Паутина лжи

Чёрный седан плавно скользил по пустынным утренним улицам, доставляя Сейю к стенам особняка Коу. Его проводили внутрь без лишних слов — слуги отца действовали чётко, как часовой механизм. Двери его комнаты закрылись за ним с тихим, но окончательным щелчком. Тишина. Гробовая, густая тишина, нарушаемая лишь отдалённым биением его собственного сердца. Он стоял посреди роскошной спальни. Сейю охватило чувство такого тотального опустошения, какого он не знал даже в самые тёмные моменты ломки. Силы кончились. Не было больше ни ярости, ни боли, ни даже желания разобраться. Был только свинцовый ужас правды, обрушившейся на него всем своим весом. Они все... они все им только пользовались. Отец. Коу Сейджи. Он растил его не как сына, а как наследника. Живой актив, продолжение империи. Никаких сказок на ночь, никаких игр в мяч в саду, никакого интереса к его детским страхам или мечтам. Были требования, ожидания, наказания за проступки и холодное одобрение за достижения. Любовь? Это была не любовь. Это была собственность. И сегодня, в больнице, эта собственность была продемонстрирована с пугающей ясностью: «Я смогу тебя защитить». Не «я помогу тебе справиться», а «я устраню последствия». Он всегда чувствовал себя одиноко в этих стенах. Одиноко настолько, что сбежал при первой возможности. Его мама. Он плохо помнил ее. Но даже собственная мать выбрала себя, а не сына. Она думала о том, что муж запретил ей мечтать, что он запер ее в золотом дворце. Она предпочла уйти из жизни, чем остаться с собственным сыном и черпать в нем силы. Усаги. Единственный человек, которому он открыл свое сердце и душу. Корабль, Сан-Франциско, её глаза, полные звёзд... Любовь с первого взгляда. Ему так отчаянно хотелось быть любимым и нужным, что он закрыл глаза на всё. На её настороженность, на странные вопросы о его отце, на её собственные страхи. А она... она жила с ним, отдавалась ему, а в голове у неё крутилась мысль, что его отец, возможно, убийца её родителей. Значит, ни о каком будущем с ним она и не думала. Она просто использовала его как глоток свободы, как приключение. А потом взяла и ушла. С глупыми объяснениями. Разбила ему сердце вдребезги. Ему казалось, что с ней он может быть настоящим. Но она поступила с ним так же безжалостно, как и и его мать. А сегодня он узнал самое страшное: она не просто ушла. Она ушла, унося в себе его сына. И отдала этого сына — его плоть, его кровь, его продолжение — другому мужчине. Спрятала его, как краденую вещь, на пять долгих лет.Все это время ее заботили только ее мысли, ее чувства, ее желания. Она ни разу не вспомнила о нем и не задумалась о том, какого ему одному. Она строила свой идеальный мир, в котором ему не было места. Став солистом группы «Три Звезды», им не перестали пользоваться. Его продюсер, отец Рей, дал ему славу.Мировое турне «Трёх Звезд». Продюсер наживался на нем, выжимая до последней капли, гоняя с города в город, с концерта на концерт, пока у него не садился голосаи не немели ноги. Он был не артистом, а дорогим товаром. Братья. Отец усыновил Тайки и Ятена. На мгновение в его одиночестве блеснула надежда — вот они, друзья, братья! Но система «Коу Групп» проглотила и их. Тайки ушёл с головой в науку и исследования, а Ятен — в модную империю. У каждого своя часть империи, свой долг. Они стали солдатами в армии отца, а не его союзниками по несчастью. Сейе проще было довериться чужим людям, чем откровенно поговорить с братьями о своих чувствах и проблемах. Именно из-за этого дикого одиночества в его жизни и появились наркотики. Жена. Рей. Не жена, а надзиратель по контракту. Её задача — держать его в узде, в рамках приличий наследника. Она снабжала его всем, чем было нужно для этого: связями, прикрытием, и... веществами. Когда он попытался завязать с коксом, она сама попыталась подложить ему порошок в карманы. А потом придумала последнее, самое надёжное оружие — несуществующего ребёнка. Чтобы приковать к себе навсегда. Ей было плевать что он будет чувствовать. Опять же, как и других, холодный расчет относительно него и его жизни. Он был всегда один. Вокруг него всегда была паутина лжи. Все врали, манипулировали, пытались выжать из него по максимуму. Никто никогда не видел в нём просто Сейю. Только наследника, звезду, любовника, проблему, инструмент. Сейя медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Взгляд его упал на комод. На нём, рядом с ключами и часами, лежал тот самый маленький, аккуратно свёрнутый пакетик. Белый порошок внутри мерцал тускло. Рей подсунула его ему недавно. «На всякий случай». Сорваться? Мысль была уже не искушением, а логичным завершением. Он просто устал. Устал бороться, устал чувствовать, устал от этой бесконечной игры, где все ходыбыли против него. Порошок обещал не кайф, а расслебление. Полное забвение. Отсутствие этой давящей, невыносимой реальности. Всего на несколько часов перестать быть Сейей Коу. Просто раствориться в пустоте. Он протянул руку к комоду. Перебинтованные пальцы дрогнули в сантиметре от пакетика. Внутри ничего не кричало «нет». Не было голоса Усаги, призывающего держаться. Не было отцовского приказа собраться. Не было даже собственного злого упрямства. Была только тишина. И усталость. Всепоглощающая усталость. Его пальцы сомкнулись вокруг пакетика. Холодный пластик скользнул в ладонь. Он зажмурился. Просто отпустить. Перестать бороться. Разве он не заслужил покой? Хотя бы такой, ложный и ядовитый? В комнате было так тихо, что слышалось биение его собственного сердца — медленное, усталое, будто тоже готовое остановиться. Всё было готово. Пластиковый уголок пакетика уже заходил под ноготь, готовый вскрыть путь к забвению. В глазах Сейи не было ни решимости, ни страха — только плоская, безразличная готовность прекратить всё. Неожиданно дверь в спальню с грохотом распахнулась. — Сейя! Ты дома! Маленький ураган в пижаме с ракетами не стуча и не спрашивая влетел в комнату. Тайо. Сейя на мгновение остолбенел. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Ребёнок... Он же остался в особняке с няней. В суматохе все забыли о нём. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука с пакетиком резко дернулась назад. Сейя попытался сделать безразличное лицо, но это было бесполезно. Тайо уже подбежал к нему. Его огромные голубые глаза с любопытством уставились на спрятанную в карман руку. — А что это у тебя? — без тени сомнения спросил он. — Покажи! — Ничего, малыш, просто... — голос Сейи сорвался.  Но Тайо, как это часто бывает с детьми, уже переключился. Он не получил ответа и не стал настаивать. Вместо этого он принялся тараторить без умолку, заполняя собой тяжёлую тишину комнаты. — ...