Паутина лжи

Усаги спешила домой после долгого дня в библиотеке, думая о предстоящем разговоре с Сейей. От него пришло какое-то странное и непонятное смс, что им срочно нужно поговорить. Без каких-либо дальнейших объяснений. Это было совершенно непохоже на него. Она пересекала оживлённый перекрёсток, уткнувшись в телефон, и не заметила, как из-за угла вышел мужчина. Столкновение было резким, но не сильным. Усаги потеряла равновесие и приземлилась на тротуар, рассыпав по асфальту пару книг.  - Ой, простите! — вырвалось у неё автоматически, и она подняла голову. И замерла.  Перед ней, заслонив вечернее солнце, стоял парень. Он был высоким, с идеальной фигурой, подчёркнутой простой чёрной безрукавкой. Его руки, засунутые в карманы узких джинсов, казались расслабленными, но в их линиях чувствовалась скрытая сила. Но больше всего поражало лицо. Короткие волосы цвета спелой пшеницы были слегка взъерошены, и в них играли солнечные блики. А глаза… Они были серыми, как дымка над океаном, и смотрели на неё с такой откровенной, дерзкой ухмылкой, что у неё перехватило дыхание. В этой ухмылке не было зла, но было что-то дико притягательное и самоуверенное.  - Надо быть осторожнее, Оданго, — проговорил он. Его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцей. — но обычно я привлекаю внимание менее экстремальными методами.  Он не спеша вынул руку из кармана и протянул ей. Усаги, всё ещё ошеломлённая, машинально взяла её. Его ладонь была тёплой и сильной, он легко поднял её на ноги, будто она ничего не весила.  - Я… я не смотрела, куда иду, — смущённо пробормотала она, отряхивая платье.  - Вижу, — парировал он, его серые глаза скользнули по её лицу, по ее золотым волосам, завязанным в два оданго. — Задумалась о чём-то важном, котёнок?  Он говорил все с такой естественной, почти фамильярной нежностью, что Усаги снова покраснела. Прежде чем она успела что-то ответить, он неожиданно, почти небрежно, хлопнул её ладонью по одному из оданго, как будто проверяя, насколько оно пружинистое.  - Мило, — заключил он, и его ухмылка стала шире.  Усаги была настолько сбита с толку этой внезапной, ослепительной близостью и странным поведением, что не могла вымолвить ни слова. И тут к ним подошла она. Девушка появилась бесшумно, словно из воздуха. У неё были длинные, струящиеся волосы цвета морской волны, аквамаринового оттенка, ниспадающие ниже плеч. Её лицо было нежным и спокойным, с лёгкой, понимающей улыбкой на губах. Она была одета элегантно, но просто.  - Харука, — сказала она тихим, мелодичным голосом, — тебя ни на секунду нельзя оставить. Ты уже успел кого-то сбить с ног?  Парень — Харука — повернулся к ней, и его ухмылка сменилась на другую, более тёплую, но не менее самоуверенную. Он обнял девушку за талию, легко и естественно притянув к себе.  - Мичиру, дорогая, ты же знаешь как все начинают падать, лишь увидев меня. Это котёнок, — кивнул он в сторону ошеломлённой Усаги.  Девушка по имени Мичиру мягко улыбнулась Усаги, и в её глазах не было ни ревности, ни осуждения, лишь лёгкая, дружелюбная любопытность. - Простите его, он иногда забывает о гравитации и правилах дорожного движения, — сказала она. — Вы не ушиблись? - Н-нет, всё в порядке, — наконец подала голос Усаги.  - Отлично, — Харука отпустил Мичиру, но рука его осталась у неё на талии. Он снова посмотрел на Усаги, и его серые глаза на миг стали серьёзнее, изучающими. — Тогда до скорой встречи, котёнок.  И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл, уводя с собой Мичиру. Но, сделав пару шагов, он поднял не обворачиваясь, свободную руку над головой, и помахал ею в воздухе в качестве прощального жеста.  Усаги стояла, глядя им вслед. Они растворялись в вечерней толпе, два прекрасных, странных, неотрывно связанных друг с другом силуэта. От встречи осталось ощущение лёгкого головокружения, запах дорогих духов  Мичиру и что-то ещё — тревожное, но манящее предчувствие, вложенное в слова Харуки: «Скоро увидимся».  Она подобрала свои книги и медленно пошла домой. Образ серых, насмешливых глаз и аквамариновых волос не выходил у неё из головы. Кто они?  Из раздумий ее вывел телефонный звонок. Он раздался, почти моментально, выводя ее из мира девичьих грез. На экране сияло имя: Минако.  