Проклятье Драко Малфоя

Сухое, румынское солнце вставало рано. Уже к шести часам утра оно лениво переваливало за острые гранитные зубцы восточного хребта, обрушивая на хвойные леса и каньоны заповедника плотный, удушливый зной. Но здесь, в глубине небольшого деревянного домика, срубленного из толстых стволов горной сосны, ещё удерживался зыбкий, прохладный сумрак. Воздух в комнате был густым, неподвижным и до предела пропитанным их общим, интимным микрокосмосом: терпкой кожей, лавандовым мылом, горьковатой полынью — и тягучим, пьянящим запахом их недавней близости. Проснувшись, на удивление не от солнечного света, бьющего в окна, Гермиона ощутила дразнящее прикосновение к обнажённым рёбрам. Ещё не до конца вынырнув из вязкого сна, она гортанно застонала от неожиданности и попыталась инстинктивно свернуться калачиком, увернуться от этой ласковой пытки. Но сбежать не удалось. Сильные, горячие руки тут же перехватили её за талию, и она с тихим вздохом капитуляции прижалась спиной к широкой, гладкой груди Малфоя. Они были полностью обнажены. За три месяца этой сумасшедшей, дикой жизни в Румынии одежда между ними в стенах этого дома превратилась в совершенно незначащую условность. Шёлковые простыни, некогда безупречно заправленные, теперь представляли собой живописный хаос — смятые, наполовину сброшенные на пол, сохранившие влажные отпечатки их тел. Проснувшись окончательно, Гермиона поймала себя на мысли, что их жизнь была устроена очень странно. Просыпаться в одной постели с тем, кто когда-то был её недругом… Чувствовать его дыхание на своей шее и не бояться. Быть счастливой. Ещё год назад она и представить не могла, что утро может начинаться не с планов, отчётов или бесконечного списка дел, а с тихого, тёплого присутствия другого человека. Что можно просто лежать, чувствуя, как его пальцы чертят узоры на её коже, и никуда не спешить. Что счастье может быть таким простым и таким огромным одновременно. — Попалась, Грейнджер, — хриплый, бархатный после сна голос Драко завибрировал прямо у неё над ухом, обжигая чувствительную кожу на шее. Приподнявшись на локте, он навис над ней, и Гермиона, повернув голову, встретилась с его взглядом. В этих серых глазах, когда-то полных ледяного презрения, теперь горело совсем иное пламя — глубокое, осознанное обожание. Малфой лениво улыбнулся, и его длинные пальцы, чуть шероховатые на кончиках от жёсткой работы с драконьей упряжью, возобновили своё неторопливое путешествие. Он медленно очертил изгиб её бедра, задержался на талии, затем перешёл к груди, заставляя соски Гермионы мгновенно затвердеть под его ладонью. В этих утренних ласках не было суеты или первобытного голода, который терзал их в первые недели после побега из Лондона. Это было чистое, упоительное осязание. Драко изучал её тело так, словно видел впервые, и одновременно так, будто знал наизусть каждую веснушку и ссадинку. Каждое его прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Гермионе не нужно было говорить, куда ему двигаться, где замедлиться, где нажать чуть сильнее. Он знал. Он чувствовал её так же точно, как она чувствовала его. — Драко… — выдохнула она, выгибаясь навстречу его руке. Пальцы потянулись к его платиновым волосам, путаясь в мягких, растрёпанных прядях. — Нам нужно вставать. Чарли ждёт… — Уизли подождёт, — отрезал он, заглушая её возражения коротким, властным поцелуем в губы. Этот поцелуй мгновенно перечеркнул все её попытки мыслить рационально. Малфой целовал её глубоко, собственнически, сминая её губы своими, заставляя Гермиону плавиться в его руках. Его язык настойчиво скользнул внутрь, пробуя её на вкус, выпивая её стоны, пока свободная рука скользила ниже, плавно разводя её бёдра. Когда его горячая ладонь накрыла её влажные от возбуждения складки, Гермиона судорожно всхлипнула, вскидывая голову и вжимаясь затылком в подушку. Под его медленными пальцами каждое прикосновение отзывалось в ней эхом, растекающимся от живота до кончиков пальцев. Он не торопился, не брал — он ласкал, изучал, наслаждался. И это было даже более интимным, чем любая исступлённая страсть. — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в