а няня сказала, что вы все уехали к тёте Рей, потому что ей плохо, и я остался один, но я не спал, потому что здесь очень тихо и странно пахнет, не как у нас дома, а тут картины все такие серые, и часы тикают громко-громко, как у дедушки, и... Поток слов остановился так же внезапно, как и начался. Тайо замолчал и просто смотрел на Сейю. Не оценивающе, не с любопытством. Просто смотрел. Его ясный, чистый взгляд, казалось, видел сквозь усталость израненную душуСейи. И в этот миг Сейю накрыло с новой, ошеломляющей силой. Это его сын. Его плоть и кровь. Маленький, живой, дышащий человечек, который стоял перед ним и смотрел на него с абсолютным, безоговорочным доверием. Затем Тайо сделал шаг вперёд. Он подошёл совсем близко и, запрокинув голову, сказал тихо, но очень серьёзно: — Я горжусь тобой, Сейя. Сейя почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Я... почему? — Ты самый сильный человек на свете, — уверенно заявил Тайо, как будто говорил о законе природы. — Ты играешь на гитаре так громко, что у меня в животе бабочки летают. Ты нашёл меня, когда я потерялся, хотя было темно и страшно. Ты выше всех умеешь запускать воздушного змея! И ты всегда такой... настоящий. Не как папа, который всё время думает. Ты — просто ты. И прежде чем Сейя успел что-то понять, мальчик обнял его. Не за колени, как обычно делают дети, а за талию, прижавшись щекой к его груди. Маленькие, тёплые ручки сжали его с удивительной силой. Этот простой жест сломал последние преграды внутри. Не было больше усталости, горечи, ненависти к себе. Была только эта хрупкая, горячая точка тепла, прижавшаяся к нему. Единственное живое существо во всём мире, которое любило его не за что-то, а просто так. Из-за гитары, из-за спасения в парке, из-за смеха, из-за того, что он «просто ты». Детской и чистой любовью. Сейя обнял ребенка в ответ. Осторожно, словно боясь сделать ему больно своими перебинтованными руками. А потом крепче прижал его к себе. Он зарылся лицом в мягкие детские волосы, пахнущие шампунем и невинностью, и просто вдыхал его аромат, чувствуя, как ледяная пустота внутри понемногу заполняется этим теплом. Тайо широко зевнул, уткнувшись носом ему в рубашку. — Я не выспался... — пробормотал он сонно. — Но мне страшно одному в той огромной комнате.  Сейя отстранился, чтобы посмотреть на него. На лице мальчика была детская, искренняя усталость и маленький страх. — Хочешь... поспать здесь? — тихо предложил Сейя, сам не веря, что говорит это. Тайо тут же кивнул. Его глаза уже слипались. Сейяподнял его и отнёс к своей огромной, холодной кровати. Он уложил мальчика, накрыл одеялом и поправил подушку. Потом, после секундного колебания, лёг рядом, и снова обнял его уже под одеялом. Тайо сразу пристроился, прижавшись спиной к его груди. Он нашёл его руку и обхватил её своими маленькими ладошками. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным. Сейя лежал не шевелясь. Он чувствовал, как тёплое, безмятежное дыхание сына отдаётся в его собственном теле. Он смотрел в потолок, но уже не видел пустоты. Он чувствовал вес этого маленького тела, слышал его тихое посапывание. Пакетик в кармане брюк продолжал давить на бедро, напоминая о себе. Но теперь эта тяжесть казалась смешнойи ничтожной. Он нашёл то, ради чего стоило держаться. Не ради империи, не ради мести, не ради прошлой любви. Ради этого маленького человечка, который видел в нём «самого сильного человека на свете» и который сейчас спал, абсолютно доверяя ему свою безопасность и свой покой. Усталость никуда не делась. Она была огромной. Но теперь это была усталость война после битвы, который наконец-то нашёл своё святилище. Он закрыл глаза, всё ещё обнимая сына. Через мгновение Сейя погрузился в глубокий, беспробудный, исцеляющий сон — первый по-настоящему спокойный сон за много-много лет.  Утренний свет, уже не такой резкий, а мягкий и рассеянный, заливал комнату, когда дверь беззвучно приоткрылась. Усаги заглянула внутрь. Сердце замерло от предвкушения трудного разговора и необходимости увозить сына из этого дома. Картина, открывшаяся её глазам, вытеснила все мысли, всю тревогу, оставив только тихое, щемящее удивление. Они спали. Посреди огромной, почти пустой кровати, они лежали в почти идентичных позах — на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны, беззастенчиво занимая всё пространство. Сейя, выглядел максимально расслабленным. Его лицо было разглажено. Чёрные волосы растрёпаны по подушке. А рядом, в миниатюре, точь-в-точь так же, раскинувшись звездой, спал Тайо. Его маленькая ручка лежала рядом с большой отцовской рукой. Усаги не смогла сдержать непроизвольной улыбки. В очередной раз, с новой силой, она подумала: они так похожи. Не только чертами, но и этой детской, беззащитной манерой спать, завоевывая всё пространство вокруг себя. Это было одновременно и трогательно, и больно. Больно от осознания всех упущенных лет, которых она лишала их этого простого права — быть рядом, быть похожими, быть семьёй. Она постояла ещё мгновение, наблюдая за их ровным дыханием. На лице Сейи не было ни следов недавней ярости, ни боли — только глубокая усталость и покой. Тайо же выглядел абсолютно счастливым и защищённым. Будить их? Разрушать этот хрупкий мир, в котором они наконец-то нашли друг в друга? Нет. Она не могла. Осторожно она вышла из комнаты и тихо прикрыла дверь. Внизу, в гостиной, ждал Мамору. Он стоял у камина. В его позе читалось напряжение. — Где Тайо? Почему не с тобой? — спросил он, увидев её одну. — Они спят, — тихо ответила Усаги. — Оба. Вместе. Мамору слегка приподнял бровь. — Им нужно побыть вдвоём, — добавила она и в её голосе прозвучала не просьба, а твёрдая уверенность. — После всего, что произошло... им это нужно больше всего на свете. Она обернулась к Коу Сейджи, который сидел в своём кресле у окна с чашкой кофе, наблюдая за ними своим всевидящим взглядом. — Мистер Коу, — обратилась она к нему с почтительным поклоном. — Я прошу у вас разрешения оставить Тайо здесь на сегодня. И забрать его завтра. Позвольте им... просто побыть вместе. Хотя бы один день без ссор, без решений, без всего этого. Она ожидала сопротивления, холодного расчёта, нового ультиматума. Но Коу Сейджи отпил кофе, поставил чашку и медленно кивнул. — Разумно, — произнёс он. — Мальчик должен привыкать к дому. А мой сын... ему сейчас действительно нужен покой и что-то, что удержит его от глупостей. До завтра госпожа Джиба. — Благодарю вас, — сказала она искренне. Она снова посмотрела на Мамору. Он молча оценил ситуацию и дал короткий кивок. Не одобрения, а принятия решения. Не говоря больше ни слова, они вышли из особняка. Чёрный автомобиль Мамору мягко тронулся с места, увозя их прочь.  Усаги смотрела в боковое окно на удаляющиеся стены дома Коу. Внутри, в тихой комнате наверху, спали её сын и мужчина, которого она когда-то любила больше жизни. Они были вместе. И пусть ненадолго, пусть в странных, трагических обстоятельствах, но у них был этот шанс — просто быть отцом и сыном. Без её лжи, без давления отца. Она закрыла глаза, чувствуя горькое облегчение и новую, острую боль утраты — но на этот раз не Сейи, а тех пяти лет, которые она сама у них украла. Завтра начнутся переговоры, битвы, трудные решения. Но сегодня... сегодня у них было перемирие, дарованное сном двух похожих друг на друга сердец.  Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на лицо Тайо. Мальчик моргнул, потянулся, как котёнок, и огляделся. Огромная комната, незнакомая, но... теплая. А рядом — большое, тёплое тело. Он повернул голову и увидел спящего Сейю. Лицо взрослого было спокойным, но Тайо сразу заметил усталые тени под глазами и перебинтованные руки, лежащие поверх одеяла. На секунду мальчик задумался, вспоминая обрывки вчерашней ночи: плач взрослых, машины с красным мигающим светом, страх. Но сейчас было тихо и безопасно. А Сейя спал прямо тут, рядом! Идея созрела в его светлой голове мгновенно. Он приподнялся на локте. Его глазёнки заблестели озорством. Осторожно, как разведчик, он потянулся к спящему. Сначала он просто тронул пальцем кончик носа Сейи. Тот повел бровью, но не проснулся. Тайо заулыбался еще шире. Потом его маленькие пальчики нашли босую ступню, торчавшую из-под одеяла, и начали быстро-быстро щекотать ее. — Ммм-гхм... — Сейя что-то пробормотал сквозь сон и дёрнул ногой. Тайо захихикал и удвоил усилия, теперь щекоча сразу и ступню, и бок. — Ну, Тайо... — раздался сонный, хриплый голос. Сейя приоткрыл один глаз. — Это что за диверсия? — Утро! Пора вставать! — радостно протрубил мальчик и, недолго думая, прыгнул Сейе прямо на живот. — Офф! — Сейя выдохнул, но не сердито, а со смешком, и инстинктивно обхватил мальчишку, чтобы тот не скатился. Он смотрел на сияющее детское лицо над собой, и остатки тяжёлого сна отступили, оттеснённые этим маленьким солнечным ураганом. — Нападаешь на спящего? Нечестно! — проворчал он, но в его голосе не было ни капли досады. — Ну держись! И прежде чем Тайо успел сообразить, Сейя перевернулся, легко подхватив его, и усадил себе на плечи. — А-а-а! Выше всех! — закричал Тайо от восторга, вцепившись руками в его волосы. — Правильно! Командир должен всё видеть! А теперь — марш на кухню! Завтракать! Сейя, с сыном на плечах, который болтал ногами и смеялся, прошёлся по коридору в сторону кухни. Встречные слуги замирали с подносами, пытаясь скрыть улыбки при виде такого необычного зрелища —молодого хозяина, который нёс хохочущего ребёнка. На кухне Сейя наконец опустил Тайо на пол. Он обвёл взглядом служанку и повара, которые почтительно замерли. — Сегодня мы справимся сами, — объявил он и в его голосе прозвучала непривычная, лёгкая решимость. — Всем спасибо, можете отдохнуть. Повар и служанка, слегка ошарашенные, удалились. Тайо, услышав это, залился новым смехом и захлопал в ладоши. — Ура! Мы сами! Мы будем как пираты на своей кухне! — Абсолютно верно, капитан! — нарочито серьёзно согласился Сейя. — И первое, что нужно пирату после долгого плавания — это стопка золотых... блинчиков! Он открыл холодильник и начал выгружать на стол яйца, молоко и муку. Тайо с восторгом таскал всё, что мог унести: шоколадную пасту, банку с вишнёвым джемом, сгущенку. — Муки надо! Много-много муки! — командовал Тайо, и Сейя, ухмыляясь, насыпал целую гору в миску. Дальше начался прекрасный и абсолютно счастливыйхаос. Сейя, никогда в жизни не готовивший ничего сложнее тоста (не считая той пригоревше пасты в Сан-Франциско для Усаги), пытался найти рецепт в телефоне. Яйца разбивались с треском. Часть скорлупы угодила в тесто. Молоко пролилось на стол. Когда Сейя начал взбивать венчиком, облако муки поднялось в воздух и осело ему на волосы, ресницы и на щёку Тайо, который стоял рядом на стуле. — Ты как привидение! — захохотал мальчик, вытирая лицо и оставляя белые полосы. — Давай я! Естественно, попытка Тайо помочь со взбиванием закончилась тем, что жидкое тесто брызнуло на на пол и даже на потолок. Но они только смеялись. Сейя чувствовал, как давно забытое, простое веселье наполняет его, смывая слои цинизма и усталости. Наконец, первая порция теста отправилась на раскалённую сковороду. Получилось... нечто. Не круглый блинчик, а странная, аморфная фигура, похожая на континент. — Это Австралия! — с важным видом объявил Тайо, тыча в неё пальцем. — Я видел в книжке! — Тогда следующий будет в виде Африки! — парировал Сейя, выливая новую порцию и пытаясь придать ей хоть какую-то форму. Когда «Австралия» и «Африка» (больше похожая на бесформенное пятно) были готовы, они уселись за кухонный стол, который был весь в муке, яйцах и каплях джема. Блинчики были местами подгоревшие, местами сырые, ужасно кривые и смешные. Но они щедро полили их шоколадной пастой и джемом, превратив в сладкую, липкую, восхитительную катастрофу. Тайо откусил кусок своего «блинчика» и шоколад растёкся у него по всему рту до ушей. — Вкусно! — провозгласил он с полным ртом. — Лучше, чем у мамы! Сейя откусил от своего творения. На вкус это было... честно говоря, не очень. Но это был самый вкусный завтрак в его жизни. Он смотрел на сияющее, перепачканное мукой и шоколадом лицо своего сына, который счастливо чавкал, и чувствовал, как в его груди растёт что-то тёплое и прочное. Простое... счастье. Незамысловатое и настоящее. Он вытер шоколад с щеки Тайо своим большим пальцем. — Да, капитан, — улыбнулся он, и это была настоящая, беззащитная улыбка, которую не видел никто уже много лет. — Гораздо лучше. Потому что мы сделали его сами. Они сидели за разгромленной кухней, два перепачканных, счастливых «пирата», и завтракали своими уродливыми, прекрасными блинчиками, строя планы на день, в котором не было места взрослым проблемам, а были только они двое и целый мир, полный приключений, которые им предстояло пережить вместе.  В самый разгар их сладкого пиршества дверь на кухню скрипнула и в проёме появились три фигуры: Тайки в своих идеальных очках и безупречном домашнем костюме, Ами в строгом платье и с планшетом в руках, и Ятен в мятойчёрной футболке и джинсах. Трое молодых людей замерли на пороге, ошеломлённо взирая на апокалиптическую картину. Кухня, обычно сияющая стерильной чистотой, выглядела как место преступления кондитерского террориста. Повсюду были брызги теста, горы муки на полу и столе, лужицы джема, а на потолке красовался загадочный шоколадный блик. В эпицентре этого хаоса сидели двое главных подозреваемых: Сейя и Тайо. Оба были покрыты с ног до головы мукой, яичными потёками и шоколадом, и с невиннейшими выражениями на лицах жевали какие-то странные, обугленные комки. Наступила секунда гробовой тишины. Тайки медленно снял очки и протёр их платком, будто не веря своим глазам. Ами прикрыла планшет. Её обычно невозмутимые глаза округлились. Ятен просто стоял, подняв бровь, и на его лице медленно расползалась саркастическая ухмылка. — Утро... доброе? — наконец произнёс Тайки, вкладывая в слово «доброе» всю мощь своего скепсиса. Тайо, не в силах больше держать миску, фыркнул. Потом хихикнул. А потом рассмеялся во весь голос, показывая на них пальцем и на белые облачка муки, слетавшие с его волос. Его смех был заразителен. Сейя, глядя на ошеломлённые лица братьев и Ами, не выдержал и тоже рассмеялся — тихим, хрипловатым, но абсолютно искренним смехом, которого от него не слышали много лет. Он откинул голову назад и мука посыпалась с его чёлки. И тут случилось невероятное. Ятен фыркнул, затем коротко и громко расхохотался, глядя на своего всегда-идеального брата Тайки, стоящего в муке. Тайки покачал головой, но уголки его губ дрогнули, и он издал нечто среднее между вздохом и сдавленным смешком. Даже Ами, вечно серьёзная Ами, прикрыла рот ладонью. Её плечи заметно затряслись, а в глазах блеснули редкие искорки веселья. — Похоже, стратегические запасы муки «Коу Групп» придётся пополнить, — сухо заметил Тайки, шагая внутрь и осторожно обходя лужу молока. — А я думал тут террористы с оружием массового поражения, — парировал Ятен, подходя к столу и разглядывая «блинчик-Австралию». — Но это... даже хуже. Это оружие массового безобразия. — Мы готовили! — гордо объявил Тайо, прыгая со стула. — Сейя и я! Ами, наконец взяв себя в руки, кашлянула. Её деловой тон вернулся, но в нём теперь звучала лёгкая, тёплая нота — На основании визуальной оценки ситуации, — произнесла она, — я прихожу к выводу, что завтрак в столовой сегодня невозможен. Предлагаю провести внеплановое совещание на кухне. С условием немедленного восстановления санитарно-гигиенического режима