Паутина лжи

Два месяца спустя. Это был не просто отрезок времени. Это был вихрь, сметающий всё на своём пути. Сан-Франциско с его тихимиквартирами и личными драмами — всё это осталось где-то далеко за океаном, в другом измерении.  Теперь их миром были постоянные самолеты. Их расписание диктовали таблоиды аэропортов, звуковые чеки в четыре утра и вечные залы ожидания. Концерты. Каждый день новый город, новый зал, новые тысячи лиц, сливающихся в один восторженный, кричащий океан. «Три Звезды» выкладывались на все сто двадцать. Сейя на сцене был неистов — он носился по подмосткам, срывал струны, выжимал из своей гитары такие звуки, от которых сходили с ума не только фанатки, но и самые циничные промоутеры. Он пел так, будто пытался загнать в музыку всё — и пустоту, образовавшуюся послерасставания с Усаги, и ярость на отца за то, что ему пришлось пройти из-за него, и бешеный ритм этой кочевой жизни, не оставляющей времени даже подумать. Тайки был якорем их группы, невозмутимым и всегда спокойным, его басовая линия — неумолимый позвоночник каждого шоу.  Ятен колотил по барабанам с мрачной, сфокусированной яростью, превращая каждую песню в надвигающийся шторм. Вокруг парней всегда вилась Рей. Не «креативный консультант», как Минако, а что-то вроде тени продюсера или… чего-то ещё. Она решала все проблемы — от испорченного оборудования до несговорчивых организаторов концертов. Она была незаменима. И она всегда была. Не навязчиво, но постоянно. С чашкой кофе после концерта, с нужным документом, с обезболивающим, если у него начинала ныть спина от бесконечных перелётов. Её забота всегда была легкой и ненавязчивой. Сейя же, измученный и опустошённый после концертов, машинально принимал эту заботу, как принимают все люди, к примеру, вдыхают кислород, совершенно не задумываясь об источнике, который обеспечивает их этим кислородом. Минако пыталась исполнять свою роль «усмирителя Ятена», что на практике сводилось к бесконечным перепалкам в самолете и странному, молчаливому сосуществованию в номерах отелей, которые они, по негласному правилу, всегда делили на двоих. Между ними было странное перемирие, скреплённое яростным сексом после особо выматывающих концертов и полным молчанием за завтраком. И самое главное: повсюду были они - фанатки. Они толпами ждали «Три Звезды» у служебных входов, в отелях, в аэропртах. Они кричали, вытягивая вперед плакаты с признаниями в любви, пытались дотронуться до своих кумиров. Особенно много внимания от них доставалось Сейе. Его образ дерзкого хулигана с сапфировыми глазами будоражил воображение и возбуждал сознание. Иногда, в редкие моменты усталости, он ловил на себе очередной восторженный взгляд какой-нибудь девушки и видел в нём отражение того, как когда-то на него смотрела Усаги. Но все же это был другой взгляд. Взгляд похоти и желания. Не было того тепла и любви, что дарила ему ОНА. И тогда он резко отворачивался, а его лицо моментально становилось каменным. У них не было ни секунды свободного времени. Постоянное движение, шум, адреналин и непрекращающаяся нарастающая слава. Это был большегруз, который мог ехать только вперёд, не имеющий никаких тормозов. Он сметал все преграды на своём пути:прошлое, боль, воспоминания и все вопросы, на которые так и не было ответов. Они жили в вечном «сейчас». В постоянно гуле фанатов. И где-то в этом оглушительном потоке каждый из участников группы пытался найти своё место, своё забытьё, свою новую, призрачную норму в мире, где не было ничего постоянного, кроме следующей точки на карте и следующей песни, которую нужно было сыграть и спеть так, будто она последняя. В редкие вечера, когда график позволял немного выдохнуть, команда сбивалась в какой-нибудь местный ресторан или паб — наесться нормальной еды, посмеяться, выпустить пар. Тайки обсуждал с промоутером логистику, Ятен язвил по поводу местного пива, Рей легко встревала в любую беседу, ну а Минако как обычно пыталась всех развеселить. Сейя же всё чаще отказывался от подобных «вылазок». «Я выжат как лимон», «Мне нужно выспаться», «Болит голова» — его отговорки уже становились своеобразнымритуалом. Он предпочитал оставаться один в своём гостиничном номере, где даже тишина после оглушительного концерта казалась слишком громкой. Именно в этой тишине к нему возвращались воспоминания. Они накатывали внезапно, как прилив. Запах её шампуня, смешивавшийся с запахом старой книги. Её смех, такой звонкий и беззаботный, когда они дурачились на кухне их сан-францисской квартиры. Спокойный, уверенный взгляд, которым она слушала его, когда он делился с ней своими переживаниями.  