губы, неожиданно для себя самой, хотя это слово не раз звучало между ними за последние месяцы. На мгновение он замер, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти хрупкое. Драко не ответил словами — он просто прижался лбом к её лбу, и этого оказалось достаточно. Уверенно, но без той прежней исступлённости, он продолжал двигаться, и Гермиона чувствовала, как теряет контроль, как внутри всё стягивается в тугой, пульсирующий узел. Она чувствовала, как к низу живота подкатывает плотная, горячая волна. Гермиона порывисто перевернулась, оказываясь под ним, и Драко тут же накрыл её своим телом, тяжело и рвано дыша ей в лицо. Лоснящаяся от лёгкой испарины кожа к коже, стук сердца в стук сердца. Когда он вошёл в неё — одним сильным, плавным толчком, заполняя её до самого предела, — Гермиона громко застонала, намертво сжимая ноги на его пояснице. Драко замер на секунду, давая ей привыкнуть, сдерживая собственный бешеный порыв. Он ждал, пока она выдохнет, пока её тело расслабится вокруг него, и только потом начал двигаться. Медленно. Глубоко. Почти невесомо. На его бледной шее резко обозначились напряжённые жилы, а в серых глазах на мгновение — всего на миг — вспыхнул древний золотисто-багровый рунический отсвет. Дракон внутри него тоже бодрствовал. Будто зверь тоже жаждал эту женщину, признавая её своей единственной парой. Но это больше не пугало Гермиону. Напротив, этот контраст человеческого и звериного внутри Малфоя вызывал в ней дикий, первобытный отклик. Она сильнее впилась ногтями в его широкие, мускулистые плечи, оставляя на бледной коже красные полумесяцы, и сама потянула его на себя, задавая ровный, глубокий темп. Медленно двигаясь в одном ритме, так что дыхание и каждый толчок ощущались ими чертовски правильно и естественно. Она чувствовала каждую мышцу его тела, каждое движение его бёдер, слышала, как его дыхание сбивается и выравнивается вместе с её собственным. В этом не было гонки. Лишь ощущение полного единства, растворения друг в друге, когда уже непонятно, где кончается её кожа и начинается его. Разрядка настигла их одновременно — мягкая, глубокая, похожая на долгий выдох после долгого задержания дыхания. Гермиона почувствовала, как тело содрогнулось мелкой дрожью, как внутри неё разлилось тёплое, спокойное тепло. Драко выдохнул ей в плечо, прижимаясь крепче, и она знала — он чувствовал то же самое. Они лежали несколько минут тихо и неподвижно. Не произнося ни слова. Только тёплое дыхание и утренний свет, пробивающийся сквозь щели ставней, давал понять, что это их новая реальность. — Знаешь, — тихо сказала она, уткнувшись носом в его шею и не разрывая объятий, — если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду встречать румынский рассвет в твоих объятиях, я бы засмеялась ему в лицо. — А теперь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только тихое, почти робкое любопытство. — А теперь я боюсь только одного, — призналась она, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. — Что это может закончиться. В ответ на её признание Драко посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, скользнули по скуле, остановились на подбородке, чуть приподнимая его. — Не закончится, Грейнджер, — сказал он без тени сомнения. — Слышишь? Никогда. Ты — мой единственно правильный выбор. Она улыбнулась — робко, но светло, и он поцеловал её в лоб, оставляя на коже тёплый след. — Ладно, мистер, — Гермиона ласково шлёпнула его по плечу, заставляя себя улыбнуться и прерывая меланхоличный настрой. — Теперь точно пора. Чарли убьёт нас, если мы опоздаем на утренний вылет. Трансформация не ждёт. Вместо ответа он уткнулся лицом в её шею с тихим стоном разочарования, но спорить не стал — реальность уже врывалась в их уединённый мир, пахнущий сухой румынской травой и зовущий к действию. Встав первой, Гермиона накинула лёгкий халат и подошла к старому зеркалу в треснувшей раме. Её отражение выглядело чужим — загорелым, расслабленным, без привычной министерской напряжённости. Сзади бесшумно подошёл Драко и молча поправил воротник её халата — легко, привычно, будто делал это сотню раз. Их взгляды