Паутина лжи

Генеральная репетиция перед большим концертом всегда была делом нервным и напряжённым. Сейя вымещал невысказанные тревоги в словах песни, Тайки с каменным лицом оттачивал каждую ноту басовой партии, а Ятен колотил по барабанам с такой концентрацией, будто от этого зависела судьба мира. Воздух в студии был густым от пота и адреналина.  В  разгар всего этого творческого шторма дверь приоткрылась. На пороге стояла Рей. Но это была не та Рей, которую группа знала до этого. На ней были надетыпростые джинсы и свободная серая кофта, а волосы были собраны в небрежный пучок. В руках она держала два больших бумажных пакета, от которых пахло чем-то горячим и сытным.  — Привет, трудяги! — её голос прозвучал непринуждённо и тепло. — Отец сказал, вы тут с утра трудитесь, не покладая рук. Решила, что вам нужна подпитка. Суп мисо, онигири и кофе, который не отправит вас в реанимацию.  Она поставила пакеты на стол у стены и улыбнулась — простой, открытой улыбкой без привычного налёта превосходства.  Для Сейи, измотанного и голодного, её появление было как манна небесная. Он с благодарностью взял предложенную чашку с супом.  — Рей, спасибо! Ты прямо ангел-спаситель. Мы бы тут до вечера без пищи загнулись.  Она мягко рассмеялась, помогая раскладывать еду.  — Не благодари. Я знаю, каково это — забывать обо всём ради дела.  Она была лёгкой, заботливой, ненавязщивой. Помогала Тайки найти салфетки, спросила Сейю о его самочувствие после из поседелок, пошутила над горой пустых чашек в углу. Она вписалась в пространство студии не как дочь продюсера, а как старый друг, который просто пришёл поддержать.  Сейя, всё ещё подсознательно ищущий точку опоры после ссоры с Усаги, воспринимал это с простодушной благодарностью. Ему нравилась эта новая, человечная версия Рей. Это было похоже на продолжение вчерашнего вечера — ещё одно доказательство, что он ошибался на её счет.  Ятен же не притронулся к еде. Он сидел за своей установкой, медленно протирая барабанные палочки тряпкой, а его зелёные глаза, холодные и недоверчивые, были прикованы к Рей. Он наблюдал за каждым её движением: как она наклонялась к Сейе, чтобы передать ему соевый соус, как её рука на долю секунды касалась его плеча, как её смех звучал именно тогда, когда Сейя рассказывал что-то смешное. Он видел не заботу. Он видел представление. Идеально отрепетированное, тонкое и потому ещё более отвратительное.  Когда репетиция возобновилась и Рей, попрощавшись, собралась уходить, Ятен наконец нарушил молчание. Он не поднял глаз, продолжая настраивать малый барабан, но его голос, низкий и хриплый, прозвучал угрожающе на фоне затихающих гитарных аккордов:  — Интересно, — произнёс он с ледяной, почти бесстрастной ясностью, — какой именно спектакль сегодня идёт в главном театре горда? Наверное, драма с элементами комедии. Или, может, всё-таки триллер? Актёрский состав, похоже, подобран безупречно.  Он наконец поднял взгляд, встретившись глазами с Рей, стоящей молча на пороге. В его взгляде не было вопроса.Лишь немое утверждение.  На лице Рей на миг промелькнуло что-то — не смущение, а скорее быстрое, едва уловимое презрение. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось, сменившись лёгкой, недоуменной улыбкой, будто она не поняла намёка.  Тайки лишь поднял бровь, не вдаваясь в сутьпроисходящего. Сейя, поглощённый настройкой гитары, пропустил реплику мимо ушей, приняв её за очередную странную выходку Ятена.  Рей кивнула на прощание и вышла, мягко закрыв за собой дверь. А Ятен с силой ударил по тарелке.Пронзительный звук резко разрезал тишину студии.  — Ладно, принцессы отдохнули и поели, — пробурчал он. — Может, теперь сыграем настоящую музыку, а не будем сидеть на генеральной репетиции чьего-то личного сериала? После ухода Рей атмосфера в студии сгустилась, но это была уже другая плотность — рабочая, заряженная сосредоточенностью. Как будто едкое замечание Ятена, не понятое другими, сняло какой-то налёт фальши, позволив им снова стать просто музыкантами. Они вернулись к материалу, и на этот раз всё сошлось. Гитара Сейи выла и пела, его голос был чист и прекрасен. Бас Тайки задавал неумолимую, пульсирующую основу для каждой песни.Барабаны Ятена были не яростными, а точными и мощными, как удар кузнечного молота.  Они сыграли весь свой сет от начала до конца без единой серьёзной ошибки, и когда затих последний аккорд, в воздухе повисло чувство выполненного долга и полного удовлетворения происходящим.  — Вот это да, — выдохнул Сейя, вытирая пот со лба, и на его лице впервые за несколько дней появилась настоящая, невымученная улыбка. — Представляете, как это завтра прозвучит на арене?  — Публика с ума сойдёт, — хмыкнул Ятен, но в его тоне тоже слышалось удовлетворение. Он откинулся на спинку табурета. — Особенно на том месте, где я вставляю тот полиритм во втором куплете «Штормового предупреждения».  