Паутина лжи

На следующий день Усаги обнаружила, что университет выглядит уже не так пугающе. Зная, что где-то в его бетонных лабиринтах бродит человеческий аналог солнечного зайчика с красным бантом, мир казался гораздо дружелюбнее.  Она встретила Минако возле библиотеки. Та стояла, прислонившись к стене, с закрытыми глазами и что-то тихо напевала, ритмично постукивая пальцами по толстому учебнику «Патопсихология», который она использовала как барабан.  -…и мне ка-а-ажется, я теряю ра-а-зум… от этих все-е-х классификаций и форм!» — выводила Минако на мотив какой-то известной поп-песни.  Усаги негромко кашлянула. Минако вздрогнула и открыла глаза.  - Усаги! Ты как раз вовремя! Мне нужна фокус-группа из одного человека. Скажи честно: если я заменю в этой строчке «разум» на «раппорт» (это же термин!), песня станет хитом на факультете или меня закидают ластиками? - Полагаю, ластиками, — улыбнулась Усаги. — Но это будет творческая критика. - Принимается! — Минако энергично захлопнула учебник. — Пошли на пары. У меня для нас миссия.  Миссия, как выяснилось, заключалась в том, чтобы выжить на лекции по «Статистическим методам в психологических исследованиях». Аудиторию наполнял гул предсмертной тоски. Преподаватель, человек с монотонным голосом и указкой, двигался по слайдам, как робот, запрограммированный на усыпление.  Минако, сидевшая рядом с Усаги, не сдавалась. Сначала она пыталась делать заметки, но её рисунки на полях быстро эволюционировали от графиков распределения к карикатурам на лектора в виде сухарика. Потом она начала тихо комментировать происходящее, как спортивный телекомментатор:  - …и профессор Дроун снова входит в опасную зону! Сможет ли он удержать внимание аудитории? О, нет! Студент в третьем ряду только что незаметно проверил время! Это серьёзный удар по рейтингу!  Усаги прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух.  - Минако, тише, — прошептала она, чувствуя, как её трясёт от сдерживаемого смеха. - Хорошо, хорошо, — Минако наклонилась к ней. — Тогда давай сыграем в игру. Называется «Найди в аудитории архетип по Юнгу». Видишь того парня у окна, который смотрит так, будто видит сквозь стены? Явно «Философ». А девушка, которая записывает за лектором каждое «э-э-э»? Сто процентов «Перфекционист-отличник». А мы с тобой кто?  - Мы, наверное, «Бунтари, пытающиеся не заснуть», — шепнула Усаги.  - Блестяще! — Минако чуть не вскочила с места от восторга. — Я запишу это! У нас теперь даже есть свой подтип!  Когда лектор запустил слайд с особо запутанной формулой, Минако окончательно потеряла берега. Она взяла чистый лист и быстро набросала на нём нотный стан, начав записывать… статистическую формулу в виде мелодии.   - Смотри, — она ткнула пальцем в свои каракули. — Вот этот знак суммы — это явно крещендо! А стандартное отклонение — это стаккато, короткие и резкие ноты! Если сыграть эту формулу на пианино, она точно прогонит депрессию!  Идея была настолько абсурдной и гениальной, что Усаги не выдержала. Тихий смешок вырвался у неё, превратился в подавленное хихиканье, а затем в беззвучные конвульсии, от которых у неё потекли слёзы. Она опустила голову на парту, трясясь, а Минако сидела рядом с сияющим лицом полководца, выигравшего битву против скуки. Соседи оборачивались, но видя, что две девушки на последнем ряду явно находятся на грани нервного срыва от статистики, лишь сочувственно кивали.  После пары, выходя в коридор, Усаги всё ещё смахивала слёзы.  - Я… я не смеялась так со школы, — призналась она, отдышавшись.  - Вот видишь! — Минако торжествующе подняла свой испещрённый нотами листок. — Я же говорила, музыка — лучшая терапия! Мы только что эмпирически доказали, что креативная интерпретация статистики вызывает приступ здорового смеха. Надо будет написать про это научную статью. В кафетерии за обедом Минако продолжила развлекать её, на ходу придумывая «оперу» про влюблённые переменные, которые не могут встретиться из-за высокой корреляции третьего фактора. Её энергия была неиссякаемой.  - Знаешь, — сказала Усаги, откладывая сэндвич. — Ты должна познакомиться с моим… с Сейей. Он тоже музыкант. Думаю, вы найдёте общий язык. Глаза Минако загорелись, как два прожектора.  - Твой парень — музыкант?! — она чуть не опрокинула стакан с водой. — Усаги, да ты сокровище! Конечно, надо знакомить! Мы можем создать супергруппу! «Фрейд и Ферма»! Нет, «Юнг и Ритм»! А наши выступления будут включать лекцию о защитных механизмах психики между песнями!  Усаги лишь покачала головой, не в силах сдержать улыбку. День, который мог быть наполнен тоской по дому и академическим стрессом, благодаря Минако превратился в марафон абсурда и смеха. И в этом хаосе она чувствовала себя не потерянной, а по-настоящему живой. Возможно, это и было тем самым «новым началом» — не только в учёбе, но и в умении находить радость в самых неожиданных местах. И в лице неугомонной блондинки с красным бантом она нашла не просто однокурсницу, а самого весёлого и непредсказуемого проводника в эту новую жизнь.  Идея пришла к Усаги сама собой, когда они, отдышавшись после смеха над «оперой про переменные», сидели за столиком в кафетерии. Мысль о том, чтобы смешать два самых ярких и хаотичных элемента её новой жизни, была одновременно пугающей и невероятно заманчивой. - Знаешь, Минако… — начала Усаги, слегка нервно вращая стакан с водой. — Если ты так любишь музыку и абсурд… У Сейи сегодня вечером выступление в одном клубе. Небольшое, подпольное. Там будет… очень громко и, возможно, немного странно. Но атмосфера уникальная. Хочешь пойти? Ты же хотела познакомиться с ним.  Минако замерла с поднесённым ко рту куском пиццы. Её синие глаза округлились, а потом засверкали с силой неоновой вывески.  - ХОЧУ ЛИ Я?! — её крик привлёк внимание нескольких соседних столиков, но ей было плевать. — Усаги, ты сейчас предложила мне лучшее свидание в моей жизни! Конечно, я хочу! Я уже представляю: тёмный подвал, запах старого дерева и пива, душа, кричащая сквозь гитарные рифы… О боже, я должна переодеться! У меня есть косуха! Ну, не настоящая косуха, а джинсовая куртка с кучей значков, но это же начало образа!  Она схватила Усаги за руки через стол.  - Скажи, он играет панк? Гранж? Инди с элементами бардовской песни про экзистенциальный кризис? Мне нужно мысленно подготовить плейлист в голове!  Усаги не могла не смеяться над её реакцией. - Я бы назвала это… дерзким роком с текстами о бегстве, свободе и старых ранах, — сказала она, подбирая слова. — И да, будет очень громко.  Вечером, стоя у входа в неприметную дверь в переулке района Миссия, Минако полностью соответствовала моменту. На ней была та самая «косуха», увешанная значками от The Clash до ABBA („Музыкальность не должна ограничиваться жанрами!“), ярко-красные джинсы и её фирменный бант, который теперь казался не просто аксессуаром, а боевым штандартом. Она подпрыгивала на месте от нетерпения. Внутри клуб «Разбитое зеркало» оправдывал своё название: низкие сводчатые потолки, стены, покрытые слоями облупившейся краски и афиш, и в воздухе — густая смесь запахов пыли, пива, пота и ожидания. Народу было немного, но публика была своей — одетая в чёрное, с внимательными, оценивающими взглядами.  Усаги повела Минако к барной стойке, откуда был лучший вид на крошечную сцену. И тут же заметила его. Сейя стоял в стороне, настраивая гитару. В свете красной неоновой трубки он выглядел иначе, чем дома — сосредоточенным, собранным, с лёгкой тенью привычной дерзости на лице. На нём была чёрная футболка с выцветшим принтом и потёртые джинсы. Его чёрный хвост был собран туже обычного.  - Вот он, — тихо сказала Усаги, кивая в его сторону.  Минако прикрыла рот рукой в театральном жесте.  - Он выглядит… как будто сошёл со страницы мангипро бунтующих музыкантов! Это же идеально! В нём есть эта… как ее… аура «раненого льва, который всё ещё может рычать». Ты понимаешь?  Прежде чем Усаги успела ответить, свет на сцене поменялся, и Сейя шагнул в центр под редкие, одобрительные аплодисменты. Он взял микрофон, и его голос, слегка усиленный, но без лишних эффектов, заполнил помещение.  - Всем добрый вечер. Здесь тесно, пахнет надеждой и вчерашним пивом. Идеально. — В его тоне была лёгкая, привычная аудитории насмешка. — Эта песня — о том, как строить дом на песке и надеяться, что он простоит дольше, чем прилив. Он ударил по струнам, и клуб наполнился грубым, яростным, но невероятно мелодичным звуком. Его голос, хриплый и чистый одновременно, нёс текст о разбитых зеркалах, побегах по ночным шоссе и «тихой пристани», которую он, кажется, наконец-то нашёл. Он отдавался музыке полностью, его тело двигалось в такт, а лицо то искажалось гримасой боли от высоких нот, то освещалось редкой, искренней улыбкой, когда он ловил в толпе знакомые лица. Минако стояла, заворожённая. Она не подпрыгивала и не кричала, как на обычном концерте. Она слушала. Её взгляд был прикован к сцене, а её пальцы непроизвольно отбивали сложный ритм на барной стойке. Усаги видела, как профессионализм и страсть музыканта разжигают в её подруге ответный огонь. После третьей песни, более лиричной и тихой, Минаконаклонилась к Усаги и прошептала с неподдельным восхищением:   - У него… безупречное чувство такта. И текст… «осколки прошлого, которые режут, но из которых можно собрать новый витраж»… это же чистая поэзия, обёрнутая в электрический заряд! Он гений!  Когда музыкальный сет закончился под оглушительные (по меркам клуба) овации, Сейя соскочил со сцены, вытирая пот со лба, и направился прямо к ним. Его взгляд сразу же нашёл Усаги, и в его глазах вспыхнуло тёплое, личное пламя, которое он только что скрывал под маской исполнителя.  - Ну что, куколка, не слишком ли я напугал твою подругу?» — спросил он, обнимая Усаги за талию и целуя в висок. Потом его взгляд перешёл на Минако, и в нём появился интересный, оценивающий блеск.  Минако, обычно такая болтливая, на секунду застеснялась, что для неё было крайней редкостью. Потом выпрямилась и протянула руку.  - Минако Айно. И я не напугана. Я в шоке. Хорошем, творческом шоке. Твой модуляция между агрессивным риффом и лирическим бриджем — это… — она зажмурилась, подбирая слово, — …это математически красиво! Как идеальная формула! Сейя поднял бровь, явно не ожидая такого отзыва. Потом рассмеялся — открыто, с удовольствием.  - Математически красиво? Меня ещё так никто не хвалил. Обычно говорят «громко» или «тоскливо». Рад, что понравилось. Усаги говорила, ты мечтаешь о сцене.  Это было всё, что сейчас было необходимо Минако. Лёд между ними был сломан. За следующие полчаса за барной стойкой они обсуждали всё: от влияния брит-попа 90-х на современный звук до того, как можно было бы аранжировать статистическую формулу (Сейя выслушал эту идею с неподдельным, ошеломлённым интересом). Минакосыпала терминами и названиями групп, а Сейя отвечал ей тем же, находя в ней не просто сумасшедшую фанатку, адостойного собеседника.  Усаги отсиделась в сторонке, с теплотой наблюдая, как два самых важных человека в её новой жизни находят общий язык на территории, понятной им обоим — территории музыки и безумных идей. Она видела, как дерзкая маска Сейи сменилась на искреннюю увлечённость, а неугомонная энергия Минако была направлена в конструктивное, восторженное русло.  - Знаешь что, — сказал Сейя, допивая свою воду (он никогда не пил перед выступлением и после). — У тебя, Минако, есть драйв. И слух. Если хочешь, как-нибудь приходи на репетицию. Покритикуешь. Или… может, споёшь бэк-вокал на какой-нибудь безумной песне про отклонение от нормы.  Минако засияла так, что, казалось, её красный бант вспыхнул.  - Ты меня берёте в группу?! Я готова! Я могу принести свои колонки в форме мозгов! Или нарисовать обложку!  Усаги тихо рассмеялась, поймав взгляд Сейи. В его глазах читалось: «Ты привела в мою жизнь ураган. Но, чёрт возьми, он освежающий».  Вечер закончился тем, что все трое вышли на прохладный ночной воздух, и Минако, всё ещё на взводе, напевала один из припевов Сейи, уже придумывая к нему трёхголосую гармонию. Для Усаги это была ещё одна маленькая победа. Её прошлое, настоящее и, возможно, будущее — её любовь и её первая настоящая подруга — не конфликтовали. Они создавали новый, немного сумасшедший, но невероятно живой аккорд. И звучал он как надежда. Воздух в их квартире после клуба казался непривычно тихим, будто его оглушила громкая тишина, пришедшая на смену гитарным завываниям. Сейя молча разливал по бокалам воду со льдом, его движения были размеренными, но Усаги чувствовала в нём непривычное напряжение — не нервное, а сконцентрированное, как у спортсмена перед решающим броском.  - Твоя подруга Минако — это сила природы, — наконец сказал он, ставя бокал перед ней. В уголках его глаз играли смешинки. — Я боюсь представить, что будет, если она действительно придёт на репетицию. Она либо вдохновит нас на гениальность, либо разнесёт студию к чертям своей энергией.  - Скорее, и то, и другое одновременно, — улыбнулась Усаги, снимая туфли. — Но тебе понравилось, да? Она тебя понимает. По-настоящему.  Он кивнул, сел рядом на диван и потянулся за её рукой. Но вместо того чтобы начать говорить о Минако, он замолчал, глядя на их сплетённые пальцы. Его большой палец водил по её костяшкам, будто вырисовывая невидимые знаки.  - Сегодня… ко мне подошёл один человек посленашего сета, — начал он, и его голос прозвучал не громко, но весомо. - Он представлялся как Тамура Хино.  Усаги почувствовала, как её дыхание замирает. Имя звучало солидно, по-деловому, и оно явно что-то значило.  - Продюсер, — продолжил Сейя, не глядя на неё. — Не какой-то там мелкий искатель талантов. Настоящий. Он работал с… с теми, чьи пластинки я воровал в юности, чтобы слушать по ночам. Он сказал, что следил за моими выступлениями тут пару недель.  Он поднял на неё глаза, и в его сапфировых глазах горел сложный огонь: азарт, недоверие, страх и дикая, сдерживаемая надежда.  - Он предложил не просто контракт на запись. Он предложил место. В группе. Она называется «Три Звезды». У них ушёл гитарист и бэк-вокалист. Они ищут не просто очередного участника, а… «особенное звучание». Это его слова.  Усаги ощутила, как её сердце сделало сальто. Это было неожиданно, но, безусловно, грандиозно. Это была та самая мечта, за которой он гнался, сбежав из Японии.  - Сейя… это же невероятно! — вырвалось у неё. — «Три Звезды»… я не особо знаю, кто это, но звучит как что-то популярное!  - Популярнее некуда, — хрипло рассмеялся он. — У них контракт с лейблом, они собирают залы на пятьсоттысяч человек, их крутят на всевозможных радиостанцияхвсех стран мира. Это не подвал «Разбитого зеркала». Это… следующий уровень. Настоящий.  Он отпустил её руку и провёл ладонями по лицу, глубоко вздохнув.  - И я… я не знаю, что делать.  Усаги удивлённо приподняла бровь.  - Как что? Ты же должен согласиться! Это шанс, о котором ты мечтал!  - Это шанс, да, — он повернулся к ней, и в его взгляде теперь читалась уязвимость, та самая, что он показывал только ей. — Но, куколка, это не просто «ура, я в группе». Это график. Это репетиции по шестнадцать часов в день. Это туры, возможно, по всей стране. Это жизнь в автобусе, в гостиницах. Это… отсутствие. Постоянное отсутствие здесь.  Он жестом обвёл их маленькую, уютную, ещё пахнущую пиццей и ее духами квартиру.  - Я только начал всё это строить. С тобой. Наш дом. Наши дурацкие ужины. Вечера, когда ты делаешь конспекты, а я пишу песни в соседней комнате. Я… — его голос дрогнул, — я только недавно позволил себе поверить, что могу иметь и то, и другое. Музыку и… тебя. А теперь этот выбор встаёт снова, как тогда на корабле. Только теперь я знаю, что теряю.  Он говорил не о карьере. Он говорил о страхе потерять их хрупкий, только что возникший общий мир. Усагипоняла это всем нутром. Его предложение было не просто работой. Это было возвращение в ту самую гонку, из которой он сбежал, только на своих условиях. Но гонка всё равно отнимала время. А время — это то, чего у них на данный момен6т было катастрофически мало.  Она подошла, встала перед ним на колени на ковре и взяла его лицо в свои ладони.  - Слушай меня, Сейя Коу. Ты не потеряешь меня. Ни из-за репетиций, ни из-за туров. Это твоя мечта. Ты пел о ней в каждом своей песне. Ты сбежал через океан ради неё. И теперь она сама пришла и постучалась в твою дверь в подвале клуба. Нельзя не открывать. - Но я буду далеко, — прошептал он, прижимая свои ладони поверх её рук. — Ты останешься здесь одна, с учёбой, в чужом городе…  - У меня есть Минако, которая, кажется, уже считает тебя своим личным музыкальным гуру, — мягко парировала Усаги. — У меня есть мои книги. И у меня есть телефон. И самолёты. И мы будем писать друг другу глупые сообщения. А когда ты будешь приезжать, у нас будут… не ужины, а завтраки в четыре часа дня, потому что ты будешь высыпаться после концерта. И это будет наша новая норма. Странная, сумасшедшая, но наша.  Она видела, как его глаза наполняются влагой. Не от горя, а от облегчения и той переполняющей любви, которую он так редко позволял себе показывать в полной мере.  - Ты уверена? — его вопрос был детским, полным надежды. — Ты уверена, что это не разрушит… нас? - Нас может разрушить только одно — если ты откажешься от себя ради меня, — твёрдо сказала она. — А я не хочу жить с человеком, который отказался от своей звёзды. Я хочу жить с человеком, который её заслужил. И он сидит прямо передо мной.  Он не сдержался. Он потянул её к себе в объятия, и они оказались на полу, в клубке смеха, слёз и нежных поцелуев.  - Я подпишу контракт, — сказал он между поцелуями. — Но при одном условии. На первой же пластинке, в благодарностях, самым первым пунктом, жирными буквами будет: «Усаги Цукино — за то, что была моим домом, когда звёзды казались слишком далёкими.  Она рассмеялась, чувствуя, как её собственные глаза наполняются слезами счастья. - Договорились. А теперь иди и позвони этому Тамуре. Скажи, что ты готов.  Он вскочил на ноги словно маленький мальчишка, схватил телефон и замер на секунду, глядя на неё.  - Я люблю тебя, — сказал он просто, и в этих словах была вся его вселенная.  - Я тоже. Теперь иди. Твои звёзды ждут.  Пока он ушёл на балкон делать тот самый, судьбоносный звонок, Усаги лежала на ковре, глядя в потолок. Страх был. Страх перемен, страх одиночества в огромном городе. Но его перекрывало мощное, чистое чувство — гордость за него. И твёрдая, как сталь, уверенность в том, что их любовь, зародившаяся в бунте и побеге, достаточно сильна, чтобы выдержать и этот новый виток — виток, ведущий его к сцене, о которой он грезил, и её — к новому пониманию того, что значит быть опорой для того, кого любишь. Их побег привёл их не в тупик, а на новую, более высокую и ветреную трассу. И они ехали по ней вместе.