипнули под её весом, а она лежала, смотрела в потолок, на фрески, на тени, которые плясали на стенах, и думала о том, как всё изменилось. С того момента, как они оказались здесь, в этом доме, их будто тянуло друг к другу. Гермиона чувствовала это каждый раз, когда он входил в комнату, каждый раз, когда их взгляды встречались, а его руки касались её руки. Закрыв глаза, она снова увидела его лицо. Она видела его так ясно, как будто Малфой стоял перед ней. Бледный, с заострившимися скулами и глубокими тенями под глазами, губы, которые только что касались её губ, руки, которые сжимали её лицо. Она открыла глаза, снова посмотрев в потолок. — Это был просто поцелуй, у нас просто стресс, и это ничего не значит. В фильмах люди постоянно целуются в таких ситуациях и даже занимаются сексом. Она повторяла это снова и снова, как заклинание, но слова не работали — они отскакивали от неё, как капли дождя от стекла, не проникая внутрь, не успокаивая, не убеждая. Чувствуя его вкус на своих губах, Гермиона будто закапывала себя всё глубже. Прижимая холодные ладони к горящим щекам, она погрузилась в лихорадочные размышления. О том, что она делает и почему так реагирует на его касания. Добровольно отказавшись от работы в министерстве, Гермиона просто погрузилась во всё происходящее с головой. Но где на самом деле была её правда — не Малфоя, а именно её, Гермионы Грейнджер? Нервное движение ногой — и уличные ботинки с тихим стуком полетели в угол, отброшенные с предельной небрежностью. Больше не заботясь о правилах и приличиях, удалось практически с ногами запрыгнуть на огромную кровать и с головой укутаться в тяжёлое, спасительное одеяло, сжимаясь в плотный кокон. Взгляд, скользнувший поверх плотного края одеяла, внезапно зацепился за белое пятно на широком мраморном подоконнике. Там, освещённый бледным лунным светом, лежал плотный, слегка помятый конверт. Она не заметила его вчера — слишком устала, а может, сова прилетела только сегодня. Мэнор, несмотря на свою изоляцию, пропустил почту — заговорённая сова, очевидно, знала тайные тропы сквозь наложенные чары. Преодолевая навалившуюся слабость, пришлось заставить себя выпутаться из тепла, доползти до окна и взять бумагу в руки. Знакомый, размашистый и слегка небрежный почерк на обороте заставил сердце пропустить удар — Чарли. Долгожданный ответ из Румынии на тот самый завуалированный список вопросов, который был отправлен ему неделю назад под видом личного научного интереса, наконец дошёл. Сургучная печать с оттиском заповедника поддалась с сухим треском, и пергамент развернулся, пахнув сухой травой и дешёвым дорожным табаком. Строчки, написанные его привычным, открытым тоном, сразу выдавали искреннее недоумение исследователя.

«Гермиона, привет! Внимательно прочитал твой список вопросов. Честно сказать, ты меня озадачила. Раз ты просила, чтобы это осталось строго между нами, я не стал никого расспрашивать и сам засел за книги. Перерыл все свои личные архивы, поднял старые закрытые реестры, но вынужден согласиться с твоими сомнениями: то, что ты описываешь, с точки зрения магизоологии выглядит крайне странно. Драконы — уникальные существа, и за годы работы в заповеднике я повидал сотни особей, но чтобы кожа ящера могла одновременно обладать структурой рептилии, сохранять эластичность и при этом фрагментарно терять чешуйки, проступая на теле… По физиологии этих существ подобное просто невозможно. Чешуя защищает их как броня, она не может осыпаться локально без внешних повреждений. Очень странно, что ты ищешь существо с похожими признаками. Если это какой-то гипотетический вид, то наука о нём ещё просто не знает. Если тебе нужно что-то конкретное по строению крыльев или регенерации — пиши, я всегда на связи, но твоя загадка пока ставит меня в тупик…»

Пергамент тихо зашуршал, когда пальцы безвольно разжались, позволяя письму упасть обратно на подоконник. Сухой, профессиональный вердикт Чарли, который ещё пару дней назад заставил бы её часами сидеть над книгами в поисках разгадки, сейчас вызвал внутри лишь горькую, усталую улыбку. Ответ лучшего драколога Европы опоздал, да и не мог помочь, ведь он оценивал ситуацию по учебникам, в которых не было места древней, сложной магии рода Малфоев. Гермиона же только что вернулась с берега озера. Она видела эту «невозможную» физиологию своими глазами, держала Драко за ту самую чешуйчатую лапу, пока серебро проступало сквозь человеческую кожу, и летела на его хребте сквозь грозовые тучи, чувствуя его доверие и уязвимость. Пришлось перечитать строчки ещё раз, намертво зацепившись взглядом за фразу о том, что наука о таком существе ещё просто не знает. Искать ответы в магизоологии, среди диких зверей и инстинктов, было бесполезно, ведь проклятие Малфоев было устроено иначе — держалось на человеческих чувствах, боли и уязвимости. Осознание новой реальности ворвалось в мысли пугающе чётким, трезвым пониманием сквозь навалившуюся темноту. То странное, ломаное и удушливое ощущение, которое неизменно возникало рядом с Малфоем, больше невозможно было списывать на азарт следователя, жалость к проклятому человеку или простую симпатию. Всё оказалось гораздо проще и одновременно сложнее: это было то самое глубинное, чистое чувство, которое женщина начинает испытывать к мужчине, когда тот по-настоящему ей нравится. Без оглядки на прошлое, статус крови, Министерство и здравый смысл. Она просто хотела быть рядом с ним, и эта открывшаяся правда прижимала её к матрасу сильнее любого драконьего пламени. Напряжение, державшее тело в тисках с самого момента побега, медленно уступало место глухой, опустошающей усталости. Зарывшись лицом в прохладную подушку, оставалось только слушать стук собственного сердца. Впереди ждала длинная ночь и сотня вопросов, на которые завтра придётся искать ответы в одиночку, но самое главное и страшное признание самой себе уже было сделано. Повернувшись на бок, она долго всматривалась в густую темноту спальни под тяжёлым, но наконец-то согревшим одеялом. Паника медленно отступала, оставляя после себя кристальную, звенящую ясность. Роль аналитика, распутывающего сложное дело, была окончательно отброшена. Остался лишь выбор, сделанный вопреки всему.