Паутина лжи

Ночь после аварии и утра следующего дня были кошмаром в замедленной съёмке. Тайки и Ятен, оторванные от празднования победной вечеринки тревожными звонками, оказались в стерильном, пахнущем антисептиком холле частной больницы. Их отец, Коу Сейджи, стоял посреди белых стен, и его обычно непроницаемое лицо было высечено из того же холодного мрамора, что и пол. — Он будет жить, — произнёс он без предисловий, и в этих словах не было облегчения, только констатация факта. — Тяжёлое сотрясение, сломаны три ребра. Мелочи. Главная проблема не в этом. Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый и безжалостный, перешёл с одного сына на другого. — Токсикологический анализ показал в его крови кокаин. В смертельной, в сочетании с алкоголем, концентрации. Если бы он не врезался в тот фонарь, его сердце остановилось бы через час от передозировки. Он наркоман. И, судя по всему, уже давно. Воздух вырвался из лёгких Ятена со свистящим звуком. Тайки не дрогнул, но его пальцы, лежавшие на планшете, сжались так, что побелели костяшки. — Это… невозможно, — хрипло выдавил Ятен. — Он бы… мы бы заметили. — Вы были слишком заняты своими «проектами», — холодно парировал отец. — Или слишком погружены в собственные драмы, чтобы видеть очевидное. Он мастерски это скрывал. Но анализы не лгут. Мысль о том, что все эти годы, пока они строили карьеры, ссорились, мирились, их брат медленно убивал себя прямо у них на глазах, и они ничего не видели, была невыносимой. Особенно для Ятена. В голове тут же всплыла сцена в клубе после премии. Его удар. Его ярость. И Сейя, уехавший за ним… потому что хотел поговорить.  Чувство вины накатило чёрной, удушающей волной. Он прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. В этот момент заговорил Тайки. Его голос был таким же ровным и спокойным, как всегда, но в нём пробивалась слабая нить тревоги. — Партнер… Наш партнёр по ряду исследований, профессор Мамору Джиба. У него есть частная клиника закрытого типа в горной местности. Высший уровень конфиденциальности, передовые методики реабилитации именно для… людей с подобной проблемой. Я могу с ним связаться. Если, конечно, вы считаете это целесообразным, отец. Коу Сейджи оценивающе посмотрел на старшего сына. В его предложении не было эмоций, только холодная эффективность. Именно это и было нужно. Тайки не был ему родным сыном, но именно он, своей холодностью и проицательностью, больше всего походил на самого Коу-старшего. — Сделай это. Договорись о всех условиях. Конфиденциальность — абсолютная. Для внешнего мира — творческий отпуск после переутомления. — Согласен, — кивнул Тайки доставая телефон. Ятен лишь стоял и смотрел в пол. Он не мог предложить ничего. Только эту грызущую, тошную вину. Через несколько дней, когда Сейю перевезли в клинику, Ятен вернулся в их когда-то общие апартаменты «Трёх Звезд». Место, которое когда-то било жизнью, ссорами, музыкой и общим беспорядком, теперь казалось гигантским, пустым склепом. После поспешной женитьбы и отъезда Сейи с Рей, здесь остались жить только он и Тайки. Но «жить» — было громко сказано. Тайки ночевал здесь между деловыми поездками, чаще засиживаясь в лабораториях. Сам Ятен пропадал на своей студии в башне «L’Éclipse» или на бесконечных светских мероприятиях, которые теперь были частью его работы. Апартаменты стали роскошной транзитной зоной, где пересекались два призрака, чтобы переодеться и на пару часов забыться во сне. Ятен прошёл в гостиную. На рояле, покрытом тонким слоем пыли, лежала партитура одной из их старых, сан-францисских песен. Сейя начал её набрасывать, но так и не дописал. Рядом валялся смятый свитер Тайки. Везде висела тишина — не отдыха, а забвения. Он подошёл к панорамному окну. Токио, такой равнодушный и прекрасный, сиял внизу. Где-то там, за горами, в стерильной клинике, его брат боролся с проблемами, которые они все и не заметили. А он здесь. С чувством, что разбил что-то последнее, что ещё держало их троих вместе. Он ударил не просто брата. Он ударил по последней хрупкой нити, связывавшей «Три Звезды» в нечто большее, чем бизнес-проект. Опустошение было полным. Даже злость, которую он так лелеял все эти годы после ухода Минако сейчас казалась бесплотной и бесполезной. Она не могла заполнить эту пустоту. Он услышал щелчок замка. В апартаменты вошёл Тайки. Он выглядел уставшим, но собранным. — Всё улажено. Его перевезли. Клиника доктора Джибы берёт его под наблюдение. Отец доволен решением. Ятен кивнул не оборачиваясь. — Хорошо. Тайки сделал паузу, чувствуя ледяную волну отчаяния, исходившую от брата. — Это не твоя вина, Ятен. — А чья