Их квартира. Теперь это было просто пустое пространство на другом конце света. Теперь это было всего лишь ничего незначащее в его жизни слово. Не было больше «их». Не осталось абсолютно ничего. В такие моменты Сейя часто доставал свой телефон, листал фотогалерею, останавливаясь на тех немногих снимках, где они были вместе: на палубе лайнера, её золотые оданго развевались на ветру, а она не прекращая смеялась, глядя на него; фотография, где она спала, примостившись у него на груди, а он сфотографировал её украдкой. Он смотрел на эти фото, и на его губах появлялась горькая, бессильная улыбка. Эти моменты были так реальны, так близки, будто их можно было потрогать. Но при этом они были так безнадёжно далеки. Иногда, поддавшись порыву, которому он уже не мог сопротивляться, он открывал чат с ней. Читал последнее сообщение с ней — его сухое приглашение на концерт. И никакого ответа от нее. Пропасть. Он набирал: «Привет. Как ты?» Стирал. Слишком банально. «Я в Берлине. Сегодня дождь. Напоминает тот день в Сан-Франциско, когда мы…» Стирал. Слишком лично, слишком болезненно. «Просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке». Стирал. Он не имел права спрашивать. Однажды ночью, после особенно изматывающего шоу в Амстердаме, на него нахлынули воспоминания с такой силой, что он не выдержал. Он написал просто: «Я скучаю». И не подумав, ведомый непонятным порывом, отправил. Без ожиданий. Просто чтобы выплеснуть всю накопившуюся внутри боль вовне. Ответа естественно не было. Ни через час, ни через день. Сообщение так и висело с одной галочкой «доставлено». Он представлял, как она видит уведомление, как её лицо застывает, как она медленно, но твёрдо нажимает «удалить», при этом совершенно ничего не читая. Эта мысль ранила больше, чем любое прямое «уйди». Он учился жить с этой тишиной внутри. С этим отсутствием. Он заполнял его рёвом гитары, криками толпы, практичными разговорами с Рей о графике, язвительными перепалками с Ятеном. Но в редкие моменты затишья, в четырёх стенах очередного безликого номера отеля, призрак их любви, их разбитого «дома», вставал перед ним во весь рост — молчаливый, прекрасный и навсегда недоступный. И он понимал, что этот тур, эта слава, эти тысячи восхищённых глаз — всё это была лишь громкая, яркая попытка заглушить тихий, неутихающий вой потери в его собственной груди. Рей была слишком умна, чтобы давить на него. Она наблюдала за Сейей своим ничего не выражающим взглядом. Она видела, как он отстраняется на общих ужинах, как его улыбка на публике никогда не доходит доуголков глаз, как он иногда замирает, глядя в никуда, сжимая в кармане телефон. Она не лезла с расспросами. Не произносила имя Усаги. Вместо этого она стала его тенью — полезной, ненавязчивой, предугадывающей потребности. Когда после концерта у него начинала болеть голова от перегрузки, она уже держала в руках таблетки и бутылку воды. Когда он терял какую-то мелкую, но нужную вещь, она «случайно» находила её первой. Она заказывала в его номер еду, когда он забывал поесть, и незаметно убирала недопитый кофе, чтобы он случайно не уронил стакан. Её поддержка была как хорошо подогнанный протез — не чувствовался, но позволял двигаться вперёд, не спотыкаясь на каждом шагу о собственную боль. Сейя принимал это вначала машинально, потом с лёгкой, усталой благодарностью. Ему было проще, когда кто-то другой брал на себя решение всех бытовых проблем, оставляя его наедине с музыкой и воспоминаниями, которые он иногда не мог контролировать. Но был в этом бесконечном туре и другой странный источник… не радости, а скорее, отвлечения. Они. Минако и Ятен. Их отношения были как живой, непредсказуемый вулкан посреди выжженной пустыни его собственного горя. Сейя часто ловил себя на том, что наблюдает за ними во время долгих