силами... главных виновников. После еды. И, к всеобщему удивлению, она сняла свой строгий пиджак, аккуратно повесила его на спинку стула, закатала рукава и уверенно направилась к плите. — Ами, ты умеешь готовить? — не удержался от вопроса Сейя. — Базовая кулинария — необходимый навык для управления любыми процессами, включая домашние, — отрезала она, уже проверяя сковороды. — Тайки, прошу тебя проследить за пропорциями ингредиентов. Ятен, займись, пожалуйста, кофе. А вы, — она повернулась к Сейе и Тайо, — немедленно в душ. Или хотя бы умойтесь. Вы нарушаете все мыслимые нормы пищевой безопасности. Под её чётким командованием хаос начал превращаться в организованный процесс. Тайки, к удивлению всех, с интересом включился в процесс, взвешивая муку с точностью до грамма и обсуждая с Ами химические реакции при разрыхлении теста. Ятен ворча принялся заваривать огромный кофейник. А Сейя увёл хихикающего Тайо в гостевую ванную, где они устроили ещё одну небольшую битву — на этот раз с водой и мылом. Когда они вернулись более-менее чистые, на кухне уже стоял умопомрачительный запах свежих, идеально круглых и румяных блинчиков. Ами, как всегда невозмутимая, но с лёгким румянцем от плиты, снимала одним за другим блинчик. Тайки нарезал фрукты геометрически правильными кубиками, а Ятен расставлял кружки. Они уселись все вместе — за тот же самый, теперь вытертый, кухонный стол. Тайо, сидящий между Сейей и Ятеном, был на седьмом небе от счастья. Он болтал без умолку, раздавал указания («Дядя Тайки, мне ещё джему!», «Дядя Ятен, а можно твой кофе попробовать? Ну капельку!»), и его заразительная энергия наполняла комнату. И произошло чудо. Тайки, всегда погружённый в свои расчёты, слушал мальчика и... улыбался. Настоящей, не вымученной улыбкой. Он даже пошутил, назвав стопку своих идеальных блинчиков «многослойной наноструктурой». Ятен поддразнивал Тайо, но делал это без привычной язвительности, а с какой-то лёгкой, почти братской нежностью. Он даже разрешил тому обмакнуть палец в свою кофейную кружку, после чего Тайо скривился на всю кухню, вызвав новый взрыв смеха. Даже Ами, поглощая свой блинчик с безупречными манерами, время от времени смягчала свой строгий взгляд, глядя на эту необычную сцену. Когда последний блинчик был съеден, а кофейник опустел, Тайо, облизывая пальцы, обвёл всех сияющим взглядом. — А теперь давайте все вместе пойдём купаться! В бассейне! — воскликнул он. — Можно? Ятен тут же хлопнул ладонью по столу. — Я — за. После этой кулинарной баталии надо смыть с себя запах апокалипсиса. И муку. Ами вздохнула, собрав тарелки. — У нас с Тайки сегодня запланирован аудит финансового отдела «L'Éclipse» и совещание по «Палингенезу»... Но она не закончила. Тайки откинулся на спинку стула, снял очки и неожиданно для всех сказал: — Знаешь, Ами, я просмотрел график. Интенсивность работы за последние пять лет превышает все рекомендованные нормы для поддержания когнитивных функций на оптимальном уровне. Периодический отдых повышает эффективность на 17%. С точки зрения продуктивности... это рационально. Он посмотрел на сияющего Тайо, потом на Сейю, который смотрел на него с немым вопросом, и на Ятена, который уже потягиваясь поднялся. — Я действительно не отдыхал много лет, — тихо добавил Тайки, и в его голосе прозвучала непривычная, человеческая усталость. — И я тоже не прочь искупаться. Ами посмотрела на него, потом на оживлённое лицо Ятена, на Сейю, который впервые за долгое время выглядел не разбитым, а просто... живым, и на Тайо, готового прыгать от нетерпения. И на её строгих губах расцвела мягкая, тёплая улыбка. — В таком случае, — сказала она, откладывая планшет в сторону, — аудит может подождать.  — Ура-а-а! — закричал Тайо и, соскочив со стула, потащил за руки сначала Ятена, а потом Тайки. — Все вместе! Быстрее! В тот день в особняке Коу, обычно таком тихом и холодном, раздался непривычный гул голосов, плеск воды и детский смех, смешанный со взрослыми, но такими же счастливыми возгласами. Это был всего лишь момент, украденный у суровой реальности. Но для Сейи, наблюдающего, как его сын пытается запрыгнуть на плечи Ятену, а Тайки с невозмутимым видом объясняет мальчику физику плавания, этот момент стал тихим, но мощным откровением: возможно, семья — это не только долг и контроль. Возможно, это ещё и вот это — общая кухня, общий смех, общая глупость в бассейне. И пусть завтра всё вернётся на круги своя, но сегодня у них было это. И этого было достаточно, чтобы дышать.  Бассейн в особняке Коу был огромным, с искусственным течением и стеклянной стеной, открывающей вид на сад. Обычно здесь царила мёртвая, церемониальная тишина, нарушаемая лишь размеренными гребками кого-нибудь из обитателей, поддерживающего форму. Но не сегодня. Водная гладь превратилась в поле эпической битвы, а источником всего хаоса был пятилетний комок энергии по имени Тайо. — В атаку! — завопил он, сидя верхом на надувном драконе ярко-оранжевого цвета (откуда он взялся — загадка) и отчаянно гребя руками. Его целью был Ятен, который с видом непотопляемого пирата отплывал на надувном матрасе, лениво попивая что-то из кокосовой скорлупы (явно не кокосовый сок). — Малыш, ты же знаешь, я — босс, — лениво парировал Ятен, но глаза его блестели. — На боссов не нападают. — Неправда! На боссов нападают больше всех! — не сдавался Тайо и, подплыв ближе, обрушил на Ятена целую лавину брызг, заработав ладошками как маленьким моторчиком. — Ах так?! — Ятен сбросил с себя матрас и с грохотом нырнул под воду, чтобы всплыть прямо под драконом и перевернуть его. Тайо с визгом полетел в воду, но тут же вынырнул, смеясь и отплёвываясь. — Подкрепление! Сейя, помоги! Сейя, наблюдавший за этим с бортика, ухмыльнулся. Он уже был в воде, чувствуя странную лёгкость. Он нырнул и проплыл под водой, чтобы схватить Ятена за ноги и потащить на дно. Началась подводная возня двух взрослых мужчин, больше похожая на возню подростков, с глухими всплесками и пузырями. И тут на сцене появился Тайки. Он вышел к бассейну не в плавках, а в... идеально сидящих тёмных шортах и... лабораторных защитных очках. Да, в тех самых, что он носил в своей лаборатории. — Для предотвращения раздражения слизистой оболочки глаз хлорированной водой, — сухо объяснил он, увидев их взгляды. Но это было только начало. Тайо, заметив нового «противника», сразу же переключился — Дядя Тайки! Ты на чьей стороне? — Я на стороне логики и физики, — ответил Тайки, аккуратно заходя в воду по лестнице и ни на миллиметр не нарушая осанки. — Исходя из принципа Архимеда и коэффициента обтекаемости, твой дракон имеет крайне низкую маневренность. — А давай проверим! — не поняв ни слова, но обрадовавшись участию, Тайо направил своего дракона прямо на Тайки. И произошло невероятное. Тайки, вместо того чтобы уклониться, приподнял очки на лоб (строго для оценки ситуации) и... принял боевую стойку. Когда дракон приблизился, он сделал точное, выверенное движение рукой, создав контрволну, которая мягко, но неумолимо развернула надувного зверя на 90 градусов, отправив Тайо кружиться на месте. — Вращение! — закричал мальчик, не понимая, что его просто переиграли. — А теперь... водяная бомба! Он с силой шлёпнул ладонью по воде, послав брызги в сторону Тайки. Учёный, сохраняя полную серьёзность, поднял руку, как будто изучая траекторию капель, а затем сделал ответный ход — не хаотичный, а