же? — резко обернулся Ятен. Его зелёные глаза горели в полумраке. — Я спровоцировал его. Я ударил. Я ушёл. И он… он поехал за мной. Чтобы что? Извиниться? Добить? Мы этого никогда не узнаем. Потому что вместо этого он чуть не разбился насмерть с полным спектром наркоты в крови. Прекрасная развязка, да? Тайки не стал спорить. Он знал, что логика здесь бессильна. — Вина — непродуктивное чувство. Сейчас важно, чтобы он выздоровел. А нам… — он оглядел пустую гостиную, — нам нужно понять, что делать с тем, что осталось. С группой. С контрактами. С «Коу Мьюзик», который он оставил на нас двоих. Ятен фыркнул и направился к мини-бару. Налил себе виски, не предлагая брату. — Делай что хочешь. У меня завтра показ. И ещё десяток встреч, на которых я должен улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Что наш фронтмен просто «переутомился». — Он сделал большой глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость не приносит его ни малейшего облегчения. Тайки молча посмотрел на него, а потом развернулся и пошёл в свою спальню. У него тоже были отчёты, которые нужно было срочно составить. Мир не останавливался. Ятен остался один в огромной, тёмной гостиной, с бокалом в руке и с чувством, что он застрял в самом красивом и самом пустом месте на земле. Его брат-эпатажлежал в клинике. Его брат-алгоритм ушёл в цифры. Его девушка… его Минако, которая оказалась Виной, теперь сияла на всех экранах, и между ними лежала пропасть, вырытая его же предательством. «Три Звезды» больше не сияли. Одна почти погасла в наркотическом тумане. Другая холодно светилась, как неоновая вывеска. А третья… третья просто стояла здесь, в темноте, и не знала, куда девать всю эту ярость, боль и леденящее чувство вины, которое, казалось, теперь будет его единственным спутником в этих роскошных, безжизненных апартаментах. После той ночи, когда Минако растворилась в предрассветном Токио, Ятен пытался существовать в вакууме. Первые дни были отмечены оглушительной тишиной — не внешней, а внутренней. Он не стал её искать. Какое он имел на это право? Слова на экране телефона выжгли в нём всё, что могло дать ему моральное право на поиск. Он был виноват. Точно, бесповоротно, грязно. Любое оправдание звучало бы как насмешка. Вокруг него бушевала жизнь империи Коу. Отец, казалось, ничего не заметил — или сделал вид.  «Девушка ушла? Бывает. Сосредоточься на деле. „L’Éclipse“ ждёт своего триумфа».  Ятен погрузился в работу с маниакальной, самоуничижительной яростью. Он строил не коллекцию, а крепость, за стенами которой можно было спрятаться от собственного отражения в зеркале. И всегда, в тени этой крепости, стояла она. Оливия. Она не преследовала его. Она была умнее. Её присутствие было постоянным, но ненавязчивым — на семейных ужинах, светских раутах, куда он был обязан являться. Её взгляд, скользящий по нему, был иглой, вонзающейся в самое больное место. Насмешливый, властный, знающий. Она напоминала ему без слов: «Я знаю, на что ты способен. Ты мой». Первые разы были вынужденными. Она подходила, когда отец отворачивался, и её пальцы, будто невзначай, касались его запястья. Её шёпот, пахнущий дорогим, душным парфюмом: «Соскучился?» Он отмахивался, уходил, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Но отвращение странным образом смешивалось с чем-то другим. С памятью о том туалете, о животной, всепоглощающей разрядке, которая на секунду смыла весь его стыд. Это воспоминание было ядовитым, но оно было. И его тело, преданное и одинокое, откликалось на этот яд. Однажды он сам подошёл к ней. После особенно удушающего приёма, где все говорили о его грядущем триумфе, а он видел только пустоту. Он нашёл её в саду особняка отца. — Чего ты хочешь? — выдохнул он, не в силах скрыть ненависть. Она улыбнулась, томно поправляя прядь рыжих волос. — Чего хочешь ты, Ятен? Забыться? Наказать себя? Или просто... почувствовать себя живым? Он не ответил. Просто схватил её за руку и потащил в дальнюю, заброшенную гостевую комнату. Это был не секс. Это было ритуальное осквернение. Своего тела. Её тела. Памяти о Минако. Он делал это грубо, быстро, без поцелуев, глядя в сторону. Она принимала его молча, лишь тихо посмеиваясь, и этот смех был для него хуже любых слов. После он чувствовал тошноту. Он пошёл в душ и постарался оттереть кожу до красноты. Но ощущение грязи так и не ушло. Он ненавидел себя. Каждый раз, поддаваясь её провокациям, он хоронил того Ятена, которого знала Минако, ещё глубже. Он предавал не только её. Он предавал Коу Сейджи, человека, который, пусть и с расчётом, но дал ему всё: фамилию, положение, будущее. И самое