перелетов в самолете или за общим столом за завтраком. Их перепалки были легендарными. Минако могла взорваться из-за какой-нибудь ерунды, Ятен же моментально парировал ей язвительным сарказмом, ночерез пять минут они уже могли сидеть, сплетясь руками под столом, или Ятен броско, демонстративно поправлял ей прядь волос, а она при этом краснела, пытаясь сохранить сердитый вид. И Сейя видел что-то настоящее. Видел, как колючий, циничный взгляд Ятена смягчался, когда он думал, что никто не видит. Как он смотрел на Минако, поющую что-то под нос у иллюминатора самолета, и нежно улыбался. Видел, как тот самый Ятен, который раньше ненавидел любое проявление заботы, молча ставил перед ней чашку чая, когда она засыпала над ноутбуком. Видел, как в его зелёных глазах, всегда полных вызова или насмешки, теперь иногда вспыхивало что-то иное — восхищение и трепет от ее присутствия рядом с ним. А иногда и даже страх, когда она слишком близко подходила к краю сцены. А по вечерам, в смежных номерах дорогих европейских отелей, тонкие стены не скрывали никаких звуков. Вначале — приглушённые, сердитые голоса (видимо очередная ссора), потом — взрыв смеха (о, пошло примирение), а потом… потом наступала тишина, которая была красноречивее любых слов. Или же бывало её нарушали другие звуки — страстные, торопливые, живые. Звуки двух людей, которые, несмотря на все свои шипы и скандалы, находили друг в друге единственное убежище и отдушину. Слушая это, Сейя ложился на спину и смотрел в потолок. В его душе бушевали противоречивые чувства. Была острая, режущая зависть к этой простоте — к возможности поссориться и помириться, прикоснуться, быть услышанным. Была грусть — ведь когда-то и у них с Усаги было что-то похожее: тихое и своё. Но была и странная, тёплая благодарность. Потому что в этом хаосе тура, среди фальшивого блеска славы и его собственной внутренней пустоты, история Минако и Ятена была единственным доказательством, что что-то настоящее, живое и честное всё ещё может существовать. И это как будто давало слабую, далёкую надежду, что когда-нибудь, возможно, и для него боль перестанет быть единственным, что он чувствует по-настоящему.

***

Утро в пражском отеле после концерта выдалось серым и дождливым. Команда кучковалась в зале для завтраков, где пахло кофе, жареным беконом и усталостью. Минако, уткнувшись в тарелку с подозрительной жёлтой массой, морщила нос. — Ятен, это что? — Омлет, гений, — пробурчал он, не отрываясь от экрана телефона. — Или в твоей вселенной жёлтая пенистая субстанция означает что-то другое? — Омлет?! — возмутилась Минако. — Это наверноеБЫЛО омлетом до того, пока ты не решил его попробовать и не превратил в извержение какой-то непонятной желтой массы. — Не нравится — не ешь, — парировал Ятен. — Можешь пожевать кусок черствого хлеба. Он, уверен, обладает более изысканным вкусом. — У черствого хлеба есть одно преимущество — он не на столько черство смотрит на меня сейчас, как ты, — не сдавалась Минако. —И цвет у него приятнее, чем у этой желтой жижи. Ятен медленно поднял взгляд. В его зелёных глазах мелькнула знакомая искорка. — Ты умеешь различать мой взгляд, не видя совершенно моего лица? Интересно. Может, у тебя начинается тур-психоз? Я читал, это случается с людьми, которые слишком долго поют свои творения под душем. — Свои творения?! — вскрикнула Минако, но в её глазах тоже играл огонёк. — Твои барабанные соло звучат так, будто разъярённый медведь пытается вырваться из мусорного бака! А я хотя бы держу ноту! Сейя, наблюдавший за ними из-за своей чашки кофе, тихо фыркнул. Тайки же невозмутимо доедал тост, видимо уже привыкший к подобному утреннему ритуалу. Атмосфера была привычно-взрывной, но беззлобной — ещё одна глава в их бесконечной войне-флирте. Но тут в игру вступила Рей. Она подошла с подносом, изящно скользнула на свободный стул за их столом и, отхлебнув апельсинового сока, мягко, но с лёгким металлическим оттенком в голосе заметила: — Вы, ребята, всегда такие… энергичные с утра. Минако, не стоит быть такой придирчивой. Ятен старался. И вообще, — её взгляд скользнул по Минако с лёгким снисхождением, — в твоем положении нужно быть благодарной, что о тебе еще успевают