Паутина лжи

Телефонный звонок застал Минако врасплох. Она уже сняла переоделась в пижаму, а в ее квартире воцарилась полная тишина. На экране горело имя, от которого у неё екнуло сердце: «Ятен». Она взяла трубку, не говоря «алло».  — Выходи, — прозвучал хрипло его голос, без каких-либо предисловий. — Я у подъезда. Она хотела спросить «зачем», но связь прервалась. Сердце бешено колотилось, когда она натягивала легкое летнее платье и надевала поверх него куртку.  Его машина, красивая и стильная, стояла упротивоположного тротуара. Она села на пассажирское сиденье, тихо захлопнув за собою дверь. В салоне пахло сигаретами, кожей и им — этим острым, колючим запахом, который она когда-то знала так хорошо.  Он не смотрел на неё, уставившись вперёд на тёмную улицу.  — Брось его, — сказал он ровно, без эмоций, будто констатировал погоду.  Минако остолбенела. Она повернулась к нему, её лицо в слабом свете уличного фонаря выражало полное недоумение.  — Что? Бросить… кого? Ты о чём, Ятен?  Он медленно повернул голову. Его зелёные глаза в полутьме казались почти чёрными, они сверлили её с такой интенсивностью, что ей стало не по себе.  — Того парня. Из парка. Брось его. Сейчас же.  Она откинулась на спинку сиденья, смесь от возмущения..  — Что? И… с какой стати? Это тебя не касается! — голос её дрогнул. — Ты не имеешь никакого права указывать мне, с кем встречаться!  — Имею, — это слово прозвучало тихо, но с такой железной уверенностью, что у неё перехватило дыхание.  Он резким движением выключил свет в салоне, погрузив их в полумрак. Прежде чем она успела что-то сказать или отстраниться, его рука обхватила её за затылок, а другая — резко притянула к себе. И его губы нашли её губы. Поцелуй не был нежным. Он был властным, жадным, почти яростным. В нём была вся его боль, ревность, злость и та дикая, неконтролируемая потребность, которую он так долго в себе душил. Он был как ураган, сметающий все её возражения, все её попытки защититься.  Минако сначала попыталась оттолкнуть его, но её тело, предательски откликнулось на эти прикосновения. Всё её сопротивление растворилось в этом знакомом, мучительном, долгожданном огне.  Когда он наконец отпустил её губы, они оба тяжело дышали. Он не отстранился. Его лоб упёрся в её лоб, его дыхание обжигало её кожу.  — Имею, — прошептал он снова, низко, хрипло, и в его голосе звучала не просьба, а констатация факта. — Ты моя, Минако. Всегда была. И будешь. Навсегда. Запомни это.  Он произнёс это так близко, что каждое слово было как пылающий оттиск на её душе. В его тоне не было романтики. Было первобытное, животное обладание.  Признание, вырванное с корнем из самого тёмного и правдивого места в его душе.  Минако сидела, ошеломлённая, прижатая к сиденью, её губы горели, а в ушах звенело от этого «навсегда». Это было не то, чего она хотела. Не те нежные признания, о которых мечтала. Это был захват. Но почему-то в этом грубом, эгоистичном захвате было больше правды, чем во всех сладких речах Алена. Это была та самая буря, от которой она пыталась убежать в спокойные воды. И теперь, когда она накрыла её с головой, она поняла — убежать от неё невозможно. Потому что эта буря была частью её самой.  Она ничего не ответила. Просто смотрела в его горящие в темноте глаза, понимая, что всё, что она строила все эти дни — свою защиту, свою новую жизнь, — рухнуло в одно мгновение. Под натиском одного поцелуя и трёх слов, которые она и боялась, и жаждала услышать больше всего на свете. Он отстранился так же резко, как и притянул ее. Затем, повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул низким, агрессивным урчанием. Не глядя на неё, он рванул с места, и машина, словно выпущенная из лука, умчалась в ночь.  Минако молчала. Прижавшись к холодному стеклу, она пыталась поймать свое дыхание, разобраться в калейдоскопе своих чувств. Стыд, ярость, недоумение и пьянящая, предательская волна желания — всё смешалось в один клубок.  