страшное — он предавал сам себя, своё собственное, хрупкое представление о чести, которое он выстроил на улицах Сан-Франциско. Однажды они чуть не попались. Это было в кабинете отца. Поздний вечер. Сейджи должен был быть на ужине с инвесторами. Оливия заманила Ятена в полумрак кабинета. И всё повторилось — та же поспешная, грязная близость у огромного дубового стола отца. И в самый неподходящий момент они услышали шаги в коридоре и голос Коу Сейджи, разговаривающего по телефону. Он вернулся раньше. Паника сковала Ятена ледяным ужасом. Он видел уже всё: разоблачение, позор, крах, ледяную ярость отца. Оливия же лишь прикрыла ему рот рукой. Её глаза блестели азартом — она, казалось, получала кайф от этой опасности. Дверь начала открываться. И в этот миг с другой стороны коридора, у лестницы на второй этаж, раздался оглушительный грохот и звон бьющегося стекла. Послышался возглас охраны и знакомый, слегка заплетающийся голос: «Всё хорошо, парни! Просто не вписался в дверь! Вечер удался!» Это был Сейя. Пьяный, громкий, привлекающий к себе все внимание. Коу Сейджи, фыркнув от досады, развернулся и направился к лестнице, чтобы разобраться с буянящим сыном. Ятен и Оливия тихо выскользнули из кабинета и разошлись по разным комнатам. Позже, той же ночью, Сейя без стука вломился в комнату Ятена. Он не был уже пьян, его глаза были неестественно ясными и острыми. — Хорошо сыграл? — спросил он без предисловий, плюхаясь на диван. — Отвлёк папочку, пока ты там... что, проверял прочность его стола? Ятен, бледный как полотно, не смог найти слов для лжи. Давление было слишком велико. Стыд — слишком всепоглощающим. — Заткнись, — хрипло бросил он. — Не заткнусь, — Сейя поднялся и подошёл вплотную. — Я не слепой, брат. Я вижу, как она на тебя смотрит. Видел это ещё на том дне рождения. И теперь понимаю... — его голос стал тише, — ...понимаю, почему ушла Минако. Она что, узнала? Ятен закрыл глаза. Удар был точным. — Да, — прошептал он. — Узнала. — Но зачем тебе эта стерва? — спросил Сейя, и в его тоне уже не было насмешки. Была холодная ярость. — Она... — Ятен сглотнул ком в горле. — Та самая, о которой  тебе рассказывал в Сан-Франциско. Та, что ушла к старому продюсеру, бросив меня с моим разбитым сердцем. А потом... нашла себе «старика» покруче. Самого Коу. На лице Сейи отразилось понимание, смешанное с отвращением. Он отступил на шаг. — То есть ты... с ней... а она... из-за нее ушла наша Минако. Блестяще, Ятен. Просто шедевр. — Я знаю! — взорвался Ятен. — Я знаю, что я тварь! Я знаю, что всё испортил! Ты думаешь, мне легко с этим жить? Сейя смотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В его глазах мелькали тени — он знал, что скрывает самую большую тайну о Минако, но не мог её выдать. Это было его козырем, его способом защитить ее от него . — И что теперь? — спросил он наконец. — Все кончено, — выдохнул Ятен, и в этих словах была вся его измотанная душа. — Клянусь. Я покончу с этим. Навсегда. Ятен сдержал слово. Следующий год стал годом добровольного затворничества. Он избегал любых мероприятий, где могла появиться Оливия. Работа стала его единственной реальностью. Он строил свою империю моды с такой же безжалостностью, с какой разрушал себя. Связь с Оливией оборвалась. Она пыталась связаться через анонимные номера, но он блокировал их, даже не читая. А потом пришли новости, которые потрясли всехчленов семьи. Коу Сейджи наконец выгнал Оливию. Публично, безжалостно. Поползли слухи: она была уличена в многочисленных изменах, её любовники были из самого низкого социального дна — охранники, массажисты, шофёры. Отец, как всегда, действовал быстро и чисто. Никаких скандалов в прессе — только тихое, но окончательное изгнание. Её вещи были вынесены из особняка, счета заморожены, имя стало грязным пятном, о котором быстро перестали говорить в приличном обществе. Для Ятена это известие стало ударом молнии. Первой его мыслью был панический ужас: отец знает. Обо мне знает. О нас. Сейчас он придёт и за мною.  Он ждал. Несколько дней. Недель. Но отец вёл себя с ним как обычно — холодно, требовательно, но без тени той ледяной ярости, которая должна была сопровождать такое открытие. Коу Сейджи был расчётлив. Если бы он знал, Ятен давно бы разделил судьбу Оливии, а может, и худшую. «Значит, не знает» - с облегчением думал Ятен.  Каким-то чудом, благодаря удаче или молчанию Сейи в тот роковой вечер, его связь осталась тайной. Но позже к Ятену пришло другое, ещё более сложное осознание. Отец, узнав об изменах жены, выкинул её, не моргнув глазом. Это был акт абсолютной, безэмоциональной власти. Но он сохранил Ятена. Не потому что не знал. А потому что... выбрал сохранить. Сына. Наследника. Часть своей империи. Дорог ли он Коу Сейджи? Вряд ли в привычном смысле. Но он был ценен. Как актив. Как продолжение фамилии. Как часть механизма под названием «семья Коу». В тот момент Ятен понял две вещи.  