встретились в мутноватом стекле, и он чуть заметно улыбнулся уголками губ. На небольшом деревянном столике у кровати уже дымились две глиняные кружки с чаем. Гермиона знала, что он встал на несколько минут раньше, пока она умывалась, чтобы заварить их. Простая мелочь, но именно из них состояла их новая жизнь. Наконец собравшись, они покинули свой уединённый деревянный двухэтажный домик, спрятанный в тени раскидистых горных сосен. Едва тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за их спинами, как суровая, первобытная реальность румынского заповедника обрушилась на них во всём своём диком великолепии. Раскалённый до предела воздух казался плотным и осязаемым. Он нёс в себе запахи сухой полыни и животного мускуса. Но ещё по всей территории ощущалась чистая, необузданная магия фантастических зверей. Каменистая тропа, усыпанная мелкой гранитной крошкой, круто уходила вверх, петляя между массивными вольерами и естественными скальными разломами. Драко уверенно шёл чуть впереди, переплетая свои пальцы с её. Его походка изменилась за эти три месяца: исчезла прежняя, чисто аристократическая неторопливая спесь, уступив место мягкой, пружинящей и опасной грации хищника, который точно знает, что контролирует каждый дюйм пространства вокруг себя. По пути им то и дело встречались удивительные, а порой и откровенно пугающие обитатели этих мест. Чарли не зря гордился своей территорией — после реорганизации министерских ведомств сюда свозили редчайших существ со всей магической Европы. Прямо над их головами, с тихим, качающим скалы свистом, пронеслась пара огромных золотых птиц с длинными, шлейфовыми хвостами, похожими на струи жидкого солнца. Редчайшие восточные пернатые, чьё оперение вспыхивало и переливалось под прямыми лучами, оставляя в разреженном воздухе тонкие искрящиеся треки. Гермиона инстинктивно задрала голову, провожая их восхищённым взглядом, пока Драко лишь коротко хмыкнул, мягко сжимая её ладонь, напоминая о необходимости смотреть под ноги. Чуть дальше, за мощной оградой из переплетённых заклинаниями столетних брёвен, в полутени глубокого оврага лениво потягивалось колоссальное существо. Гигантский пятнистый хищник, чьё ядовитое дыхание в дикой природе могло уничтожить целую деревню. Здесь, под присмотром румынских чародеев, зверь казался обманчиво мирным: он лениво точил огромные, размером с кинжал когти о поваленный ствол сосны. Но стоило им приблизиться, как лев замер. Его огромные жёлтые глаза зафиксировались на фигуре Малфоя. Хищник припал к земле, его ноздри судорожно затрепетали, втягивая воздух, а из пасти вырвался низкий, вибрирующий рык. Инстинктивно вздрогнув, Гермиона отступила на шаг назад, прячась за широкой спиной Малфоя. Пальцы тут же легли на прохладную древесину волшебной палочки, готовые выставить защитный купол. Но Драко мягко и непреклонно перехватил её запястье, останавливая движение. — Не надо, Грейнджер, — негромко, с абсолютным спокойствием произнёс он. — Не провоцируй его человеческой магией. Звери этого не любят. Остановившись прямо напротив заграждения, Драко просто расправил плечи и посмотрел прямо в глаза хищника. В этот момент Гермиона почувствовала, как воздух вокруг них на секунду сгустился, зазвенев от колоссального напряжения. Древняя магия, что жила внутри Малфоя, пришла в беззвучное, но мощное движение. Это была не попытка напасть, а чистая, концентрированная ментальная доминация. Драко транслировал такую неоспоримую мощь вожака, что лев внезапно осёкся. Его рычание оборвалось на полуслове. Огромный хищник смешно повёл ушами, прижал их к голове и, виновато отведя взгляд, медленно попятился назад, скрываясь в густой тени скального навеса. — Невероятно… — весело выдохнула она, оборачиваясь к нему и легонько толкая его бедром. — Кажется, Малфой, ты ему очень понравился. Смотри-ка, он тебя слушается, как ручной котёнок. — Я ему не понравился, Грейнджер, — Драко повернулся к ней, и на его губах заиграла усмешка. Он резко притянул её к себе, заставляя уткнуться носом в его плечо, и негромко фыркнул ей прямо в макушку: — И уж точно я не планирую заводить с ним дружбу. Я просто дал этому