Она даже не заметила, куда они едут, пока машина не взлетела на прибрежную трассу, и впереди не разверзлась бескрайняя чёрная пустота океана, сливающаяся с небом. Он свернул на грунтовку, ведущую к пустынному пляжу, и заглушил двигатель. Нахлынула тишина, нарушаемая лишь шелестом волн и её собственным громким сердцебиением.  Они были одни. Только бесконечный горизонт, песок и тёмная вода.  Ятен снова повернулся к ней. В свете луны его лицо было резким, лишённым всякой мягкости. Он не говорил. Слов больше не было.  Одним движением он притянул её к себе, и его поцелуй обрушился на неё с новой, ещё более яростной силой. В нём не было вопроса. Было требование. И на этот раз Минако не сопротивлялась. Она сдалась. Сдалась под натиском тех чувств, которые так долго и тщетно пыталась похоронить. Все сомнения, все попытки быть благоразумной, все мысли о «безопасном» будущем с кем-то другим — всё это было сметено, как песок приливом. Её руки сами потянулись к нему. Она откинула голову, позволив его губам скользить по её шее, и издала тихий, сдавленный стон, который был одновременно и капитуляцией, и освобождением. Он не церемонился. Его пальцы нашли замок её платья на спине и резко дернули. Тонкая ткань соскользнула с её плеч. Она в ответ вцепилась в подол его футболки, стягивая её через голову. Движения были грубыми, поспешными, лишёнными всякой неги. Это была не любовь. Это был голод. Голод, который копился месяцами, и теперь вырвался наружу в своём самом первобытном, необузданном виде.  Он откинул спинку своего сиденья, и она, почти не помня себя, перебралась к нему на колени. Узкое пространство машины, запах кожи, океана и его кожи — всё смешалось в единое опьянение. Никто не говорил. Звучали только прерывистое дыхание, приглушённые стоны и далёкий, равнодушный рокот волн.  Их близость была такой же яростной, как и их ссоры. Каждое прикосновение было битвой и капитуляцией одновременно. Это был секс не как акт нежности, а как подтверждение права собственности, как попытка сжечь дотла все барьеры, все обиды, все слова, которые их разъединяли. Он держал её так крепко, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на секунду. А она цеплялась за него, как за единственную опору в этом внезапно перевернувшемся с ног на голову мире.  Когда всё закончилось, Минако без сил обмякла в его объятия. Их сердца бились в унисон сердцами. Тишина между ними теперь была иной — тяжёлой, насыщенной, полной невысказанного и непоправимого. Они перешли черту, за которой не было пути назад. И оба это понимали. Никаких слов больше не требовалось. Буря, которую они так долго игнорировали, наконец настигла их, и теперь им предстояло жить среди её последствий. Вместе или порознь, но уже навсегда изменившимися. Тишину в машине нарушил резкий звук зажигалки. Ятен закурил, выпуская струйку дыма в приоткрытое окно.  — Завтра улетаем, — бросил он мимоходом, глядя на океан. — Тур. Европа. Полгода. Минако, которая только начинала приходить в себя после эмоционального и физического урагана, замерла. Потом её лицо исказилось знакомой смесью обиды и ярости.  — Ах, вот как! — она рванулась к своей одежде, натягивая платье с таким видом, будто это была рыцарская броня. — Классика! Сначала «ты моя навсегда», а потом — «до свидания, улетаю на полгода, не скучай»! Ничего не меняется! Воспользовался и…  — Заткнись, солнечный зайчик, — спокойно перебил её Ятен, не отрывая взгляда от океана. — У тебя в голове одни и те же заезженные пластинки. Надоело слушать.  — Как я смею! — она фыркнула, пытаясь застегнуть невидимую молнию на спине. — Ты просто чудовище! Привёз, изнасиловал на берегу океана…  — Изнасиловал? — он наконец повернул к ней голову, и в уголке его губ играла саркастичная усмешка. — Меня чуть не разорвали на части пять минут назад. Это было самое громкое и согласное «изнасилование» в истории.  Минако покраснела до корней волос.  — Я… я была в состоянии аффекта! После твоего дикого поведения!  — Конечно, конечно, — он потушил сигарету, его улыбка стала шире. — Аффект. Отличное оправдание. Запишем.  