Первое: его отец — непредсказуемый титан, чьи решения основаны на холодной логике, а не на чувствах.  И второе, самое главное: он, Ятен, хочет остаться частью этой системы. Несмотря на всю её жестокость, расчётливость, несмотря на собственное предательство. Потому что альтернатива — быть выброшенным на улицу, как Оливия, как когда-то он сам был выброшен своими биологическими родителями — была в тысячу раз страшнее. Система Коу была его крепостью, тюрьмой и единственным местом под солнцем. И он был готов платить за своё место в ней любой ценой. Даже ценой вечного молчания о своей самой грязной тайне и вечного чувства вины перед призраком девушки с улыбкой, ярче солнца. Которую он по своей же дурости потерял навсегда.  Осознание своей зависимости от системы Коу не принесло Ятену покоя. Оно зацементировало его внутреннюю пустоту холодным, прочным бетоном долга и расчёта. Если он хотел остаться под этим крылом, ему нужно было стать безупречным. Не просто успешным — безупречным. Никаких слабостей. Никакого намёка на ту грязь, что едва не всплыла. Его работа в «L’Éclipse» превратилась из творческой одержимости в военную кампанию. Каждая коллекция — тщательно спланированная атака на подиумы и глянцевые страницы. Каждое интервью — отточенный манифест. Он оттачивал свой публичный образ до блеска: гениальный, циничный, недоступный, немного опасный. Он стал иконой стиля, чья личная жизнь была окружена тайной, но уже не из-за скандалов, а благодаря абсолютному, ледяному контролю. Внутри этой крепости он был один. Тайки существовал в параллельной вселенной цифр и формул. Их общение свелось к деловым обсуждениям в присутствии отца или коротким, ничего не значащим фразам дома. Они изредка встречались с ним на совместных репетиция группы. В те моменты, когда на Сейю снисходило очередное творческое охарение и он в экстазе заставлял приехать их в студию для записи новой песни. Сейя... Сейя был теперь другой проблемой. Проблемой, которую он, Ятен, косвенно создал и которая теперь лежала тяжёлым камнем на совести, которую он так старался отрицать. Иногда, в редкие моменты тишины, когда мерцающий свет Токио заливался в панорамные окна его студии, он ловил себя на том, что смотрит не на эскизы или образцы тканей, а в никуда. И перед глазами вставало не лицо Оливии с её хищной усмешкой, а другое — с распущенными золотыми волосами, собранными в красный бант, и глазами, полными доверия, которое он так чудовищно обманул. Минако. Его солнечный зайчик. Он никогда не искал её. Он боялся что-либо узнать о ней. Любой новости. Для него стало полной неожиданностью триумфальное возвращение в его жизнь Минако, о котором он узнал, как и все, —на церемонии награждения Japan Music Awards. Это был удар ниже пояса, от которого до сих пор сжималось всё внутри. Не потому что она стала знаменитой. А потому что за ее триумфом стоял Сейя. Его брат. Он призирал в этот момент не Сейю, а самого себя. Ведь именно Сейя, а не он,оказался способен на такое — поднять её из пепла, сделать сильнее, опаснее, чем она когда-либо была. И скрывать это от него все эти годы. Пока он, Ятен, трясся от страха и сожалений, не способный ничего сделать и посмотреть правде в глаза, его брат взял на себя ответственность за его бывшую девушку и сумел позаботиться о ней. Эта мысль жгла его изнутри сильнее, чем любое воспоминание об Оливии. Сейя не просто помогал Минако. Он создал альтернативную вселенную, где она существовала без него, Ятена, и даже превзошла его в его же поле — в поле публичного успеха и влияния. И сделал это, пока Ятен варился в собственном соку вины и грязи. Ненависть к брату вспыхнула с новой силой в ночь их ссоры после премии. Это была ярость не только из-за скрытой правды, но и из-за мучительного осознания: пока Ятен строил свою крепость изо лжи и самоконтроля, Сейя, этот непутевый и безрассудный эгоист, совершил что-то по-настоящему значимое. Для кого-то, кто для него имел значение. А Ятен оказался на это не способен. А теперь Сейя был в клинике. И вина за это тоже лежала на Ятене. Получался порочный круг: он предал Минако -> Сейя помог ей, предав его доверие -> Ятен, взбешённый, нанес удар -> Сейя чуть не погиб. И где-то в центре этого круга была он, Ятен Коу, наследник, икона стиля, идеальный сын для отца — и абсолютно пустой, разъеденный изнутри человек.