рассчитанный. Он опустил ладонь параллельно воде и резко провёл, создав не просто брызги, а идеально ровную, низкую волну, которая накрыла Тайо с головой, но так аккуратно, что тот даже не захлебнулся, а только фыркнул от неожиданности. — Вау! Как ты это сделал? Научи! — Это элементарная гидродинамика, — невозмутимо начал объяснять Тайки, показывая угол атаки ладони. — Скорость и угол вхождения в водную поверхность создают... Но его лекцию прервал Ятен, вынырнувший сзади и обрушивший на его голову полное ведро. — Теория — это хорошо, брат, но на практике иногда нужно просто облить кого-то с ног до головы, — заявил Ятен, сияя сатанинской улыбкой. Тайки на секунду замер. Вода стекала с его идеально уложенных волос и защитных очков. Затем он медленно повернулся к Ятену. На его лице не было ни тени раздражения. Было... научное любопытство. — Интересный эмпирический метод, — произнёс он. — Давай соберём данные для сравнения. И, к изумлению всех, Тайки с той же методичной точностью зачерпнул воды двумя руками и обрушил её на Ятена. Началась самая нелепая и эпическая водная дуэль: Ятен — хаотичный, стремительный, с дикими брызгами и криками; Тайки — точный, расчётливый. Каждый его всплеск был словно удар рапиры. Сейя и Тайо, забыв про свою войну, просто наблюдали, давясь от смеха. На бортике, на шезлонге под огромным зонтом, сидела Ами. На ней был строгий чёрно-белый купальник, а рядом на столике лежал всё тот же планшет. В её руках была книга, которую она не читала. Она смотрела на бассейн. И улыбалась. По-настоящему. Тёплой, светлой улыбкой, которая делала её лицо молодым и невероятно красивым. Она наблюдала, как её всегда невозмутимый и погружённый в цифры Тайки методично заливает Ятена. Как Сейя спасовал и теперь просто катает Тайо на спине, изображая морского конька. Как Ятен с драконьим рёвом нападает на обоих. Это был хаос. Беспорядочный, шумный, абсолютно неэффективный с точки зрения управления временем. И это было прекрасно. На её губах играла улыбка, а в глазах светилось что-то очень мягкое и тёплое — возможно, надежда, что в этих стенах, пропитанных холодным расчётом, всё же может иногда рождаться что-то вроде простого семейного счастья. Пусть даже украденного на пару часов. — Тетя Ами! — донёсся до неё голос Тайо. — Иди к нам! Ты тоже должна быть пиратом! Ами покачала головой, но её улыбка стала ещё шире. — Моя функция на сегодня — наблюдатель и хронометрист. У вас осталось... — она сделала вид, что смотрит на несуществующие часы, — ровно сорок семь минут беспредела. Используйте их с максимальной эффективностью. И, откинувшись на спинку шезлонга, она снова погрузилась в наблюдение за самым необычным и самым человечным «совещанием», которое когда-либо проходило на территории «Коу Групп».  День, начавшийся как мучительное продолжение кошмара, превратился в самую нелепую и восхитительную передышку в истории особняка Коу. После водной баталии настало время стратегического отдыха и пополнения запасов. Тайо, сияющий и сморщенный как изюм, объявил, что «пираты голодают» и требуется «пир». — Мороженое! — провозгласил он с такой уверенностью, будто объявлял государственный указ. — Много мороженого! Со всем! С шоколадом, и с клубникой, и со скитлс! Ятен, всё ещё вытирая воду с лица, хмыкнул: — Скитлс? Серьёзно? Ты хочешь превратить наш пищеварительный тракт в конфетти? — Да! — был несгибаемый ответ. За дело взялась, конечно, Ами. Она не просто заказала мороженое. Она организовала операцию «Мороженая атака». Через двадцать минут на террасе у бассейна вырос целый стол с вазочками: там были не просто шарики, а мини-горы сливочного, шоколадного, клубничного, фисташкового и мятного мороженого. Рядом — армия добавок: дроблёные орехи, разноцветная посыпка, тёртый шоколад, свежие ягоды, взбитые сливки, вишнёвый и карамельный сиропы. Тайки, к всеобщему восторгу, подошёл к делу с научной скрупулёзностью. — Для оптимального баланса вкусовых рецепторов и предотвращения гипергликемического шока необходимо соблюдать пропорции, — заявил он, вооружившись ложкой. — Берём основу ванильного пломбира как нейтральный фон, добавляем 17% шоколадной крошки для насыщенности, 9% клубничного сиропа для кислотности, 5% фисташек для текстуры... Он создавал не мороженое, а архитектурный проект. Тайо с благоговением наблюдал, как его дядя строит в его вазочке идеально ровные, цветные слои, а потом с восторгом принялся разрушать это произведение искусства, запихивая в рот огромные ложки. Сейя же устроил состязание по созданию самого абсурдного мороженого. Он навалил в свою тарелку всего подряд, создав монстра из зелёного фисташкового, розового клубничного и коричневого шоколадного мороженого. Затем он увенчал это всё облаком взбитых сливок, посыпал посыпкой и воткнул сверху три вафельных трубочки, как антенны инопланетного корабля. — Это «Космический разрушитель вкуса», — с гордостью представил он своё творение. — Выглядит отвратительно, — констатировал Ятен, но сам в это время создавал нечто похожее, только в чёрно-красных тонах, назвав это «Горящей сальсой для слабаков». Ятен, к удивлению всех, оказался мастером по созданию микро-мороженых. Он брал крошечные вафельные рожки и с ювелирной точностью наполнял их миниатюрными порциями, создавая целый набор: «Горький цинник» (тёмный шоколад и молотый кофе), «Ядовитый комплимент» (фисташка с каплей мятного сиропа) и «Неожиданная нежность» (ваниль с карамелью и одним единственным лепестком розы — откуда он взял лепесток?!). Естественно, всё это быстро превратилось в новую битву — на этот раз мороженную. Тайо, обнаружив, что ложкой можно запускать капли сиропа, начал «обстрел». Ятен парировал, швыряя в него вишнёвой косточкой с пугающей точностью (попало в лоб). Сейя попытался ответить шариком взбитых сливок, но промахнулся и угодил прямо в защитные очки Тайки, который как раз изучал молекулярную структуру карамели. Учёный медленно снял очки, с которых стекала белая пена, посмотрел на Сейю и, не говоря ни слова, запустил в него идеально сформированный шарик фисташкового мороженого, который прилип к его щеке. Даже Ами не устояла. Когда Тайо с воплем «За маму!» попытался атаковать её микро-залпом из клубничного сиропа, она с лёгкостью парировала движение салфеткой. Азатем, с едва заметной улыбкой, положила на край его тарелки идеально очищенную и разрезанную на дольки клубнику. — Это не капитуляция, — пояснила она. — Это тактическая перегруппировка сил с предоставлением гуманитарной помощи противнику. К концу «пира» все, включая Тайки, были измазаны сиропом, сливками и хорошим настроением. Тайо, объевшийся до состояния «маленького довольного удава», растянулся на шезлонге, положив голову Сейе на колени. — Знаешь, — сонно пробормотал он, глядя на закатное небо, — я хочу тут жить. С тобой. Мне так хорошо, когда ты рядом. Слова повисли в воздухе. Веселье на мгновение утихло. Сейя почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло — сладко и больно одновременно. Ятен, полулёжа на соседнем шезлонге, фыркнул: — Только если ты готов к ежедневным водным баталиям и научным лекциям за завтраком. — И к строгому контролю за потреблением сахара, — добавил Тайки, вытирая очки уже в сотый раз. — Сегодняшняя доза превышает годовую норму. — Но зато это было весело. Папа никогда со мною так не веселился. — выдохнул Тайо и тут же заснул, посасывая палец. Наступила тихая, умиротворённая