кошачьему переростку понять, что в местной пищевой цепочке я стою значительно выше. И, взвесив риски, он согласился с аргументами. — Какой ты грозный, оказывается, — хихикнула она, шутливо пытаясь высвободиться из его крепких объятий, но в итоге лишь сильнее прижалась к его боку. — А со мной эти твои драконьи фокусы с доминацией сработают? — С тобой, Грейнджер, у моего дракона нет ни единого шанса, — Драко мягко поцеловал её в висок, обдавая кожу горячим дыханием, и снова переплёл их пальцы, увлекая её дальше по тропе. — С тобой я становлюсь тем самым ручным котёнком. Засмеявшись, она невольно прикусила нижнюю губу, пытаясь держать себя в руках. — Никогда бы не подумала, что злой и серьёзный мистер Невыразимец будет вести со мной такие разговоры. Переговариваясь и тихо смеясь, они преодолели ещё несколько крутых поворотов тропы, петляющей мимо пустующих, выжженных до состояния чёрного стекла старых вольеров. Подъём давался легко — влюблённость и адреналин после бурного утра стирали любую усталость. Наконец, каменистая дорожка вывела их прямо к массивному каменному выступу — главному наблюдательному посту заповедника. Там, подставив лицо палящему солнцу и лениво опёршись поясницей о каменный парапет, их уже ждал Уизли. Услышав их шаги и приглушённый смех, он обернулся, понимающе качая половиной головы. — Ну наконец-то, — добродушно проворчал Чарли, переводя взгляд с их переплетённых рук на раскрасневшееся лицо Гермионы. — Я уж думал засылать за вами спасательный отряд. Знаешь, Гермиона, я ведь до последнего думал, что этот твой холёный парень сбежит отсюда на третий день. Ну или сломается, когда начнётся первая сухая трансформация без зелий. Но его выдержка… Чёрт возьми, это какое-то породистое, чистокровное упрямство. Он делает колоссальные успехи. — Чарли… — тихо позвала она. Её голос, обычно такой уверенный и звонкий на министерских заседаниях, здесь, среди мощи балканских ветров, прозвучал почти надтреснуто. Она сделала шаг вперёд, вынуждая Уизли обернуться к ней лицом. — Мне всё ещё не по себе. Каждый божий день, когда я просыпаюсь и вижу это ущелье, мне становится не по себе от того, как именно мы ввели тебя в курс дела. Удивлённо приподняв густую рыжую бровь, Чарли промолчал, давая ей выговориться. Его ладони, покрытые старыми белёсыми шрамами от драконьих когтей, по-прежнему лениво сжимали тяжёлую руническую цепь. — Я понимаю, какая огромная, чудовищная ответственность легла на твои плечи из-за нас, — продолжала Гермиона, и её пальцы судорожно заскользили по грубому, холодному камню парапета. — Этот Непреложный обет… Мы ведь не просто попросили тебя помолчать. Мы буквально связали твою жизнь этой тайной. Малейшая неосторожность, случайное слово в Норе под действием лишней порции огневиски — и магия Обета просто выжжет твоё сердце. Когда я думаю об этом, мне кажется, что я совершила эгоистичное, непростительное преступление против твоей семьи. Мне так жаль, Чарли. Правда. — Знаешь, — он усмехнулся, перехватывая цепь поудобнее, и повернулся к ней всем корпусом. — Когда вы мне всё выложили в ту ночь, я думал, у меня сердце остановится. Я сидел, смотрел на вас и не мог поверить, что Грейнджер, с её идеальной репутацией, сидит передо мной и просит помочь Малфою. Я даже думал, что ослышался. Он замолчал на мгновение, глядя куда-то вдаль, на сизые вершины гор, и в его голосе появилась странная, тёплая серьёзность. — Но потом я вспомнил, как ты выглядела после войны. Как ты держалась на похоронах. Как тащила Рона и Гарри на себе, пока у самой руки тряслись. Ты никогда ничего не просила для себя, Гермиона. Никогда. А тут пришла и попросила помочь тому, кто делает твою жизнь лучше с каждым днём. И знаешь что? Я не мог сказать нет. Не потому, что ты героиня войны. А потому, что я впервые увидел тебя живой. Не правильной, не идеальной, не «Всё под контролем, Чарли!». А просто — живой. И это стоило того, чтобы рискнуть. Ты мне как сестра. — Не уверена, что сёстры подставляют своих братьев, буквально ведя их на смерть… Выслушав её, Чарли на мгновение задержал взгляд на её лице. А затем, запрокинув голову, он искренне и раскатисто