Она замолчала, скрестив руки на груди, и отвернулась к окну, демонстрируя всем видом, как она оскорблена и разбита. Внутри всё кипело от противоречий: злость на него, стыд за себя, и дикое, нелепое счастье от его слов «ты моя». Ятен наблюдал за ней несколько секунд, явно получая удовольствие от спектакля. Потом он вздохнул — театрально, преувеличенно.  — Ладно, хватит дуться. Я же сказал — теперь ты моя. Этот тур ничего не изменит. Ровным счётом ничего.  — О да, конечно! — язвительно бросила она через плечо. — Будешь слать мне открытки с Эйфелевой башни? «Привет, моя, соскучился, целую в обе щёчки»?  — Нет, — его ответ был простым и спокойным. — Мы будем видеться. Намного чаще, чем ты можешь себе представить.  Минако медленно повернула к нему голову, её драматическая поза пошатнулась.  — Что?.. Как? Ты же только что сказал, что улетаешь на полгода.  — Я сказал — «улетаем». «Мы». — Он подчеркнул слово. — А ты, похоже, плохо слушала. Как всегда.  Она уставилась на него, полностью сбитая с толку. Её мозг отчаянно пытался сложить два плюс два, но получалось что-то невероятное.  — Ятен… что ты задумал? Ты же не можешь - Я уже договорился с твоим ректором. Сдашь экзамены дистанционно. сказал, что ты поедешь со мной? — он приподнял бровь, наслаждаясь её замешательством. — Ты поедешь с нами. С группой.  Минако открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.  — Ты… ты сошёл с ума. Зачем я группе? Чтобы вы все указывали мне, как готовить вам рамен в перерывах между концертами?   — Боже, нет, твой рамен — это оружие массового поражения, — фыркнул Ятен. — Нет, солнечный зайчик. Ты поедешь с нами как… наш менеджер. Как «менеджер по крикам и истерикам». Вакансия как раз открыта.  Она смотрела на него, пытаясь понять, издевается он или говорит серьёзно.  — Это… это невозможно. Продюсер, Тайки… они никогда не согласятся! Это безумие!  Ятен наклонился к ней, и его улыбка стала загадочной и победоносной.  — О, они уже согласились. Более того, они, кажется, даже обрадовались. Видишь ли, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — наш уважаемый продюсер как раз искал кого-то, кто сможет утихомиривать мой скверный характер в длительных поездках. А кто справляется с этим лучше всех? Ты. Ты — мой единственный и неповторимый антидепрессант и раздражитель в одном флаконе. Так что поздравляю. Ты официально нанята. Зарплата — смешная, условия — ужасные. Но зато виды из окна будут отличные.  Минако сидела, не в силах вымолвить ни слова. Её мир перевернулся за один вечер. Сначала — дикий, страстный секс. Потом — ощущение, что её снова бросили. А теперь — это. — Ты… ты спланировал это, — наконец прошептала она. — Всё. С самого начала.  Ятен откинулся на спинку сиденья, закуривая новую сигарету, и его глаза блестели в темноте.  — Планировать тебя, Минако, всё равно что планировать извержение вулкана. Бесполезно. Но когда извержение начинается… глупо не воспользоваться ситуацией. Так что собирай чемоданы. Завтра мы покоряем Европу. И предупреждаю — если ты хоть раз запоёшь в самолете, я тут выброшу тебя из самолета. Договорились?  Минако продолжала молча смотреть на него. Потом медленно, очень медленно, на её губах начала расползаться улыбка. Та самая, дерзкая, сияющая, солнечная улыбка, которую он когда-то находил невыносимой.  — Договорились, — сказала она. — Но если ты ещехоть раз назовешь меня «солнечным зайчиком» перед группой, я расскажу всем, что ты в детстве боялся темноты и спал со светящимся динозавром. А потом доказывай, что я это выдумала. Ятен фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.  — Играешь жёстко. Ладно, по рукам. Теперь поедем домой. Нужно упаковывать чемоданы. А тебе еще ипридумать, как объяснить своему уже бывшему парню, что ты бросаешь его ради мирового турне с самым невыносимым барабанщиком на планете.  Машина завелась и рванула прочь от океана, оставляя за собой только следы на песке и два очень разных, но одинаково взбудораженных сердца, которым предстояло провести следующие полгода бок о бок.