***

Через несколько дней после случившегося с Сейей, Коу Сейджи вызвал Ятена в свой кабинет. В место его безграничной власти. Отец сидел за своим массивным столом, изучая отчёт. Он не предложил сесть. — «L’Éclipse» показывает рост прибыли на 40% в этом квартале. Прогнозы на следующий — ещё выше, — произнёс он, не глядя на сына. — Ты справляешься. — Спасибо, — сухо ответил Ятен, стоя по стойке «смирно». Коу Сейджи наконец поднял глаза. Его взгляд был пронзительным, сканирующим. — Сейя проходит реабилитацию. Процесс идёт. Но «Коу Мьюзик» не может оставаться без руководства. Рей управляет текучкой, но стратегические решения... требуют присутствия истинного Коу. Ятен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Куда он клонит? — Я не настолько творческий человек, как Сейя. — Зато ты превосходной разбираешься в бизнесе, — парировал отец. — И в пиаре. И в создании образа. «Три Звезды» — это не просто группа. Это бренд. Самый ценный бренд в нашей медиа-империи после твоего «L’Éclipse». На время отсутствия Сейи я назначаю тебя временнымисполняющим обязанности продюсера «Коу Мьюзик». Ты будешь координироваться с Рей и Тайки по финансовым вопросам. Твоя задача — не дать бренду «Три Звезды» потерять ценность. И, что важно, подготовить почву для... возвращения Сейи. Если оно состоится. Ятен замер. Это было не повышение. Это была ловушка. Или испытание. Отец бросал его в самое пекло — управлять детищем брата, к которому он сейчас испытывал столь смешанные чувства. И «подготовить почву» для возвращения? Значит ли это, что отец всё ещё верит в Сейю? Или это способ держать обоих сыновей на крючке, сталкивая их интересы? — Я... понимаю, — вынужденно сказал Ятен. Отказаться было невозможно. — Хорошо. Детали тебе предоставит мой помощник. Можешь идти. Ятен вышел из кабинета, чувствуя, как новая, тяжёлая цепь обвивается вокруг его шеи. Теперь его крепость расширялась, включая в себя и руины мира его брата. И ему предстояло ходить по этим руинам, помня о том, что одна неправильно поставленная нога может обрушить всё — и его карьеру, и призрачный шанс Сейи на возвращение, и хрупкое, ледяное равновесие, которое он с таким трудом выстроил в отношениях с отцом. Он шёл по коридору с зеркальными стенами и видел в них своё отражение — безупречное, холодное, бесстрастное. И где-то глубоко в глазах этого отражения, если приглядеться, можно было разглядеть тень того испуганного, озлобленного уличного мальчишки, который до сих пор не мог понять, как ему удалось зайти так далеко и чувствовать себя при этом таким безнадёжно потерянным. Он получил всё, о чём когда-то мог мечтать. И всё, чего теперь он по-настоящему хотел — прощения брата, чистоты, простого человеческого тепла — было для него навсегда недосягаемо. Заперто в клинике вместе с братом и сияло на экранах в образе женщины, которую он предал.  Войдя в офис «Коу Мьюзик» в роли временного продюсера, Ятен ощутил дежа вю. Та же роскошь, что и в его собственной штаб-квартире, но с другим оттенком — здесь пахло не кожей и глянцем, а старой пылью на музыкальных наградах и призрачной энергией будущиххитов. Воздух был спёртым, будто место замерло в ожидании своего истинного хозяина. Рей встретила его с безупречной, ледяной вежливостью. Её фиолетовые глаза оценивали его без тени тепла. — Рада, что отец принял такое решение, — сказала она, и в её тоне не было ни капли радости. — Текущие дела под контролем. Контракты с лейблами продлены, гастроли «Трёх Звезд» на паузе по медицинским показаниям лидера. Основная проблема — творческий вакуум и падение интереса в соцсетях. Без нового материала и публичных появлений Сейи бренд начинает терять актуальность. Она говорила о Сейе как о сломанном механизме, который нужно починить или заменить. В ее голосе не было и намека на переживание о собственном муже и об его состоянии. Ятену это было отвратительно, но он кивал, принимая правила игры. — Какие предложения? — Мы можем выпустить архивные записи, переиздания. Сделать упор на ностальгию. Или... вложиться в других артистов лейбла, сместить фокус, — её взгляд стал острым. — Например, в Вину. Её раскрытие лица стало главным событием года. Её потенциал огромен. И ее репутация чиста. Услышав это имя в её устах, сказанное с холодным