расхохотался. Этот смех был таким знакомым, истинно уизливским, что Гермиона инстинктивно вздрогнула. Повернувшись к ней всем корпусом, он по-дружески толкнул её плечом в плечо, выбивая из неё излишнее упадничество. Его глаза лукаво блестели под растрёпанной огненной чёлкой. — Боже мой, Грейнджер! — Чарли покачал головой, ухмыляясь во весь рот. — Ты прошла через адскую войну, перехитрила половину Пожирателей смерти, лично выкрала чашу из сейфа Гринготтса на старом полуслепом драконе, пережила Беллатрису с её пыточными заклятиями… и ты серьёзно думаешь, что я испугаюсь какого-то там Непреложного обета? Я Уизли! Перехватив цепь поудобнее, Чарли облокотился на перила и заговорщически понизил голос. — Послушай меня внимательно. Держать язык за зубами ради того, чтобы каждый день наблюдать, как некогда чистокровный волшебник, воротивший нос от любого грязного пятнышка, теперь таскает вёдра с навозной жижей и чистит загоны на румынских рудниках — да за это зрелище я сам бы Министерству доплатил! Это же лучший цирк в моей жизни. Так что брось свою заумную рефлексию, Гермиона. Магия Обета крепка, но моя голова ещё крепче. Я знал, на что шёл, и сделал это абсолютно добровольно. Ради тебя. И, как ни странно, ради того парня, который сейчас пытается не сдохнуть, превращаясь в зверя. — И всё-таки, — Чарли резко посерьёзнел. Его весёлая улыбка растаяла, уступая место взрослому, проницательному взгляду человека, который привык иметь дело с опасными хищниками и научился считывать скрытую угрозу. Он внимательно вгляделся в её лицо, подмечая едва заметные синеватые тени под глазами и то, как судорожно она сжимает воротник кофты. — Вы точно… правда вместе? Ну, после всего этого безумия? Это не какой-то там психологический вывих, не стокгольмский синдром? Ты уверена в нём, Гермиона? — Вроде бы как вместе, — мягко, но без единой колеблющейся нотки она улыбнулась. Её пальцы непроизвольно взлетели к вырезу блузки, нащупывая сквозь тонкую хлопковую ткань тяжёлый, тёплый контур фамильного кольца Малфоев, покоящегося на цепочке прямо у самого сердца. Это было совсем другое кольцо, и от этого на душе становилось теплее. — На самом деле… всё гораздо глубже, Чарли. Ближе, чем кто-либо когда-либо был ко мне за всю мою жизнь. Он открыл мне ту часть себя, которую никто никогда не видел. И я приняла её. Полностью. С его драконом, с его тьмой и его уязвимостью. Понимающе и немного грустно кивнув, Чарли снова устремил свой взор на далёкие сизые вершины гор. — Представляю, как на это известие отреагировали мои в Англии, — негромко протянул он, потирая подбородок. — Рон и… особенно Гарри. Они ведь были там, в Министерстве, когда всё это закрутилось. Вместо ответа Гермиона прерывисто вздохнула — тяжело, выстраданно, словно поднимая со дна души тонны осевшего ила. Воспоминания о туманном Лондоне, о разбитых надеждах и недосказанных словах до сих пор отзывались острой, режущей болью где-то глубоко под рёбрами. — Рон… Ну, Рон в своём репертуаре. Побурчал, конечно, для приличия. Устроил колоссальную, шумную сцену на кухне в Норе, разбил пару тарелок, кричал, что я сошла с ума, и грозился, что никогда в жизни не подаст этому холёному ублюдку руки. Миссис Уизли отпаивала его успокоительным бальзамом. Но знаешь… в итоге всё более-менее улеглось. Рон — он ведь отходчивый. Сейчас он просто занял позицию тотального, абсолютного игнорирования. Он изо всех сил делает вид, что Драко вообще не существует в природе, а мои новые отношения — это какая-то временная, досадная аномалия или затянувшийся посттравматический синдром, который скоро пройдёт. С ним мы хотя бы общаемся, он пишет мне короткие записки, рассказывает, как у них с Лавандой дела. Замолчав на мгновение, Гермиона почувствовала, как лицо подёрнулось ледяной коркой. Разговор о Гарри всё ещё был слишком свеж. — А вот с Гарри… С Гарри всё намного, намного хуже. Мы так и не смогли наладить контакт. Это оказалось слишком сложно после всего, что произошло между нами. И особенно после тех страшных, жестоких слов, которые мы друг другу наговорили в его кабинете. Гарри — аврор до мозга костей, он вырос на вере в абсолютную