заботиться. Некоторые из нас здесь работают, а не отдыхают. И ни на что другое иногда совершенно не остается сил. Воздух за столом мгновенно сгустился. Шутливая перепалка замерла, сменившись напряжённым молчанием. Минако, пойманная врасплох, смущённо опустила глаза, её весёлый запал моментально угас. Сейя насторожился, почувствовав смену тона. Ятен, который секунду назад язвил над омлетом, очень медленно отставил свою чашку. Звук фарфора о стекло стола прозвучал неожиданно громко. Он поднял голову и уставился на Рей. Его взгляд был уже не насмешливым, а холодным и острым, как отточенное лезвие — Рей, — он произнёс всего лишь имя, но произнёс его таким тоном, что дежурная улыбка на лице черноволосой девушки замерзла и тут же потускнела. – Благодарю за оказанную поддержку, но она совершенно неуместна. — его голос был тихим, но прорезал тишину, как нож. — Минако за последний месяц уговорила трёх упрямых промоутеров, успокоила истерику со светом в Милане и уговорила Сейю не разбивать гитару посреди ночи, когда у него был очередной приступ. Всё это — пока мы с тобой «работали» с бумагами. Так что, насчёт «работы» и «поддержки» — советую перепроверить свои данные. Рей побледнела, её пальцы сжали стакан сока. — Ятен, я не это имела в виду… — А я понял именно это, — отрезал он, резко вставая. Стул с грохотом отъехал назад. Все движения его были наполнены сдерживаемой яростью. Он протянул руку и крепко, почти грубо, взял Минако за запястье. Та смотрела на него, широко раскрыв глаза, всё ещё не веря происходящему. — И вот что запомни, Хино, — продолжал Ятен, и каждое его слово падало, как увесистый камень. — Никто в этой жизни не имеет права повышать на неё голос. Никто не имеет права указывать, как ей себя вести, что есть и о чём говорить. Единственный человек, кому дозволено её доводить, раздражать и слушать её дурацкие жалобы на омлеты — это я. Понятно? Он не стал ждать ответа. Резко развернувшись, он потащил за собой ошеломлённую Минако, оставив за собой гробовую тишину, бледное лицо Рей и удивлённые взгляды остальных. В пустом коридоре у лифтов он наконец остановился и отпустил её руку. Минако всхлипнула, но это был всхлип от нахлынувшей лавины эмоций, а не от обиды. — Зачем ты так? — прошептала она. — Теперь все будут говорить… — Пусть говорят что хотят, — отрезал Ятен. Его голос всё ещё звучал грубо, но ледяная злость из него ушла, сменившись чем-то другим — плотным, тёмным, обжигающим. Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах бушевала целая буря — гнева, защиты, безоговорочного признания. — Ты слышала, что я сказал? Никто. Только я. Потому что я знаю, какая ты на самом деле. Сильная, упрямая, но безумно добрая. И никто не смеет этого не видеть и тыкать тебя носом. И уж тем более — указывать тебе как себя вести. Поняла, солнечный зайчик? Прозвище, которое всегда звучало как язвительная насмешка, теперь прозвучало хрипло, почти нежно, с горьковатой интонацией человека, признающего своё же слабое место. Минако смотрела на него, и все обиды, все утренние споры, вся досада — всё это растаяло, как дым. Она кивнула, и по её лицу, ещё влажному от слёз, расплылась сияющая, солнечная улыбка — Поняла, ёж колючий. Только ты. Он хмыкнул, и углы его губ дрогнули в подобии улыбки. Затем, неожиданно мягким жестом, он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая предательскую слезинку. — Ну вот и отлично. А теперь пойдём найдём тебе нормальный завтрак. Этот омлет и правда был ужасен. И они ушли, его рука уже не тащила, а просто держала её руку, пальцы переплелись естественно и крепко. Сцена ссоры, вмешательства и унижения осталась позади, растворившись в утренней пражской мгле. На её месте родилась новая — тихая, личная, где грубость оборачивалась щитом, а язвительность — единственным языком, на котором они умели говорить о самой настоящей, безоговорочной преданности.  Сейя, наблюдавший за всей сценой, тихо отвёл взгляд от своего остывающего кофе. Где-то далеко угасла одна любовь. А здесь, в узком отельном коридоре, другая — дикая, колючая, неистовая — только что заявила о своём праве на существование так громко, что эхо этого заявления, казалось, ещё долго будет звучать в стенах отеля.