расчётом, Ятена скрутил спазм ярости. Минако. Теперь она для них — просто «актив», «потенциал». И этот актив предлагали использовать, чтобы заместить Сейю. Ирония была чудовищной. — Вина — отдельный проект, — отрезал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Его не стоит смешивать с «Тремя Звездами». Мы будем поддерживать существующий бренд, а не хоронить его раньше времени. Готовьте предложения по архивным релизам и... — он сделал паузу, — по возможности записи нового материала. Удалённо. Студии есть. Музыканты есть. Рей приподняла бровь, явно сомневаясь в реалистичности такого плана без Сейи, но кивнула. — Как скажешь. Я подготовлю отчёт. Она хотела уже развернуться и выйти, но Ятен не сдержался и остановил ее очередным язвительным уколом: - И ты не спросишь меня как ОН? Тебе совершенно не интересно? Рей резко остановила, но не обернулась. Она промолчала. Ничего не ответила. А просто вышла. Когда она вышла, Ятен остался один в кабинете, который когда-то принадлежал его брату. Он сел в кресло за чужим столом и провёл рукой по лицу. Он должен был спасать то, что, было дорого его брату и, когда-то, и ему самому — этот гламурный, шумный мир поп-музыки, в котором Сейя был королём. Но теперь это был не просто бизнес. Это была последняя нить, связывающая Сейю с реальностью, с его сущностью. Отрезать её — значило окончательно похоронить того брата, которого он... которого он и любил и ненавидел сейчас одновременно. Желая прочувствовать «актив», Ятен в тот же вечер инкогнито посетил одну из студий звукозаписи «Коу Мьюзик». Студия, где «Три Звезды» записывали свой последний альбом, была законсервирована. В воздухе витал запах старого оборудования и тишины. На микшерном пульте лежала потрёпанная тетрадь с текстами песен. Почерк Сейи — размашистый, нервный, с кляксами от кофе и, как теперь понимал Ятен, возможно, от чего-то похуже. Он взял тетрадь и начал листать. Сначала похабные, дерзкие тексты последних лет. Потом, ближе к середине, строчки становились другими. Сбивчивыми, полными боли, самоуничтожения. Он наткнулся на незаконченный куплет:

«...и стены слышат, как я разлагаюсь,

А ты где-то там, строишь новый мир без осколков.

Прости, что я — лишь шрам на твоём рассвете,

Прости, что наше солнце я обратил в сигаретный окурок...»

Ятен отшвырнул тетрадь, словно обжёгшись. Эти слова били прямо в незажившую рану. «Ты где-то там... строишь новый мир...» Это о Минако? Об Усаги? Или об отце? Или обо всех, кого он оттолкнул? Он всегда считал Сейю пустым позёром. Но эти строчки, сырые и не предназначенные для чужих глаз, говорили о другой правде — о боли, которую его брат так тщательно маскировал под маской клоуна.

***

Через несколько дней на его личный телефон, который знали лишь единицы, поступил звонок с неизвестного номера. Ятен ответил с привычной холодностью. — Говорите. — Брат. Один только голос — хриплый, уставший, но невероятно трезвый — заставил Ятена замереть. Это был Сейя. — Где ты? Откуда ты взял телефон? — спросил Ятен, стараясь скрыть смятение. — У меня здесь появились поклонницы, - как всегда попытался отшутиться он. - Мне нужна одна вещь, — голос Сейи звучал ровно, без намёка на просьбу или мольбу. Это был деловой тон. — Что? — В моем кабинете во втором ящике лежит чёрная флешка. На ней демо версия трёх новых песен. Незаконченные, сырые. Я хочу, чтобы их передали Тадао-сану, нашему звукорежиссёру. Скажи ему, чтобы он их доработал. Без меня. Используя старые наброски басов Тайки и твоих барабанов. Выпустите их как новый сингл. Без промо, без пиара. Просто выложите в сеть. От имени группы. Ятен молчал, переваривая информацию. Сейя, находясь в клинике, в разгар реабилитации, думал о музыке. Не о своём спасении, а о том, чтобы группа не молчала. Это был не поступок наркомана в поисках славы. Это был жест лидера. Ответственности. — Зачем? — наконец спросил Ятен. — Отец сказал, никакой творческой активности до полного выздоровления. — Потому что молчание убивает быстрее, чем любой химикат, — тихо, но твёрдо сказал Сейя. — И потому что я должен знать, что там, снаружи, ещё что-то осталось от меня. От нас. Сделаешь? В этом «сделаешь?» не было вызова. Было доверие. Доверие, которого между ними не было много лет. Сейя доверял