справедливость и правила. Он до последнего подсознательно чувствует, что я обвела его вокруг пальца. И будто знает, что я солгала под официальный протокол, скрыла важнейшие улики и вытащила подсудимого из-под трибунала. Но доказать это, конечно, не может. И наши отношения с Драко… Он очень зол и не может мне этого простить. Между нами будто стена выросла. Мы общаемся исключительно по рабочим вопросам — сухо, вежливо, до тошноты официально. Больше нет наших пятничных посиделок, нет споров за чашкой чая… Я потеряла его, Чарли. Это была моя прямая, осознанная плата за то, чтобы Драко сегодня мог дышать этим воздухом. Всё это время Чарли молчал, глядя на неё тем особенным взглядом, которым смотрят на человека, говорящего правду. — Ты знаешь, — тихо сказал он, когда она замолчала, — я никогда не был близок с Гарри. Мы не дружили, как ты с ним. Но я его понимаю. Он видел, как ты страдала, и был рядом, когда было больно. Он знал тебя такой, какой ты была до всего этого — до войны, до Министерства, до Малфоя. И вдруг ты выбираешь человека, который стоял по ту сторону, да ещё после всех этих происшествий. Для Гарри это не предательство Министерства, а предательство вашей общей истории. Он не злится на тебя. Ему просто больно. И он не знает, как с этой болью жить. Вместо ответа Гермиона молчала, глядя куда-то за горизонт, туда, где горы сливались с небом. — Я знаю, — наконец выдохнула она. — Знаю, что ему больно. И мне тоже. Потому что я не хотела делать всё это специально. Я просто хотела быть счастливой. И это оказалось дороже, чем я думала. — Поттеру нужно время, — тихо сказал Чарли, кладя свою широкую мозолистую ладонь ей на плечо. — Он упрямый, но он любит тебя. А любовь… она иногда требует времени, чтобы переварить боль. — Надеюсь, — прошептала она. Вдруг воздух в каньоне со свистом уплотнился, став почти осязаемым, густым. Земля под их ногами мелко, предупреждающе задрожала. Из-за дальнего скального уступа, поднимая тучи серой пыли и мелкого гравия, стремительно вылетела огромная крылатая тень. Дракон. Его чешуя цвета обжигающего, ледяного неона ослепительно сверкала под прямыми лучами полуденного солнца. Он расправил гигантские кожистые крылья, ловя восходящие потоки воздуха, и сделал крутой, безупречный вираж над расщелиной. В его движениях больше не было той слепой, хаотичной ярости, которая едва не сожгла шотландские леса. Это была чистая грация хищника, полностью подчинённого разумной воле. Пролетая мимо их смотровой площадки, ящер на секунду повернул массивную голову. Его огромные вертикальные зрачки зафиксировались на Гермионе, и в этом взгляде вспыхнуло узнавание — тёплое, осознанное, абсолютно человеческое. — Смотри, он заходит на глиссаду, — резко прервал её Чарли, указывая заскорузлым пальцем вниз, на широкое плоское плато, вымощенное древним тёмным туфом. Мгновенно позабыв о печалях, Гермиона прильнула к парапету, затаив дыхание. Огромный ледяной ящер, сделав последний, триумфальный круг над каньоном, плавно пошёл на снижение. Его мощные крылья с глухим, рокочущим свистом рассекали воздух, создавая сильные потоки ветра, которые долетали даже до их выступа, взметая её кудри. Тяжёлые лапы, вооружённые острыми когтями, мягко, с поразительной для такого веса грацией коснулись каменной поверхности, выбив сноп мелких искр. Дракон сложил крылья вдоль хребта, издал короткий, довольный рокот, завибрировавший у неё в грудной клетке, и замер. А затем началось то самое таинство, ради которого они проделали этот изнурительный путь — трансформация, полное принятие зверя. Слишком хорошо Гермиона помнила первые недели: тогда этот процесс походил на пытку. Драко часами катался по сырой земле, его кости с жутким, сухим треском ломались, перестраиваясь заново, сухожилия рвались с глухим звуком лопающихся струн, а изо рта вырывалась кровавая пена вместе с хриплыми, нечеловеческими криками боли. Его магия начинала бунтовать с удвоенной силой, пытаясь уничтожить человеческую плоть. Но сейчас, когда они полностью отказались от насильственного подавления и перешли к правильному слиянию двух разумов, картина была завораживающей. Магия больше не