***

Дома у Минако всё ещё кружилась голова. От ночи, от океана, от его слов, от безумного предложения. Она не могла усидеть на месте. Ей нужно было немедленно поделиться этим с кем-то, кто поймёт. И конечно же, это была Усаги.  Она набрала номер, пританцовывая на кухне от возбуждения.  — Усаги! Привет-привет! Ты не поверишь, что сейчас произошло! — она выпалила, даже не поздоровавшись. — Я теперь официально… слышишь? Официально менеджер «Трёх Звезд»! Ну, типа, креативный консультант по усмирению Ятена! Я еду с ними в тур! Она залилась счастливым смехом, не давая подруге вставить слово.  — И это ещё не всё! Этот идиот, этот колючий ёж… он сегодня… он признался! Ну, в своём стиле, конечно. Сначала приказал бросить Алена, потом поцеловал так, что у меня до сих пор искры из глаз, а потом заявил, что я «Его. Навсегда»! Представляешь?! И теперь мы все вместе — ты, я, Сейя, они — мы будем колесить по Европе, это же будет невероятно! Мы…  Она запнулась, потому что на другом конце провода не было ни восклицаний, ни вопросов. Была только тяжёлая, гробовая тишина.  — Усаги? Ты меня слышишь?  — Слышу, — голос Усаги прозвучал тихо, ровно, безжизненно. Как будто доносился из глубокого колодца. — Это… здорово, Минако. Я рада за тебя.  Но в её голосе не было ни капли радости. Была лишь ледяная усталость.  — Надеюсь, у вас всё получится. В туре.  Ещё одна пауза. И тогда Минако, сквозь эйфорию, наконец услышала. Услышала эту неправильную интонацию.  — Усаги… что-то не так? — её собственный голос сразу стал серьёзным.  — Мы расстались, — просто сказала Усаги. Без предыстории. Без эмоций. Как констатацию факта. — С Сейей. Сегодня. Окончательно.  Слова повисли в воздухе, и весь мир Минако, который только что сиял, как новогодняя ёлка, резко потемнел и накренился.  — Что… — Минако прошептала, не веря своим ушам. — Что ты сказала? Расстались? Как? Почему? Вы же… вы же любите друг друга больше жизни!  — Было такое, — ответила Усаги, и в её голосе на секунду прозвучала та самая, знакомая Минако боль, которая тут же была подавлена. — Теперь всё кончено.  — Не может быть! — выкрикнула Минако, её сердце бешено заколотилось уже от другого, холодного ужаса. — Это из-за той ссоры? Из-за ребёнка? Это же можно пережить! Вы же должны быть вместе! Вы…  — Минако, — Усаги мягко, но неумолимо перебила её. — Не надо. Пожалуйста. Я не могу… говорить об этом сейчас.  Но Минако уже не слышала. Её мозг лихорадочно работал. Тур. Расставание. Сейя, который на сцене был таким потерянным… Всё складывалось в ужасающую картину.  — Сиди дома, — резко сказала Минако, хватая ключи и куртку. — Не двигайся. Я сейчас приеду.  — Нет, не надо, правда, я…  — Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ! — крикнула Минако в трубку уже почти истерически, и бросила телефон, не дожидаясь ответа.  Она выскочила из квартиры, забыв выключить свет, захлопнув дверь так, что зазвенели стёкла в соседних квартирах. Её счастливый вечер, её новая жизнь, её фантазии о путешествиях — всё было забыто. Оставался только леденящий ужас за свою лучшую подругу и гневная, непонятная тревога, потому что если рухнули Сейя и Усаги… то под ногами не было твёрдой почвы уже ни у кого.  