ему, Ятену, самое ценное, что у него сейчас было — свою музыку, голос группы. Ятен почувствовал странное сжатие в груди. Не вина. Не злость. Что-то другое. — Найду флешку, — коротко бросил он. — Передам. — Спасибо, — сказал Сейя, и связь прервалась. Ятен опустил телефон. Он стоял в центре своего безупречного, минималистичного кабинета в «L’Éclipse», а перед глазами у него стоял образ брата — не того дерзкого клоуна, которого он придерживался последние несколько лет, а того, кто только что говорил с ним как равный, как партнёр. Все их недосказанности и недоговоренности сейчас не имели совершенно никакого значения. Имела значение только музыка. Только «Три Звезды». Впервые за долгое время Ятен почувствовал не тяжесть долга, а что-то отдаленно напоминающее... цель. Не его цель. Цель брата. Но, возможно, именно это сейчас и было нужно. Чтобы удержать что-то от распада. Чтобы, когда Сейя вернётся, ему было к чему возвращаться. И в этом, как ни парадоксально, Ятен вдруг увидел свой собственный, новый долг. Не перед отцом. Не перед империей. А перед тем парнем из Сан-Франциско, который когда-то словно ураган ворвался в их начинающую группу и объединил всех их вокруг себя: «Теперь мы вместе. Мы семья.» Найти флешку не составило никакого труда. Несмотря на хаос в жизни Сейи, в его кабинете царила идеальная чистота. Флешка лежала именно там, где он и сказал. Ятен взял её в руки, чувствуя её невесомость и странную тяжесть. На этом крошечном устройстве было что-то от его брата — сырое, незаконченное, но живое. Тадао-сан, старый звукорежиссёр, работавший с группой больше пяти лет, встретил Ятена в своей крошечной, заваленной оборудованием молельне. Его лицо, испещрённое морщинами, озарилось при виде флешки. — Он... он прислал? — старик прошептал, беря её почти с благоговением. — Да. Сказал, чтобы вы доработали. Используя старые наброски. Тадао кивнул, его глаза блестели. — Я знаю, какие. У меня всё есть. Сохранено. — Он вставил флешку в компьютер. На экране появились три аудиофайла с простыми названиями: «Пробуждение», «Отзвук», «Без названия». Ятен не ушёл. Он остался стоять в дверях, слушая, как из колонок полились первые, неуверенные гитарные аккорды. Голос Сейи звучал приглушённо, без привычной огранки, почти шёпотом, записанным, вероятно, на телефон в состоянии глубокой усталости или, что более вероятно, в редкий момент ясности между ломками. Тексты были о трещинах, о свете, пробивающемся сквозь щель, о попытке собрать осколки себя. Это была не музыка для стадионов. Это была исповедь. — Это... сыро, — пробормотал Тадао, но в его голосе был восторг. — Но сердце есть. Я смогу. Добавлю басы из старой прошлогодней сессии, твои барабанные петли... — Он уже что-то бормотал себе под нос, погружаясь в работу, полностью забыв о присутствии Ятена. Ятен вышел на улицу, в вечерний Токио. В ушах ещё стоял этот хриплый, надломленный голос. В последнее время он считал музыку Сейи поверхностной — громкой, дерзкой, коммерческой. Она потеряла ту индивидуальность, когда стала масштабным проетом корпорации Коу. Стала безликой. И в Ятене пропал запал музыканта. Но то, что он только что услышал, было другим. Это была не маска. Это было нутро. И тот факт, что Сейя доверил именно это, самое уязвимое, ему и старому звукорежиссёру, а не громкой пиар-машине, о чём-то говорил. Работа над синглом шла втайне. Ятен прикрывал её, внося в отчёты «Коу Мьюзик» строки о «цифровом ремейкеархивных записей». Рей скептически поднимала бровь, но не лезла. Её сейчас больше интересовала Вина и её растущие показатели. Однажды вечером, когда Ятен задержался в офисе «L’Éclipse», разбирая кипу контрактов, дверь открылась без стука. На пороге стояла Оливия. Он не видел её больше года. Она изменилась. Дорогой лоск с неё слез, как старая позолота. Платье было простым, волосы — без сложной укладки, на лице читалась усталостьи озлобленность. Но в её глазах по-прежнему горел тот же хищный, знакомый огонёк. — Какая неожиданность, — ледяным тоном произнёс Ятен, не вставая из-за стола. — Как ты прошла? — У меня ещё остались друзья среди охраны, — усмехнулась она, закрывая за собой дверь. — Выглядишь превосходно, Ятен. Процветаешь, пока твою старую подружку вышвырнули на помойку — Ты не моя подруга. И