боролась с телом Малфоя — она подчинялась его стальной воле. Вокруг огромного тела ящера разлилось мягкое, призрачное серебристо-голубое свечение, похожее на северное сияние. Контуры чудовища начали стремительно, но удивительно плавно сжиматься, словно тающий на солнце лёд. Чешуя бледнела, уходя глубоко под эпидермис, огромные кожистые крылья беззвучно втягивались в лопатки, перетекая в рельефные человеческие плечи. Кости трансформировались без единого хруста — они словно становились жидким серебром, послушно принимая нужную, заданную конфигурацию. Это происходило так легко, гармонично и бесшумно, будто серебряная река после бурного паводка просто возвращалась в своё привычное, родное русло. Психика и магия Малфоя больше не раскалывались надвое; они текли единым, мощным потоком. Меньше чем за минуту на месте колоссального ящера уже стоял человек. Окружённый лёгким облаком пара, Драко тяжело и глубоко перевёл дыхание, заставляя свои лёгкие привыкнуть к человеческому объёму кислорода. На ходу, точными, чуть подрагивающими от мышечного напряжения пальцами он застёгивал пуговицы простой белой хлопковой рубашки, которую Чарли предусмотрительно оставлял на плато. Его платиновые волосы были живописно растрёпаны горным вихрем, на левой скуле темнела тонкая, свежая царапина от колючего скального кустарника, а по бледной шее скатывались крупные капли пота. Но его глаза… О Мерлин, его глаза были абсолютно, кристально чистыми. Серые, глубокие, спокойные. Ни единого багрового сполоха, ни единой блуждающей рунической искры. Полный, абсолютный контроль разума над древним инстинктом. Подняв голову к парапету, Драко отыскал её взглядом — и Гермиона поняла: ради этой чистой, осознанной улыбки стоило разрушить всё своё прошлое до основания. Лёгким шагом Драко поднялся по тропе к их посту и сразу, без лишних слов, протянул руку, намертво переплетая свои пальцы с её. Его ладонь была горячей, живой. Повернувшись к рыжему магу, Малфой выпрямил спину. В его осанке по-прежнему угадывалась безупречная аристократическая выправка, но в голосе больше не было и капли прежней высокомерной спеси. — Я так и не поблагодарил тебя нормально, Уизли, — негромко, но предельно серьёзно произнёс Драко, глядя прямо в глаза Чарли. — За то, что приютил нас здесь. За то, что пошёл на этот риск с Обетом. Я знаю, чего тебе это стоило по отношению к твоей семье и твоим принципам. Спасибо. Вместо ответа Чарли лишь коротко хмыкнул и картинно махнул рукой, вешая цепь на железный крюк у парапета. — Да брось ты, Малфой. Это вообще ерунда, — он добродушно подмигнул парню. — Во-первых, приглядывать за такой редкой, уникальной особью, как ты — это мечта любого уважающего себя драконолога. Я здесь чистый эгоист. А во-вторых… — Чарли на секунду замолчал, его взгляд стал очень тёплым и понимающим, когда он перевёл его на Гермиону. — Если наша Грейнджер ради тебя пошла против всего Министерского правосудия, рискнула своей идеальной репутацией и обвела вокруг пальца половину Аврората… значит, ты точно стоишь того, чтобы за тебя побороться. Располагайтесь. Впереди у нас ещё много работы, завтра начнём тренировать удержание формы в полёте. Повернувшись, Чарли, весело насвистывая какой-то незамысловатый марш, зашагал в сторону деревянных хозяйственных блоков, оставляя их наедине на вершине утёса. Мягко привлекая Гермиону к себе за талию, Драко повернулся к ней лицом. Солнечные лучи слепили глаза, ветер доносил резкий запах свободы. Они потеряли прежний дом и безопасность. Карьера Гермионы пошатнулась, но вроде как начала возвращаться в прежнее русло. Всё это было не важно. Стоя здесь, на самом краю обитаемого мира, чувствуя, как его сердце бьётся в одном, ровном ритме с её собственным, Гермиона отчётливо понимала: они свободны. И эта огромная, дикая, выстраданная вселенная теперь принадлежала только им двоим. Она прикрыла глаза, позволяя солнцу согреть лицо, и почувствовала, как его пальцы легонько сжали её талию — молчаливый вопрос, на который она ответила, придвинувшись ближе. Им не нужно было говорить. Всё уже было сказано — телами, дыханием, этой тишиной, которая больше не была пустой.