Она мчалась по ночному городу, и её счастливые слёзы от признания Ятена уже высохли, сменившись слезами другого рода — от страха и полного непонимания того, как мир мог развалиться на части всего за один вечер. Минако ворвалась в квартиру, забыв даже позвонить в звонок, и застала Усаги сидящей на полу в гостиной, прижавшейся спиной к дивану. Она не рыдала. Слёзы просто текли по её щекам беззвучными ручейками, а в глазах стояла пустота, которую Минако видела у подруги впервые.  — Усаги, — тихо сказала Минако, опускаясь рядом с ней на пол.  И тогда произошло это. Нервный срыв. То, чего себе Усаги не позволяла все эти долгие тдни. Она заговорила. Медленно, монотонно, словно читая чужой, страшный приговор. Она рассказала всё. О своём отце, главном редакторе, честном и упрямом, который вёл журналистское расследование. О махинациях, тёмных сделках и преступлениях империи Коу. О том, как два года назад их машина на полном ходу вылетела с трассы. Официальная версия — техническая неисправность. Но её родители были слишком осторожны, чтобы не проверять машину перед дальней поездкой. Слишком много нестыковок. Слишком быстро дело закрыли.  — Эти два года… — голос Усаги дрогнул, — …были адом. Я осталась одна. Потом был грант, переезд сюда… побег от памяти. А потом… лайнер.  Тут в её голосе впервые пробилась капля былого тепла, тут же угасшая.  — Я увидела его. Он был таким… живым. Раненым, злым, но таким настоящим. Любовь снесла мне голову. Это был глоток свежего воздуха после двух лет под водой. Я позволила себе быть счастливой. Впервые.  Она замолчала, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.  — А потом я узнала. Чей он сын. Имя его отца. И всё встало на свои места. Я пыталась… боже, как я пыталась убедить себя, что это совпадения. Что я параноик. Что нельзя ненавидеть сына за грехи отца. Я заглушала эти мысли нашей любовью, его улыбкой, нашими мечтами. Но они всегда были здесь. — Она приложила ладонь к груди. — Как заноза. А когда он заговорил о ребёнке… эта мысль взорвалась во мне. Я представила маленького мальчика или девочку… с его глазами… и с кровью Коу Сейджи в жилах. Кровью, которая, я уверена, отравлена кровью моих родителей. И я… я не смогла.   Её голос окончательно сорвался в шёпот.  — Я не могу быть с ним. Это было бы предательством. Предательством их памяти. Их жизни, которую у них отняли. А я… я даже не могу этого доказать. Никогда не смогу. У меня нет ничего, кроме этой уверенности внутри. И она меня убивает.  Минако сидела, словно окаменев. Она не перебивала, не пыталась утешить. Она просто слушала, и с каждым словом её собственное, недавнее счастье таяло, замещаясь леденящим ужасом и бесконечной жалостью. Она смотрела на лучшую подругу, на эту всегда сильную, светлую Усаги, и видела перед собой сломленного, измученного человека, запертого в клетке из прошлого, которое нельзя изменить, и любви, которая стала для неё пыткой.  Когда Усаги замолчала, в квартире повисла тишина, более громкая, чем любой крик. Минако медленно обняла её за плечи. Усаги не сопротивлялась, просто прислонилась головой к её плечу, и тихие, беззвучные рыдания наконец вырвались наружу. И Минако, держа её, понимала. Понимала всё. Никакие слова «он не виноват» или «вы должны бороться за любовь» здесь не работали. Это было не про обиду или ревность. Это была их личная трагедия. Ловушка, из которой не было выхода. Любовь Усаги к Сейе была настоящей. Но её любовь к родителям, её чувство справедливости, её незаживающая рана — всё это было сильнее. Сильнее любого возможного счастья с ним.  