Паутина лжи

Прошло несколько дней, и напряжение от предвкушения новой жизни витало в воздухе их квартиры, как электричество перед грозой. Чтобы дать выход этой энергии, Сейя объявил в субботу утром:  - Куколка, сегодня мы объявляем мораторий на все серьёзные мысли. Никаких контрактов, никаких учебников. У нас есть последние выходные перед тем, как я погружусь в пучину групповой динамики. И мы проведём их, как два нормальных, безбашенных подростка, которыми нам так и не удалось побывать.  Так они оказались на ярмарке у набережной, где пахло сладкой ватой, жареным миндалём и простым, беззаботным весельем.  Сейя, казалось, сбросил лет десять. На нём была просторная толстовка с капюшоном, солнцезащитные очки, а на лице присутствовало выражение дерзкого озорства. Первым делом он выиграл для Усаги огромного, уродливо-прелестного розового осьминога в игре, где нужно было сбить мячиками пирамиду из банок. Он сделал это с таким сосредоточенным, будто завоевал трофей на спортивном состязании.  - Вот, — он торжественно вручил ей мягкую игрушку, которая была размером с неё саму. — Твой новый телохранитель на время моего отсутствия. Называй его… Генерал Пастафар Третий». Усаги задохнулась от смеха, пытаясь удержать огромного осьминога.   Дальше было только веселее. Они катались на «Сумасшедших бочках», и Сейя кричал не от страха, а от восторга, раскинув руки и заставляя их крутиться быстрее.  На колесе обозрения он, к ужасу Усаги, раскачивал их кабинку, пока она не вцепилась в него, смеясь и прося остановиться, а он только сиял, как ребёнок.  Апогеем стал аттракцион американских горок с мертвой петлёй. Сейя сидел с каменным лицом профессионала, оценивая происходящее, а на самом крутом вираже вдруг закричал не своим, а ужасно писклявым голосом:  - Мамочка-а-а! - заставив хохотать всех вокруг, включая Усаги, которая чуть не расплакалась от смеха.  Обед состоял из чудовищно нездоровой, но безумно вкусной пищи: хот-догов с горой всего сопутствующего:картошкой фри и сладкой ватой приторного розового цвета, который не встречается в природе. Они ели, сидя на парапете у воды, болтая ногами, а Генерал Пастафар Третий восседал между ними, как почётный гость.   - Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Сейя, облизывая пальцы от сахарной ваты.  - Что у тебя скоро будет сахарная кома?  - Нет. Я чувствую, что мы выиграли у мира один идеальный день. И он принадлежит только нам. Ни КоуСейджи, ни «Трём Звездам». Только мне, тебе и этому розовому осьминогу. Вечером, когда зажглись огни каруселей и аттракционов, они застряли у стенда с фото-автоматом. За четыре доллара они получили серию из четырёх чёрно-белых снимков, на которых они оба вначале делали суровые серьёзные лица, затем Сейя корчил рожу, а Усаги смеялась,дальше Усаги пыталась изобразить гламурную модель,после Сейя поцеловал её в щёку, ну а в конце они оба, с красными от смеха и ветра лицами, обнимали и зажималимежду собой розового осьминога, смотря прямо в камеру с выражением абсолютного, немого счастья.   Сейя бережно отклеил полоску с фотографиями.  - Это идет в рамку. На самое видное место в нашей будущей студии. Чтобы напоминать мне, ради чего всё это. Не ради славы. А ради права быть таким вот… дураком. Рядом с тобой.  Они шли домой, уставшие, пахнущие попкорном и свободой, и Усаги несла своего осьминога, как самый ценный трофей. Весь день они не говорили о будущем, о страхах, о музыке. Они просто были. Веселились, смеялись, дурачились. И в этой простой, шумной радости было больше исцеления и обещаний, чем в любых серьёзных разговорах. Этот день стал их капсулой времени, их запасом солнечного света на предстоящие недели разлуки и тяжёлой работы.  Когда Усаги и Сейя засыпали той ночью, с улыбками на губах и с розовым осьминогом, занявшим почётное место в ногах кровати, в воздухе витала не тревога, а лёгкая, счастливая усталость и тихая уверенность: что бы ни принесли «Три Звезды», у них есть этот день. И он навсегда останется их неприкосновенным запасом смеха и лёгкости.