Тайки, спокойный, как всегда, положил бас-гитару в чехол и повернулся к ним. В его глазах светилась редкая для него искорка чего-то, похожего на торжество.  — Что касается завтрашнего выступления, то волноваться не о чем. Все билеты были распроданы ещё две недели назад. Полный аншлаг.  Сейя просиял. Это был неоспоримый успех. Их музыкаи песни нашли отклик в человеческих сердцах.  — Но это ещё не всё, — продолжил Тайки, и его голос приобрёл деловой, весомый оттенок. — Вчера разговаривал с мистером Хино. После завтрашнего концерта, если всё пройдёт, как надо, нас ждёт контракт. Большой тур. Европа, затем Азия. Лучшие площадки всех столиц мира.  В студии на секунду воцарилась тишина, пока они осознавали масштаб сказанных слов.  — Это... полгода, — тихо проговорил Сейя, в чьей голове уже закружились названия всех городов мира. А повидал он их в свое время не мало. — Полгода изнурительной работы. - Автобусы, вечные перелеты, — уточнил Тайки, но в его словах не было разочарования, только трезвая констатация факта. — Бесконечные переезды, гостиницы, звукочеки. Но это отличная возможность заявить о себе на весь мир. «Три Звезды» перестанут быть локальной группой.  Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Тур мечты любого артиста. Но также — шесть месяцев вдали от дома. От Сан-Франциско. От привычной жизни.  И в этот момент ослепительной перспективы в сознании Сейи, словно тень от прожектора, мелькнул образ Усаги. Что это будет означать для них? Для их и без того хрупкого мира?  Ятен наблюдал за меняющимся выражением лица Сейи. Он видел блеск в его глазах, сменившийся мимолётной тенью. Он ничего не сказал. Но в его собственных мыслях тур обретал ещё одно измерение. Полгода в закрытом пространстве группы, под пристальным вниманием промоутеров, продюсеров, фанатов... Полгода, в течение которых можно оторвать человека от его корней, изолировать и переформатировать. Идеальные условия для того, чтобы чей-то тщательно спланированный «спектакль» перешёл в решительный, окончательный акт. Студия опустела, оставив после себя лишь густой запах пота, пыли от барабанов и призраков сыгранных нот. Сейя остался один, медленно упаковывая гитару. Триумф от аншлага и перспектива тура ещё витали в воздухе, но они больше не грели — они лишь подчёркивали холодную, зияющую пустоту внутри. Он скучал по ней. По Усаги. До тошноты, до физической боли под рёбрами. Её отсутствие в этой студии, где она раньше иногда тихо сидела в углу с книгой, постоянно всплывали в его памяти. Но её больше не было в том будущем, которое только что нарисовал Тайки. Он представлял, как завтра, под рёв толпы, он будет искать в первых рядах её золотые волосы и широко открытые, сияющие гордостью глаза. А если не найдёт?Тогда весь его успех в тот миг станет пеплом на языке.  Гордость — дурацкая, колючая, мальчишеская — сжимала ему горло. Он не мог сделать первый шаг. Нипосле её слов, ни после этого ледяного «побыть порознь».  Но понимание того, что завтрашний концерт навсегда останется в его памяти отмеченным её отсутствием, было невыносимым. Он достал телефон. Экран был чистым. Ни новых сообщений, ни звонков. Тишина между ними была плотной, как стена. Его пальцы зависли над клавиатурой. Что он мог написать? Извиниться? Но он не чувствовал за собой вины. Объяснить? Но что именно? Все слова сейчас казались предательски пустыми. Попросить? Это было бы унизительно.  В конце концов, он набрал короткое, сухое сообщение, выжимая из себя каждое слово, будто оно было раскалённым углём: «Завтра наш большой концерт. Аншлаг. Если захочешь прийти, для тебя и твоих подруг я оставлюбилеты на входе. На твое имя.»  Ни «привет». Ни «как ты?». Ни «люблю». Только сухое предложение.  Он перечитал его раз, другой. Оно казалось чужим, написанным кем-то другим. Но изменить или добавить что-то было выше его сил. Это был максимум, на что его гордость и большая, израненная любовь могли решиться сейчас. Он нажал «отправить». Сообщение ушло, и телефон в его руке стал вдруг невыносимо тяжёлым.  Он опустился на пол, прислонившись спиной к усилителю, и закрыл глаза. В душе бушевал огонь — яростный, обжигающий. Огонь тоски, обиды, непонимания и страшного, детского страха, что он уже потерял её навсегда. Он сжимал телефон так сильно, что корпус трещал, пытаясь сдержать дрожь, которая рвалась наружу. Он был на пороге самой большой профессиональной победы в своей жизни. А чувствовал себя так, будто проиграл всё, что имело для него хоть какое-то значение. Концерт, тур, слава — всё это меркло перед простой, невыносимой мыслью: он мог никогда больше не обнять её, не услышать её смех, не увидеть, как она смотрит на него с той особой нежностью, которая была только у неё.  Сообщение было отправлено. Мост, хоть и хрупкий, и опасный, был перекинут. Теперь всё зависело от неё. А ожидание, эта тихая, тёмная пустота после отправки, была самой мучительной частью. Он сидел в тишине студии, и только тяжёлое, неровное дыхание выдавало бурю, бушевавшую внутри него.