пауза. Закат окрашивал террасу в золотые и розовые тона. Было странно видеть их всех здесь вместе: перепачканных, но таких счастливых. Сейю больно ударило ножом по сердце слово «папа» в обращении к другому человеку. Ведь это его он должен так называть. И что теперь делать? Как быть? Как объяснить этому ребенку, что тот мир, в котором он до этого жил – вымышленный. И что именно его, Сейю, он должен так называть… Ами тихо собрала пустые вазочки. — Полагаю, на сегодня «совещание» окончено, — сказала она, но в её голосе не было привычной строгости. — Завтра график возобновляется. В 7:00 — пробежка для Сейи. В 8:00 — аналитика рынка для Ятена. В 9:00 — отчёт по клиническим испытаниям для Тайки. Она посмотрела на спящего Тайо. — А для нашего маленького гостя... в 10:00 — развивающие игры и уроки каллиграфии. Если, конечно, он не передумает насчёт места жительства после первого урока. Она удалилась, оставив трёх братьев под наступающими сумерками. — Каллиграфия, — тихо усмехнулся Ятен. — Она всё-таки решила его цивилизировать. — Это полезно для мелкой моторики и концентрации, — автоматически ответил Тайки, но затем добавил, глядя на спящего племянника: — Хотя, возможно, сегодняшние методы развития... тоже имели свою эффективность. Сейя ничего не сказал. Он просто сидел, гладя спящего сына по волосам, и смотрел, как первые звёзды зажигаются над садом Коу. День, начавшийся с готовности опуститься на самое дно, подарил ему нечто бесценное — не решение проблем, а напоминание о том, ради чего стоит бороться. Ради этого смеха, ради этой липкой от мороженого щеки, прижатой к его колену, ради этого хрупкого, невероятного ощущения — быть отцом.  Он знал, что завтра всё вернётся. Будут трудные разговоры с Усаги и Мамору, давление отца, последствия вчерашнего скандала с Рей. Но сейчас, в этот тихий вечер, он позволил себе просто быть. И этого было достаточно. Пока что достаточно.  Тихие шаги по мрамору террасы заставили Сейюподнять голову. Коу Сейджи стоял в проёме стеклянных дверей. Его фигура была строгой и недвижимой на фоне уходящего дня. Сейя инстинктивно напрягся, ожидая привычного ледяного тона, напоминания о долге или выговора за сегодняшний беспорядок. Но отец лишь поднял палец к губам в беззвучном жесте «тише» и так же бесшумно подошёл ближе. Его взгляд упал на Тайо, спящего на коленях у Сейи, с щекой, вымазанной засохшим шоколадом и рукой, сжимающей край отцовской футболки. — Не буди его, — тихо произнёс Коу Сейджи и в его голосе не было приказа. Было... нечто непривычное. — Пусть спит. У него сегодня был насыщенный день. Он стоял, глядя на мальчика, и его обычно каменное лицо смягчилось на долю секунды. В углах глаз обозначились морщинки — не от гнева, а от какого-то другого, давно забытого чувства. — Этот ребёнок... — начал Коу-старший, словно подбирая слова, — принёс в этот дом за один день больше жизни и шума, чем мы видели в вами за все последние годы. И больше... радости. Слово «радость», произнесённое его низким, властным голосом, прозвучало странно, почти нелепо. Но оно висело в воздухе, как признание. Он протянул руку, будто желая коснуться спящей головы, но остановился в сантиметре от чёрных, растрёпанных волос Тайо. Его пальцы слегка дрогнули. — Он очень на тебя похож, — продолжил Коу Сейджи, и теперь он смотрел не на внука, а на сына. — Когда ты был в его возрасте... ты тоже спал, захватив всю кровать, как будто боялся, что место у тебя отнимут. И так же хмурился во сне, если что-то было не по твоему. Сейя слушал, не веря своим ушам. Отец никогда не говорил о его детстве. Никогда. Пауза стала тяжёлой. Веселье дня отступило, уступая место вечерней тишине и невысказанным вопросам. — Как... Рей? — наконец спросил Сейя, почти шёпотом. Чувство вины, приглушённое сегодняшним счастьем, снова поднялось комом в горле. Коу Сейджи кивнул, возвращаясь к своей привычной, деловой манере. — Каждый час мне присылают отчёты. Угроза жизни окончательно миновала. Врачи говорят, что она скоро придёт в сознание. Я навещу её завтра утром. Ты тоже должен будешь приехать. Это необходимо. Сейя сглотнул и опустил глаза. Не из страха перед отцом, а от стыда и горечи. — Почему? — вырвалось у него тихо. — Почему они... обе... так поступили? Одна пять лет прятала от меня моего же сына. Другая... врала мне в лицо, придумывала ребёнка, которого не было. Что я такого им сделал, отец? Что со мной не так, что они обе считают возможным... ломать меня такими способами? Я ни разу не обманул и не предал. Всегда был честен с каждой из них. В его голосе слышалось не только разочарование в них, но и глубокая неуверенность в себе. Вопрос, который мучил его всегда: достаточно ли он хорош сам по себе, без титула, без денег, без этой фамилии? Коу Сейджи смотрел на него долгим, проницательным взглядом. Он не стал отвечать сразу. Казалось, он взвешивал что-то. — Женщины, сын, — наконец произнёс он, и в его тоне не было снисходительности, а лишь констатация сложного, не поддающегося его контролю факта, — странные существа. Их логика часто не следует правилам рынка или стратегии. Иногда они руководствуются страхом. Иногда — расчётом, который кажется со стороны безумием. Иногда... просто чувствами, которые сами не могут объяснить. Понять их до конца — задача почти невозможная. Даже для меня. Он говорил это как констацию поражения собственной, всеобъемлющей логики перед иррациональностью человеческого женского сердца. Для человека, построившего империю на расчёте, это было, пожалуй, самое честное признание. Он вновь перевёл взгляд на спящего Тайо и его лицо снова смягчилось. — Но иногда они привносят в нашу жизнь и небывалое счастье. Самый ценный, самый непредсказуемый подарок. Который не купишь ни за какие деньги. Наступила тишина, наполненная стрекотанием вечерних цикад в саду. Затем Сейя, всё ещё глядя на сына, спросил то, что болело больше всего: — А что... что мне делать с Рей? После того, как она поправится. Коу Сейджи нахмурился. Вопрос явно задел какую-то сложную тему. — Её будущее будет определено, исходя из её действий и лояльности семье после выздоровления, — ответил он уклончиво, но твёрдо. — Сначала нужно, чтобы она пришла в себя. Но её поступок... ложь о наследнике... это серьёзное нарушение. Мы вместе с тобой подумаем, как решить эту проблему. Он посмотрел на Сейю. — Ты её муж. И в любом случае последнее слово за тобою. Но я поддержу тебя в любом решении. Сейя долго молчал. Он смотрел на мирно спящее лицо Тайо, на следы сегодняшнего смеха и мороженого, и чувствовал, как внутри него борются гнев на Рей, жалость к ней, ответственность за свой поступок и... новое, хрупкое чувство — потребность защитить эту новую, только что возникшую хрупкую реальность, в центре которой был этот ребёнок. — Пока не знаю, — честно ответил он. — Я ещё даже не видел её после... после того, как всё случилось. Не знаю, что смогу сказать. И хочу ли я что-то говорить. Отец кивнул, как будто такой ответ его не удивил и даже в чём-то удовлетворил. Он не стал давить. — У тебя есть время подумать. Но не слишком много. — Он сделал шаг назад, готовясь уйти. — Отнеси мальчика в его комнату. Здесь становится сыро. А потом иди отдыхать. Завтра будет трудный день. И с этими словами он развернулся и ушёл в темнеющий дом, оставив Сейю наедине с его спящим сыном и с грузом вопросов, на которые не было лёгких ответов. Но сегодня, в отличие от вчера, этот груз казался не таким невыносимым. Потому что на его коленях лежало живое, тёплое доказательство того, что в его жизни, помимо лжи и предательства, есть ещё кое-что. Нечто очень простое, очень шумное и бесконечно важное.  