Минако не сказала «всё наладится». Она просто сидела и гладила Усаги по волосам, пока та плакала. И в её сердце, рядом с эйфорией от собственной новой жизни, поселилась тяжёлая, горькая уверенность: их решение расстаться было не поражением. Это было мужеством. Страшным, разбивающим сердце мужеством признать, что некоторые раны не заживают, и что иногда самая большая любовь — это именно та, которую ты отпускаешь, чтобы не отравить её ядом непрощённого прошлого. Они выбрали не лёгкий путь. Они выбрали единственно возможный. И от этого понимания на душе у Минако было так же пусто и холодно, как в этой тихой, тёмной квартире, где только что умерла самая красивая любовь, какую она когда-либо видела. Тишина длилась долго. Минако чувствовала, как её мозг пытается переварить услышанное и найти хоть какую-то точку опоры.  — Я… я не знаю, как теперь смотреть ему в глаза, — наконец прошептала Минако, сжимая руку Усаги. — Как я могу ехать в этот тур, работать с ним рядом, когда знаю… когда знаю, что он причинил тебе такую боль. Даже не он… всё это… — она запуталась в словах. Усаги медленно высвободила руку и отодвинулась, чтобы посмотреть ей в лицо. Глаза её, заплаканные, теперь были сухими и невероятно твёрдыми.  — Минако, слушай меня внимательно. Ты не должна делать этот выбор. Между мной и Сейей. Он не изменился. Он всё тот же Сейя, которого ты знаешь. Добрый, иногда невыносимый, но готовый на всё ради друзей. То, что произошло между нами… это наша личная трагедия. Но она не делает его плохим человеком. Ни для тебя, ни для Ятена, ни для Тайки.  Она говорила с такой убеждённостью, будто пыталась убедить в этом в первую очередь себя.  — Вы с ним — коллеги. Друзья. Вы должны продолжать работать вместе. Добиваться успеха. И наше расставание… оно не должно влиять на ваши отношения. Пожалуйста.  — Но как ты сможешь? — вырвалось у Минако. — Зная, что мы все там, а ты здесь, одна?  — Я не буду одна, — тихо, но твёрдо ответила Усаги. В её голосе прозвучала та самая сталь, которую Минако знала в ней, но редко видела. — У меня есть учёба. Со мною здесь остается Ами. А у него — его мечта, которая наконец сбывается. Мы… мы оба должны жить дальше. И я буду надеяться… — её голос дрогнул, но она продолжила, — …я буду надеяться всем сердцем, что он станет счастливым. Что найдёт свой путь и свой покой. Без меня.  Минако смотрела на неё, и её переполняла смесь восхищения и бесконечной жалости. Усаги не просто отпускала его. Она благословляла его будущее, отказываясь от своей роли в нём. Это была любовь в её самой чистой и самой жестокой форме — любовь, которая ставит счастье любимого выше своего собственного.  Когда стало совсем поздно и ночь за окном начала светлеть, Минако собралась уходить. У порога она обернулась. Усаги стояла, обняв себя за плечи, но на её лице была слабая, печальная улыбка.  — Хорошего пути, Минако. Покоряйте мир. И… — она сделала небольшой вдох, — …удачи с Ятеном. Цени его. За его грубостью скрывается ранимая душа. Как и у всех нас.  Минако вышла, и дверь тихо закрылась за ней. Она стояла на лестничной клетке, опершись лбом о холодную стену. Внутри всё болело. За Усаги. За Сейю. За их сломанную любовь. Но также в ней теплилась странная решимость. Она поедет в этот тур. Она будет работать. Она будет рядом с Ятеном. Она будет рядом с Сейе. И она всеми силами постарается присмотреть за ним, чтобы он не наделал глупостей.