Усаги улыбнулась. После их тяжёлого разговора Минако вновь обрела какое-то подобие своего обычного тонуса, хотя Усаги знала, что под этим всё ещё скрывалась боль.  - Приве-е-ет! — в трубке прозвучал голос Минако, нарочито бодрый, но на этот раз в нём чувствовалась не фальшь, а скорее едва сдерживаемая взволнованность. - Где ты сейчас?  - Почти дома, — ответила Усаги. — Что случилось? Звучишь… как будто ты только что выиграла в лотерею или увидела единорога.  - Что-то вроде того! Но лучше! — Минако почти выкрикнула эти слова. — Мне срочно, ну ОЧЕНЬ срочно нужно с тобой встретиться! Это нельзя обсуждать по телефону! Только лично!  Усаги насторожилась. В голосе подруги слышалось не просто волнение.  - Минако, ты в порядке? Ничего страшного?   - Всё прекрасно! Нет, лучше, чем прекрасно! Это… — она понизила голос до драматического шёпота, — …это касается него. И меня. И… ой, я не могу! Встречаемся через полчаса в кофейне напротив нашего универа!  И она положила трубку, не дав Усаги возможности задать ещё вопросы.  Усаги замерла на тротуаре. «Касается него». Ятена? Но что могло случиться? После их неуклюжего «перемирия» они почти не общались. Минако избегала упоминаний о нём, а Ятен вёл себя как обычно — то есть, максимально колко и отстранённо. Что могло вызвать такой приступ энтузиазма?  Она взглянула на время. Она уже почти забыла о странной встрече с Харукой. Теперь её мысли были заняты Минако. Возможно, Ятен сделал ещё один шаг? Написал? Позвонил?  С твёрдым намерением выяснить всё, Усаги развернулась и быстрым шагом направилась в сторону кафе, оставив позади и тень от серых глаз незнакомца, и тревогу по поводу странного сообщения от Сейи. Проблемы подруги сейчас казались более насущными. И, кто знает, может, на этот раз новости будут действительно хорошими. Кофейня, в которой решили встретиться подруги, былауютной, с приглушённым светом и запахом свежей выпечки. Минако уже сидела за столиком у окна, подпирая подбородок руками, и её глаза сияли странной смесью возбуждения и грусти. Увидев Усаги, она энергично замахала. - Усаги! Скорее, садись! Я уже заказала тебе капучино с сиропом из фиалки. Все как ты любишь! - Минако, что случилось? Ты вся как на иголках, — осторожно спросила Усаги, присаживаясь.  Минако наклонилась через стол, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было.  - Помнишь я тебе рассказывала про парня, с которым познакомилась на сайте знакомств? Усаги кивнула, чувствуя, как нарастает беспокойство.  - Так вот, это Ален. Он… В общем мы сегодня с ним гуляли в парке — Минако замялась, и на её щеках появился лёгкий румянец, — он очень милый. И внимательный. Учится на архитектора. И он… он меня пригласил на второесвидание. В ресторан!  Она произнесла это с такой гордостью и облегчением, будто получила награду за долгое страдание. Но в её глазах Усаги, внимательный психолог, уловила тень сомнения.  - Это… здорово, Минако, — сказала она мягко. — Он действительно тебе понравился? - Да! Ну… он хороший. С ним… легко. Он не огрызается, не язвит. Он смеётся над моими шутками и слушает, когда я говорю о музыке. Он даже сказал, что хотел бы послушать, как я пою! — Минако говорила быстро, как будто пытаясь убедить саму себя.  Наступила пауза. Усаги, осторожно, словно ступая по тонкому льду, задала следующий вопрос:  - А… Ятен? Ты же говорила, что у вас теперь… перемирие.  Имя подействовало как удар. Всё оживление мгновенно слетело с лица Минако. Она опустила глаза в свою чашку с какао, где таял зефир.  - Ятен… — она произнесла его имя тихо, почти беззвучно. — Это… закрытые ворота, Усаги. И я устала в них биться. Ты же сама видела. Я стучалась в них со всей силы. А в ответ — только колючая проволока и постоянные насмешки. Она подняла на Усаги глаза, и в них стояли непролитые слёзы.  - Я не могу вечно биться головой о железо. Это больно. И унизительно. И… и я устала. Устала чувствовать себя глупо, навязчиво, ненужно.  - Но чувства же не могут исчезнуть просто так, — тихо заметила Усаги. — Ты не можешь просто взять и «выключить» их.  - Знаю! — выдохнула Минако, сжимая кружку. — Знаю. Но я могу… попытаться. Создать новые отношения. Найти того, кто… кто захочет открыть свои ворота. Или хотя бы не будет хлопать ими у меня перед носом. Ален… он хороший. Он тёплый. Может, с ним что-то и получится. Может, он и не та буря, которую я себе нафантазировала с Ятеном, но… но он может быть солнцем в пасмурный день. А у меня… у меня в жизни и так слишком много туч.  Она говорила с такой взрослой, уставшей решимостью, что у Усаги сжалось сердце. Это была не капризная девочка, обидевшаяся на мальчика. Это была женщина, принимающая трудное, болезненное решение защитить себя. Она выбирала себя.  - Значит, ты хочешь… забыть его? — спросила Усаги.  - Хочу вырвать все воспоминания о нем у себя из груди, — поправила Минако, и голос её дрогнул. — Вырвать с корнем. Из сердца. Из памяти. Из всех этих дурацких песен, что я о нём сочинила. Это будет больно. Я знаю. Но это как… как ампутация. Иногда лучше отрезать гниющую конечность, чем позволить инфекции убить всё тело. А он… он для меня — инфекция. Красивая, завораживающая, но смертельная. Мне надо жить дальше, Усаги. А с ним… с ним я могу только умирать по частям.  Она отхлебнула какао, пытаясь взять себя в руки.  - Ален… он как антибиотик. Не такой яркий, не такой эффектный. Но довольно эффективный. Он поможет мнезалечить рану. Даст мне сил. А там… посмотрим. Усаги молча протянула через стол руку и накрыла её ладонь. Она понимала. Нельзя было осуждать Минако за этот выбор. Это был выбор в пользу самосохранения. Горький, неидеальный, но её выбор.  - Я буду рядом, что бы ты ни решила, — сказала Усаги. — И с Аленом… будь осторожна. Не спеши. Дай себе время. И… дай время своей ране затянуться.  Минако кивнула, смахивая пальцем предательскую слезинку.  - Спасибо. А теперь давай сменим тему! Расскажи, как там твой бунтарь? Не сжёг ли он квартиру, пытаясь приготовить ужин? Но за её смехом и попыткой вернуть лёгкость, Усаги видела глубокую, ещё кровоточащую трещину. Минако решила бежать от боли. Бежать в объятия того, кто казался безопасным. И Усаги могла только надеяться, что этот побег не приведёт её в новую ловушку, и что однажды она сможет взглянуть на свои чувства к Ятену не как на инфекцию, а как на сложную, но ценную часть себя, которая просто встретила не того человека. Но пока что этот день был далёк. Возвращаясь домой, Усаги несла с собой тяжёлый груз переживаний за Минако. Дверь в их квартиру была приоткрыта, и изнутри доносились звуки музыки какой-то лёгкой попсы. Это было первым странным звоночком. Сейя ненавидел современную попсу и считал многих исполнителей бездарностями. - Я дома! — крикнула она, снимая туфли. Сейя вышел из кухни. На нём был фартук (уже не розовый с зайчиками, а простой тёмный, и он улыбался. Но улыбка была слишком широкой, слишком яркой, как неоновая вывеска в ночи.  -Куколка! Наконец-то! Я уже начал волноваться, что тебя похитили! Он подошёл и поцеловал её в щёку, но поцелуй был быстрым, поверхностным, как ритуал. Его движения были резковатыми, переполненными какой-то лихорадочной энергией.  - Всё в порядке? — спросила Усаги, изучая его лицо. — Ты утром писал, что нам срочно нужно поговорить. - А, это! — он махнул рукой, уже поворачиваясь обратно к кухне. — Ерунда! Просто мелкая проблема со звукозаписывающей компанией, уже всё утрясли.  Он говорил слишком громко и слишком быстро, при этом хлопая дверцами шкафов, что-то переставляя на плите, и не в такт подпевая музыке. Всё это было так непохоже на него — на того, кто мог часами сидеть в сосредоточенной тишине, на того, чьи переживания всегда читались в глазах, даже когда он шутил. Усаги молча наблюдала за ним, чувствуя, как тревога клубком подкатывает к горлу. Он лжёт. И лжёт плохо, потому что для него ложь — неестественное состояние.  За ужином (который он приготовил на удивление хорошо — паста с морепродуктами) напряжение не спало. Он сыпал шутками, рассказывал анекдоты про музыкантов, спрашивал о её дне, но его взгляд скользил мимо, уходя куда-то внутрь себя. Он избегал прямого контакта глаз. И когда пауза между темами затянулась, Сейя неожиданно положил вилку и посмотрел на неё. Его лицо на мгновение стало серьёзным, но тут же снова осветилось той же неестественной улыбкой.  - Знаешь, о чём я думал сегодня, пока готовил? — спросил он, и голос его звучал немного натянуто. — О будущем. О нашем будущем. Усаги насторожилась. Они редко поднимали вопрос об их совместном будущем, стараясь жить сегодняшним днем. Их будущее было туманной, но светлой мечтой где-то там, за горизонтом.   - И? О чём же ты думал? - А ты? — перехватил он инициативу, его синие глаза, наконец, остановились на ней, но в них был не мягкий свет, а какой-то напряжённый, требующий ответа блеск. — Каким ты его видишь? Наше будущее. Через год. Через пятьлет? Вопрос обрушился на неё, как удар. Он был слишком прямым, слишком неожиданным в этой странной атмосфере.  - Я… я не знаю, — честно призналась она, откладывая вилку. — Я вижу, что мы вместе. Что ты играешь в своей группе. Что я заканчиваю учёбу. Что у нас есть этот дом… этот или другой. Неважно. Но детали… я никогда о них не задумывалась. Сейя, что случилось? Почему ты спрашиваешь об этом сейчас, вот так? Он отмахнулся, но движение было резким.  - Ничего не случилось! Просто… интересно. Хочу знать, к чему мы идем. Может, ты видишь белый забор, детей и собаку? Или путешествия по миру с гитарой за спиной? Или… — он сделал паузу, — или что-то совсем другое?  Он смотрел на неё, и в его взгляде была мольба, которую он тщетно пытался скрыть под маской любопытства. Он будто искал в её словах убежище, подтверждение, что их будущее — реально, прочно, и никакая сила не в состоянии его разрушить.  - Я вижу счастье, — тихо сказала Усаги, положив свою руку поверх его на столе. — Где бы мы ни были и что бы ни делали. Это самое главное. А остальное… мы построим вместе. Шаг за шагом.  Его пальцы дрогнули под её ладонью. Он сжал её руку, и в его прикосновении была отчаянная сила.  - Вместе, — повторил он, и голос его наконец сорвался, выдав ту трещину, которую он так старательно латал весь вечер. — Да. Вместе. Это… это важно.  Он быстро отпустил её руку, снова натянул улыбку и заговорил о чём-то постороннем, о планах группы на следующую неделю. Но момент был упущен. Маска упала, хоть и на секунду. Усаги больше не спрашивала. Она понимала — он не может говорить. Не сейчас. Но его странное поведение и этот внезапный, полный скрытой паники вопрос о будущем говорили громче любых слов. Над их общим будущем нависла какая-то тень. И Сейя, её дерзкий, бесстрашный Сейя, был этой тенью напуган до глубины души. А раз он боялся, значит, это было что-то серьезное. И её собственная тревога, смешавшись с его скрытой паникой, образовала в душе ледяной, тяжёлый ком. Они сидели за одним столом, но между ними выросла стена из его молчания и её немых вопросов. И ужин, несмотря на вкусную пасту, оставил во рту горький привкус предчувствия беды. Усаги видела, как его плечи, обычно такие уверенные, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Видела, как он силится сохранить маску, но трещины в ней уже слишком очевидны. Вместо слов она встала и обошла стол. Он не сопротивлялся, когда она мягко устроилась у него на коленях, лицом к лицу. Его руки автоматически обхватили её за талию, но в их объятии была не страсть, а потребность в опоре. Он опустил лоб ей на плечо, пряча лицо в её шее.  - Сейя, — прошептала она, её пальцы осторожно распутывали тугой хвост его волос, высвобождая чёрные пряди. — Ты не должен нести это один. Что бы это ни было.  Он не ответил. Только глубже уткнулся в неё, и она почувствовала, как дрожит его тело — не от страсти, а от сдерживаемого напряжения. Она продолжала говорить тихо, в такт своим движениям, гладя его по голове, по спине.  - Я люблю тебя. Так сильно, что иногда мне кажется, сердце не выдержит. Я никогда в жизни ничего подобного не чувствовала. Никогда не доверяла никому на все сто процентов. До тебя. Я доверяю тебе. Даже когда ты молчишь. Даже когда боишься. Потому что знаю — твоё молчание не от недоверия. Оно от… желания защитить. Но позволь и мне быть твоей защитой.  