Сейя осторожно поднял Тайо, прижимая его тельце к груди. Мальчик что-то пробормотал сквозь сон, обвил его шею ручкой и уткнулся носом в его плечо. Этот простой, доверчивый жест растрогал его до глубины души. Он отнёс сына не в его комнату, а в свою собственную спальню — огромную, холодную комнату, которая теперь казалась чуть менее пустой. Он бережно уложил Тайо на широкую кровать, снял с него мокрые от мороженого шорты (оставив только пижамную футболку), и накрыл мягким одеялом. Потом переоделся сам и лёг рядом, притянув ребёнка к себе, чтобы тот чувствовал его тепло и защиту. Тайо сразу же пристроился, вложив свою маленькую ладонь в его большую руку. Его дыхание было ровным и безмятежным. И в этой тишине, под мерный звук этого дыхания, Сейю накрыло осознание. Такое простое и ясное, что у него перехватило дыхание. Вот оно. Настоящее счастье. Не лихорадочный восторг от сцены, не опьяняющая страсть, не иллюзия свободы. А вот это. Тишина. Тепло маленького тела, доверчиво прижавшегося к нему. Ответственность, которая не давит, а согревает изнутри. Это было так... просто. И так недостижимо все эти годы. И в этот момент в его сознание вернулась она. Усаги. Не как враг или предательница, а просто как она. Её глаза, полные слёз и ужаса в больничном коридоре. Её бледное лицо, когда он сказал те чудовищные слова: «Ты мне противна. Для меня ты умерла». Гнев, который пылал в нём тогда, сейчас потух. Осталась только тяжёлая, ноющая пустота и... понимание. Он думал, что ненавидит её. Что его любовь умерла, растоптаная её ложью. Но сейчас, в тишине рядом с сыном, он понял: любовь никуда не ушла. Она была здесь, в самой сердцевине той боли. Ненавидеть её по-настоящему он не мог, потому что в самой основе любого чувства к ней по-прежнему лежала та самая, первая и единственная любовь. Она была матерью его ребёнка. Частью его самого, вырванной с корнем и кровоточащей. Но понять — не значит простить. Мысль о том, чтобы снова открыться ей, довериться, вызвала в нём почти физическую боль. Рана была слишком глубока, слишком свежа. Она предала его самым фундаментальным образом — отняла сына. Она заставила его прожить пять лет в убеждении, что он недостоин быть отцом, что его кровь — проклятие. Сейя лежал, глядя в темноту потолка, и чувствовал, как в его душе идёт тихая гражданская война. Любовь боролась с болью, потребность в сыне — с недоверием к его матери, желание вернуть прошлое — с ужасом перед новой ложью. Тайо перевернулся во сне и прижался к нему ещё сильнее. Это маленькое движение стало последней каплей.Он не мог простить Усаги. Возможно, никогда и не сможет полностью. Но он мог... дать знак. Не для неё. Для сына. Для этой новой, хрупкой реальности, где они оба существовали. Медленно, почти нехотя, он потянулся к телефону на тумбочке. Экран осветил его лицо в темноте. Он открыл чат с Усаги. Последнее сообщение от неё — «Береги себя». Отправлено несколько дней назад. Его пальцы замерли над клавиатурой. Что можно написать после всего случившегося? «Прости»? Ему не за что было просить прощение. «Я понимаю»? Это было бы ложью. «Я всё ещё люблю тебя»? Это было бы предательством самого себя. Сейя сделал глубокий вдох и набрал коротко, просто, и без эмоций: «С сыном всё хорошо. Не переживай.» Он послал сообщение, не ожидая и не желая ответа. Это был не оливковая ветвь. Это было просто... констатация факта. Ради нее. Ради того, чтобы она хоть немного отдохнула от терзающего её чувства вины, зная, что их общий ребёнок в безопасности и, судя по всему, счастлив. Он отложил телефон, снова повернулся к Тайо и обнял его, прижавшись щекой к его мягким волосам. Телефонный экран погас, погрузив комнату в темноту. Но внутри него теперь горел маленький, неяркий, но твёрдый огонёк — не прощения, а принятия. Принятия того, что жизнь теперь будет сложной, запутанной, полной боли и нерешённых вопросов. Но в центре этой жизни будет этот мальчик. И ради него можно было попытаться. Хотя бы попытаться. Не рубить все мосты.  С этим тихим, горько-сладким решением на душе, с теплом сына в объятиях, Сейя закрыл глаза. На этот раз сон настиг его быстро и без кошмаров — глубокий, исцеляющий сон человека, который, наконец, нашёл свою точку опоры в этом шатком мире. Пусть она была маленькой и хрупкой, как спящий ребёнок в его руках, но она была его. И этого пока что хватало.  

***

Тишина в гостиной квартиры Джиба была густой и звонкой, нарушаемой лишь тиканьем дизайнерских часов на стене. Усаги сидела, скорчившись в углу огромного дивана, обхватив колени руками. Весь день её разум, как заезженная пластинка, проигрывал один и тот же ужасный фильм: бледное лицо Сейи в больничном коридоре, его глаза, полные ледяного презрения, слова «противна» и «умерла». Она сжимала виски, пытаясь выгнать эти образы, но они впивались всё глубже, отравляя каждую секунду. Она представляла, что сейчас происходит в особняке Коу. Коу Сейджи наверняка уже начал юридические процедуры. А Сейя... Сейя, наверное, ненавидит её так сильно, что готов поддержать отца в любом решении, лишь бы забрать Тайо и стереть её из своей жизни навсегда. Эта мысль вызывала физическую тошноту. Вдруг телефон на стеклянном столике тихо завибрировал, осветив поверхность холодным синим светом. Усаги вздрогнула, как от удара током. Она медленно, будто боясь, что это мираж, потянулась к устройству. На экране горело имя, от которого сжалось сердце: Сейя. Палец дрожал, когда она разблокировала телефон. Сообщение было коротким, сухим, без знаков препинания, будто вырванным силой: «С сыном всё хорошо. Не переживай» Она прочитала его раз, потом второй, затем третий. Слёзы, которые не могли прорваться сквозь окаменевший ужас весь день, внезапно хлынули потоком. Это были слёзы не радости, а невыразимого, щемящего облегчения. Он написал. Он не отрезал её полностью. Он дал знак. Он подумал о её страхе, о её материнской муке. И он сказал, что с Тайо всё хорошо. Это была тонкая, хрупкая ниточка, брошенная через пропасть, но для неё она была прочнее стального каната. Она прижала телефон к груди, закрыла глаза и выдохнула долгий, сдавленный, дрожащий выдох. Напряжение, сковывавшее её всё это время, немного ослабло. Её плечи опустились. Лицо, искажённое гримасой страха, наконец расслабилось. Она позволила себе эту крошечную передышку в своём личном аду. Её взгляд вновь упал на телефон, всё ещё зажатый в потной ладони. На экране горело короткое сообщение: «С сыном всё хорошо Не переживай». Сейя. Грубый, взрывной, эмоциональный Сейя, который кричал о своей боли, который мог разбить кулаки о стену, но который нашёл её сына в тёмном парке и принёс его на руках. Который, сквозь всю свою ярость и боль, нашёл в себе силы послать ей эти слова — не для себя, а чтобы ей стало легче. Тайо. Её мальчик. Её звёздочка. Сейчас он там, в мраморном особняке Коу, но он с отцом. С человеком, который, даже ненавидя её, всегда сможет защитить своего ребенка. Который, судя по сообщению, позволил ему быть счастливым. Именно в этот момент поняла одну простую истину: теперь она должна быть сильной. Должна бороться. Хватит этих страхов. Хватит этого идеального мира. Она должна вернуть сейю любой ценой. Она должна доказать ему, что любит его и что он необходим ей, словно воздух. Она больше не хочет жить так, как жила эти последние пять лет. Она хочет быть счастливой. Именно в этот момент с порога гостиной раздался мягкий и ровный голос : — Успокоилась, наконец? Усаги резко открыла глаза. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоял Мамору. Он сегодня весь день был дома. Всю работу он перенес сегодня в свой кабинет. Но теперь он стоял здесь и наблюдал за ней. Его взгляд был пристальным, как у врача, рассматривающего неожиданный симптом. Он видел её слёзы, её расслабленную позу, телефон в её руках. Он медленно вошёл в комнату. — Интересно, — продолжил он тем же ровным, но до дрожи холодным тоном, — что может так мгновенно изменить состояние человека с панической тревоги на... это? — Он жестом обозначил её фигуру. — Получившееся успокоение. Поток дофамина, вызванный положительным стимулом. Каким, Усако? Он остановился прямо перед ней, блокируя свет от торшера. Его тень накрыла её. — Сообщение, — сказала она тихо, почти шёпотом, ещё не понимая всей опасности ситуации. Её разум был затуманен облегчением. — От Сейи. Тайо в порядке. — А, — произнёс Мамору и в этом коротком звуке была целая вселенная понимания. — Наследник Коупроявляет... заботу. О твоём психоэмоциональном состоянии. Трогательно. Его голос был гладким, как полированный лёд, но под этой гладкостью чувствовалась бездна чего-то тёмного и опасного. — Мамору, он просто... — начала она, пытаясь оправдать этот жест, снизить его значимость. — Он просто напоминает тебе, что между вами существует связь, — перебил он её. Он наклонился, поставив ладони на подлокотники дивана по обе стороны от неё, запирая тем самым её в ловушке между своим телом и мягкой спинкой. Его лицо было теперь так близко, что она видела мельчайшие детали — холодную ясность его глаз, напряжённую линию скул. — Связь через ребёнка. Связь, которую ты сама создала, солгав мне. И которую он, судя по всему, не намерен разрывать. Напротив. Он использует её, чтобы вернуть тебя. — Нет, это не так... — попыталась возразить Усаги, но голос её предательски дрогнулСтрах, только что отступивший, вернулся с новой, удесятерённой силой, но теперь это был другой страх — не за сына, а за себя. — Очень даже так, — парировал Мамору. Его дыхание было ровным и холодным. — Ты — моя жена, Усако. Моё приобретение. Мой самый ценный, самый сложный и, как теперь выясняется, самый проблемный актив. Я вложил в тебя годы. Я дал тебе своё имя, статус, стабильность. Я воспитал твоего сына как своего. Я построил для нас эту жизнь. И я никогда не отдам тебя никому. Тем более этому избалованному мальчишке. Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться.Проникнуть в самую суть её существа. — Никогда, — повторил он. Теперь в его голосе впервые зазвучала не просто холодная логика, а нечто первобытное и пугающее — абсолютная, бескомпромиссная собственность. —Никому. Ты принадлежишь мне. По закону. По факту. По праву того, кто тебя создал заново из той испуганной, сломленной девочки, которую я нашёл. И если кто-то попытается тебя отнять... Он выпрямился, смотря на неё сверху вниз. В его глазах не было ни любви, ни ревности в обычном понимании. Был холодный, безжалостный расчёт хищника, защищающего свою территорию. — ...я скорее уничтожу тебя, чем позволю тебе уйти. Понятно? Слово «уничтожу» повисло в воздухе тяжёлым, металлическим эхом. Это не была метафора. Он говорил на своём языке — языке систем, рисков и контроля. И для него она была системой, вышедшей из-под контроля. А вышедшую из-под контроля систему либо возвращают в рабочее состояние, либо... ликвидируют. Усаги застыла, не в силах пошевелиться. Ледяной ужас сковал её с головы до ног. Она смотрела в знакомые глаза своего мужа и видела в них незнакомца — холодного, рационального и смертельно опасного. Её облегчение от сообщения Сейи превратилось в пепел. Хрупкая ниточка надежды только что стала петлёй на её шее, которую затянул Мамору. Он не собирался воевать за неё с Сейей на равных. Он просто... не отдаст. Никогда. И в тишине роскошной гостиной, под пристальным взглядом своего мужа, Усаги впервые осознала всю глубину ловушки, в которую загнала себя сама. Раньше её тюрьмой был страх перед Коу Сейджи. Теперь её тюремщиком с холодными глазами и безупречной логикой стал человек, которого она называла мужем. И выхода из этой клетки, похоже, не было.  Тишина после его слов была гулкой, как в склепе. Усагисидела, парализованная ледяным ужасом, пронизывающим её до самых костей. Голос разума пытался бунтовать: Это же Мамору. Мой муж. Рациональный, спокойный, всегда контролирующий себя учёный. Он никогда не поднимал на меня руку. Он помогал, он поддерживал. Это просто слова, реакция на стресс, на угрозу его статусу. Но затем, сквозь туман паники, в её сознании стали всплывать обрывки памяти, которые раньше она отгоняла как незначительные, странные, не вязавшиеся с образом безупречного супруга и гениального учёного. Она вспомнила его кабинет, заполненный сложными чертежами и нейрографиками проекта «Палингенез». Она вспомнила его голос — ровный, бесстрастный, — с которым он однажды за ужином, в ответ на её робкий вопрос об этике, рассказывал о «неизбежных статистических погрешностях» на ранних стадиях испытаний. О «трёх субъектах» (не «людях», а «субъектах»), у которых проявились «непредусмотренные побочные эффекты»: полная апатия, утрата волевых функций, вегетативное состояние. Он говорил об этом так, будто обсуждал поломку оборудования. «Цена прогресса, Усако. Необходимое зло для величайшего блага — управления хаосом человеческой психики». Она вспомнила холодный блеск в его глазах, когда он описывал конечную цель: не просто лекарство, а инструмент. «Представь мир, лишённый иррациональной агрессии, депрессий, неповиновения. Мир спокойных, продуктивных, послушных индивидов. Мы не лечим болезнь, мы проектируем новую версию разума». Он возомнил себя не врачом, а Богом. Творцом, который в праве переписывать саму природу человека. И охрана. Она всегда думала, что это необходимость для человека его статуса и важности проектов. Но сейчас это предстало в новом свете. Это были не просто телохранители. Это была частная армия, абсолютно преданная лично ему, слепо выполняющая любой приказ. Людей, которые молча исчезали, если допускали ошибку. Система тотального контроля, в центре которой он находился. И она жила в самом сердце этой системы, думая, что это её дом. «О, Боже,- пронеслось у неё в голове. - Я ничего о нём не знала. Все эти годы я видела только удобную для себя маску — благородного спасителя, мудрого наставника. А под ней...» И в этот момент она вновь начала осознавать всю абсурдность ее поступков. Ей казалось что она строит свой идеальный мир. Она учила других людей выходить из той жизни, в которой им было плохо. А по факту помощь нужна была ей самой. Она сама, своими же руками, создала этого монстра. Своими же руками переписала собственную судьбу. И сейчас ей приходилось пожинать плоды своих страхов и неуверенности. И больше всего она сейчас боялась не за себя, а за своего сына и за его отца. Чтоналомав столько дров, она теперь может втянуть их во что-то более страшное. И эта мысль заставляла холодеть ее пальцы. Она не могла этого допустить. Она обязательно должна придумать, как защитить их.