твоя помойка — дело твоих рук. Чего ты хочешь? Оливия медленно подошла к столу и оперлась на него ладонями. — Денег. Не много. Просто чтобы... выжить. Твой отец заморозил всё. Я никому не нужна. — И ты пришла ко мне? — Ятен рассмеялся, но смех был сухим и безрадостным. — После всего? Ты сошла с ума. — Нет, — её голос стал тише, опаснее. — Я просто помню кое-что. Например, как выглядел изнутри кабинет твоего отца в тот вечер. Или... как ты оттирал мою помаду с воротника рубашки на следующее утро. Такие воспоминания могут быть ценными. Особенно для человека, который так старается казаться безупречным. Шантаж. Прямой и неприкрытый. Ятен почувствовал, как по спине пробегает холодная волна ярости, но внешне остался непоколебим. — Угрожаешь? Папа вышвырнул тебя, потому что ты ему надоела. Если ты появишься с такими «воспоминаниями», он просто уничтожит тебя. А меня... — он наклонился вперёд, — меня он оставит в покое. Потому что я ему нужен. А ты — нет. Ты просто мусор, который забыли вынести. Убирайся. Оливия смотрела на него, но её уверенность пошатнулась. Она видела в его глазах не страх, а ту же самую, холодную, расчётливую жестокость, что и у Коу-старшего. Она поняла, что проиграла. Её козыри оказались фальшивыми. — Ты стал таким же холодным ублюдком, как и он, — прошипела она, отступая к двери. — Да, — спокойно согласился Ятен. — Теперь — да. И горжусь этим. Свободна. Когда дверь захлопнулась, он с силой швырнул тяжёлый пресс-папье в стену. Оно оставило в гипсокартоне вмятину. Дрожь, наконец, пробрала его. Он ненавидел её. Ненавидел себя за тот страх, что на секунду всё же промелькнул в его глазах. Но он был прав. Отец, скорее всего, уничтожил бы её, совершенно не навредив ему. Потому что он, Ятен, был ценным активом. А она — отработанным материалом. Эта мысль приносила не облегчение, а новую порцию горечи. Его безопасность держалась на такой жестокой, бесчеловечной логике.

***

Через неделю сингл «Трёх Звезд» под названием «Отзвук» тихо, без всякой рекламы, появился на всех цифровых платформах. Песня, собранная из старого вокала Сейи, басов Тайки и барабанных петель Ятена (Тадао нашёл и использовал несколько старых, неиспользованных записей), была мрачной, меланхоличной, но с проблеском странной, хрупкой надежды. Реакция была ошеломляющей. Фанаты, соскучившиеся по группе, разнесли песню по всему интернету. Музыкальные критики, ожидавшие очередного громкого хита, были озадачены и покорены глубиной. «Возвращение к истокам», «самая честная работа группы за последние годы», «Сейя Коу как никто другой умеет обнажать душу». Сингл взлетел на верхушки чартов, обогнав даже последний хит Вины. Ятен наблюдал за этим из своего кабинета с холодным удовлетворением. Он сделал то, что просили. И это сработало. Но он также видел заголовки: «Где Сейя Коу?», «Творческий отпуск или нечто большее?». Интрига росла. Отец позвонил ему всего с одной фразой: «Контролируй нарратив. Никаких подробностей». А поздно вечером на его телефон снова пришёл звонок с неизвестного номера. Он уже заранее знал кто это. — Слышал, — голос Сейи в трубке звучал иначе. Не так уставше. В нём была... признательность? — Спасибо. Песня... она получилась правильной. — Это заслуга Тадао, — отмахнулся Ятен. — Нет. Это твоя заслуга. Ты мог проигнорировать. Но не стал. — Пауза. — Как дела с «L’Éclipse»? Ятен удивился вопросу. — В норме. Растём. — Хорошо. Держись, брат. — И снова: «Держись, брат». Словно эхо из далёкого прошлого. Связь прервалась. Ятен опустил телефон. В груди было странное, непривычное тепло. Он только что получил «спасибо» от человека, которого считал причиной всех своих последних бед. И это «спасибо» значило для него больше, чем любой квартальный отчёт о прибыли. Он подошёл к окну. Токио сиял, такой бесконечный и равнодушный. Но где-то там, в горах, его брат боролся. А здесь, в этой башне из стекла и стали, он, Ятен, наконец-то делал что-то не только для себя, не для отца, а для кого-то другого. И в этом, как ни парадоксально, он начинал находить тень того самого смысла, которого ему так не хватало все эти годы. Может, «Три Звезды» — это не просто бренд. Может, это всё же то, что может связывать, а не только разъединять. Даже таких сломленных, запутавшихся людей, как они.