Её слова, тихие, но твёрдые, пробили последнюю плотину. Он резко поднял голову. В его сапфировых глазах, обычно таких ясных или дерзких, бушевала буря — боль, страх, любовь и яростная, всепоглощающая нежность. Он не сказал ни слова. Его ответом было действие. Он поднял её за бёдра с такой лёгкостью, которая всегда удивляла её, и посадил на край стола. Посуда задребезжала, но он не обратил внимания. Его взгляд был прикован к ней, а руки уже срывали с неё одежду не с привычной игривой дерзостью, а с отчаянной, жаждущей подтверждения стремительностью. Их поцелуй был не нежным исследованием. Это было слияние. Слияние страха и обещания, боли и утешения. Он целовал её так, будто пытался вдохнуть в себя её уверенность, её спокойствие, её любовь, чтобы они вытеснили чёрный ужас, поселившийся у него внутри. Его руки были повсюду — властные, требовательные, но в каждом прикосновении читалась не просто страсть, а мольба: «Останься. Будь здесь. Будь моей. Докажи, что это реально.»  Усаги отвечала ему с той же силой. Она принимала его страх, его ярость, его отчаяние, оборачивая их в свою нежность. Каждое её прикосновение, каждый шёпот его имени был клятвой: «Я здесь. Я не уйду. Мы справимся.»  Его пальцы, обычно такие уверенные на гитарных струнах, теперь исследовали контуры её тела с почти благоговейной жадностью, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую родинку. Его ладонь, скользя по её боку, вздрагивала легкой дрожью — не от возбуждения, а от сдерживаемой эмоции. Касаясь её груди, он не просто ласкал, а словно искал подтверждение жизни, тепла, реальности под своей ладонью. Его губы, прикоснувшись к её соску, были нежны, но в этой нежности была мучительная интенсивность, как если бы он пытался впитать в себя частицу её спокойствия, её силы, чтобы противостоять собственному страху. Её ответ был не пассивным принятием, а активным утешением. Её руки, гладившие его спину, не просто возбуждали, а сглаживали невидимые зажимы, снимали каменное напряжение с его плеч. Когда её пальцы вплетались в его чёрные волосы, это был жест не страсти, а глубокого принятия и удержания, попытка удержать его здесь, в этом моменте, подальше от тревожных мыслей. Её губы, целовавшие его шею, плечи и грудь оставляли у него на теле приятные следы. Когда их тела соединились, это было не просто физическое проникновение. Для него это было падение в единственную безопасную гавань, которую он знал. Каждое движение было не только поиском наслаждения, но и отчаянной попыткой сбежать, слиться, исчезнуть в ней, чтобы хоть на время забыть о давящем грузе. Для неё это было полное, безоговорочное открытие — не только тела, но и души. Она обнимала его ногами, принимая не только его любовь, но и всю его боль, весь его страх, заключая их в круг своих объятий и пытаясь преобразовать силой своей нежности. Взгляды их были прикованы друг к другу. В его синих глазах, обычно таких ярких, сейчас плавали тени, но сквозь них пробивался голодный, благодарный свет — свет человека, который видит перед собой своё спасение. В её взгляде не было страха или жалости, только беспредельная, тихая твердость и бездонная нежность — океан, готовый принять любую его бурю. Их дыхание смешалось в прерывистом, синхронном ритме. Звуки, которые они издавали, были приглушёнными, сдавленными — не крики удовольствия, а стонущие шёпоты, полные слишком больших, невысказанных слов: его имя на её губах звучало как клятва, её имя на его устах — как молитва. Кульминация, когда она настигла их, была не взрывом, а глубокой, всесокрушающей волной, которая смыла на мгновение всё — и страх, и мысли, и будущее, и прошлое. Оставив только сырое, щемящее, абсолютное настоящее, где существовали только они двое, их слившиеся воедино сердца и тишина, нарушаемая лишь общим, тяжелым дыханием. Он обрушился на неё, и она приняла его вес, продолжая гладить его по спине, по волосам. В этой тишине после бури не было стыда или неловкости. Было только глубокое, выстраданное умиротворение и понимание, что, какая бы тьма ни ждала завтра, сегодня они отвоевали друг у друга ещё один островок света и незыблемой близости. Это был секс не как бегство от проблем, а как акт глубочайшего доверия и совместного противостояния всему, что пыталось их разлучить. В ту ночь они спали, сплетённые так тесно, что казались одним целым. Секс не дал ответов. Не устранил угрозу. Но он дал им то, что было важнее в тот момент — ощущение нерушимого союза. Ощущение, что какой бы шторм ни бушевал снаружи, в сердцевине их мира есть тихая, непоколебимая сила — их любовь. И пока она есть, у них есть за что бороться.