***

На кухонном столе завибрировал телефон, разрывая тяжёлое молчание комнаты. Усаги вздрогнула, будто от удара. Она видела имя на экране. От него. Сообщение было коротким, сухим, точным уколом в самое сердце. Концерт. Билеты. Ничего лишнего.  Раньше такое послание могло бы вызвать в ней тревогу.Ведь это было так непохоже на ее дерзкого мальчика.Сейчас же телефон лежал в её ладони, как раскалённый уголь, который невозможно было выбросить.  Она не ответила. Не потому что злилась или хотела его наказать. Она физически не могла заставить свои пальцы набрать хоть слово. Весь день она провела в квартире, которая вдруг стала чужой и пугающей, пытаясь разобраться в ледяной пустоте, сковавшей её изнутри. Она перебирала их ссору. Его глаза, полные боли и непонятой надежды. Её собственный страх, который казался таким иррациональным, таким предательским по отношению к человеку, которого она любит больше жизни. Почему? Почему мысль о ребёнке, об их общем будущем, вызвала в ней не радость, а животный ужас?  И тогда, сквозь туман самобичевания и растерянности, на поверхность всплыла та самая мысль. Тёмная, страшная, которую она месяцами заталкивала в самый дальний уголок своего сознания, запирала на тяжёлые замки отрицания. Мысль, с которой она жила с самого того дня на лайнере, когда она впервые увидела его в ее каюте, пьяного, плачущего, извиняющегося. Когда он рассказал о своем отце Коу Сейджи. Тень, нависшая над их жизнью. И не просто тень.  Картинки, которые её психика так тщательно блокировала, хлынули наружу с неотвратимостью прибоя:расследование гибели ее родителей, которое зашло в тупик. Странные «технические неполадки» в их автомобиле. Давление на свидетелей. Расследование коррупционных схем корпорации Коу, которое незадолго до своей смерти начал вести ее отец.  Совпадения. Только совпадения. Так ей твердили, так она сама себе твердила, чтобы не сойти с ума. Но они не были совпадениями. Она всегда, в глубине души, знала это. Её отец, честный, упрямый журналист, нежелающий сдаваться и отступать. Решивший сразиться с этой страшной империей. Они стал слишком опасен для него. И он исчез. Аккуратно, без шума, в огне и металле на скоростном шоссе.  А она... она влюбилась в сына человека, который, возможно, отдал приказ убить её маму и папу.  От этого осознания перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Она схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Не просто «возможно». Она ЗНАЛА это точно. Просто боялась признаться себе. Все эти месяцы, вся их любовь, их мечты о будущем — всё это существовало на пороховой бочке, под которой тлел фитиль этой невыносимой правды. Вот откуда этот ледяной страх. Не перед ответственностью, не перед неустроенностью. Перед предательством перед собственной душой. Как она может любить того, чья кровь несёт в себе эту вину? Как она может строить семью, рожать ребёнка, в чьих жилах будет течь кровь этого семейства? Кровь, которая, возможно, оплачена жизнями её родителей?  Сообщение о концерте светилось на экране. Он ждал её. Он, в своём простодушном или наоборот, отчаянном жесте, протягивал ей руку. А она... она смотрела на эту руку и видела в ней отражение другой руки — могущественной, безжалостной, раздававшей приказы. Она не могла ответить. Никак. Любое слово стало бы ложью. Согласись она — это было бы предательством памяти ее родителей. Откажись — это было бы признанием того, что она всезнает. А признаться в этом означало разрушить всё. Его мир, ее мир, их веру и их любовь. Все эти месяца она с такой тщательностью оберегала их мир. Усаги опустила телефон на стол и медленно сползла на пол, обхватив голову руками.  Слёз не было. Был только сухой, надрывный стон, вырывающийся из самой глубины её тела. Она была в ловушке. Между любовью к живому человеку и долгом перед мёртвыми. Между прошлым, которое нельзя изменить, и будущим, которое стало невозможным. Концерт, его триумф, его мечты — всё это теперь было по ту сторону огромной, непроходимой пропасти. Пропасти, которую вырыл не он. Но через которую ему, сыну Коу Сейджи, уже никогда не переступить в ее направлении.