Паутина лжи

Ночь раскололась воем сирены. Сад особняка Коу, обычно погружённый в благородную тишину, был залит мигающими красными огнями «скорой». Картина была сюрреалистичной: слуги в ночных халатах столпились у террасы, Ятен отрывисто объяснял что-то бригаде медиков, которые уже укладывали неподвижное тело Рей на носилки. Свет фонаря выхватывал её бледное, безжизненное лицо и страшное пятно на камне. Коу Сейджи появился на пороге в халате, но его лицо не выражало ни паники, ни страха. Оно было маской холодной, яростной концентрации. Он одним взглядом оценил ситуацию: сына с окровавленными руками и пустым взглядом, второпях вызванную «скорую», и лежащую без сознания невестку. Он ничего не спросил. Просто кивнул врачу и отдал приказ личному водителю: «Следуйте за ними. Я еду с вами». Его авторитет моментально навёл порядок в хаосе. Сейя стоял в стороне не в силах сдвинуться с места. Врачи скорой помощи мельком взглянули на его разбитые руки. Взгляд парня был прикован к носилкам, которые погружали тело его жены в машину. Внутри него всё кричало. Это он. Это он сделал. Он её убил.  Мысль была настолько чудовищной, что он едва не рухнул на колени. Даже горе от предательства Усаги, даже шок от правды о Тайо — всё это на миг померкло перед этим новым, ужасающим фактом. — Сейя. — Тайки подошёл к нему, положив руку на плечо. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. — Нужно ехать в больницу. И тебе нужно обработать руки — Я… я не хотел… — выдохнул Сейя. Его голос был чужим и сдавленным. — Я знаю, — коротко сказал Тайки. В его голосе не было осуждения, только та же ледяная собранность, что и у отца, но с оттенком чего-то почти человеческого. — Но сейчас нужно действовать. Если будешь сидеть здесь и грызть себя, никому не станет лучше. Особенно ей. Он говорил рационально, пытаясь достучаться до того уголка разума брата, что ещё не был захвачен паникой. «Действовать». Это было единственное, что могло удержать Сейю от полного погружения в пучину самобичевания. Ятен уже усаживался в свой автомобиль вслед за отцом и «скорой». Он бросил на братьев резкий взгляд.  — Тайки, пусть Сейя едет с тобою. И пусть кто-нибудь обработает ему уже руки. Он не в состоянии пока соображать. Дорога в частную клинику «Коу Медикал» прошла в гробовой тишине. Сейя сидел на заднем сиденье машины Тайки, сжимая окровавленные кулаки. Он смотрел в темное окно, но не видел ничего, кроме её головы, отскакивающей от камня. Внутри него горел ад. Вина за то, что толкнул её, смешивалась с гневом на весь мир. В больнице их уже ждали. Коу Сейджи распорядился на месте. Рей моментально увезли на обследование. Их проводили в отдельный, приватный бокс для ожидания, но Сейя не мог сидеть. Он метался по коридору, похожий на раненого зверя в клетке. Каждый взгляд на дверь реанимации заставлял его сжиматься внутри. Он не плакал. Он был слишком опустошён для слёз. Тайки стоял рядом, изредка произнося короткие илогичные фразы. Он пытался вернуть брата в реальность: «Её взяли на КТ. Все будет хорошо. Нужно ждать». Но слова не доходили до адресата. Сейя слышал только собственное сердцебиение и внутренний голос, твердивший: ты убийца. В дальнем конце коридора стояли двое других людей, наблюдавших за этой семейной драмой со стороны. Усаги и Мамору. Они не смогли остаться в стороне и приехали вместе со всем семейством Коу. Мамору стоял, скрестив руки. Его лицо было непроницаемым. Всё, что произошло за вечер — раскрытие тайны отцовства, истерика Сейи, травма Рей — он воспринимал как цепь катастрофических сбоев в сложной системе. Его ум уже анализировал риски и последствия. Он не подходил к Сейе. Не выражал ни сочувствия, ни осуждения. Он просто наблюдал за происходящем и пытался заметить хоть что-нибудь, что окажется для него полезным в дальнейшем. Усаги стояла рядом, обхватив себя руками, будто замерзая. Её взгляд был прикован к Сейе. Она видела его агонию, его саморазрушение. Каждое его содрогание отзывалось болью в её собственном сердце. Она винила себя. Если бы не она, если бы не её ложь… ничего бы этого не случилось. Ей хотелось подойти, обнять его, взять на себя часть этой чудовищной ноши. Но она не смела. Не под ледяным взглядом Мамору. Не в этой ситуации. Не когда она была причиной всего произошедшего. Она могла только стоять и смотреть, как человек, которого она любила, разрывается на части из-за череды катастроф, главной причиной которых была она сама. А в это время где-то в особняке Коу, под присмотром перепуганной няни, спал Тайо. Мальчик, чья судьба только что стала предметом битвы сильных мира сего. Мальчик, чей смех и невинность стали разменной монетой в игре, которая уже привела к первой, возможно, непоправимой жертве. И пока он спал, два мира — Коу и Джиба — трещали по швам в тишине больничного коридора, где каждый ждал вердикта врачей и готовился к новой, ещё более страшной фазе войны. Секунды продолжали тикать, сливаясь в тягучее, мучительное ожидание. Сейя, с перебинтованными руками, всё так же не находил себе места. Его пустой взгляд впивался в дверь палаты интенсивной терапии. Тайки стоял рядом, словно часовой. Мамору, безупречный даже в этой ночной сумятице, медленно повернулся к жене. Его лицо в холодном свете ламп было бледным и жёстким, но в глазах, помимо привычного анализа, читалось нечто новое — глубокая, леденящая горечь человека, чьё расчётливое мироустройство рухнуло из-за чужой ошибки. — Я одного никак не могу понять, — начал он. Его голос был ровным, но каждая фраза резала, словно скальпель. — Мы поженились, когда ты была беременна.Меня совершенно ничего не смущало. Мне было это неважно. Я полюбил тебя еще когда ты была совсем девочкой, а я только делал первые свои шаги в мире науки. Твой отец заменил мне семью. Вы с ним были для меня ближе всех на свете. Для меня важно было только одно: чтобы ты была рядом, была моей женой. Я дал твоему ребенку своё имя, свой статус, воспитал его как своегособственного.— Он сделал паузу, давая тяжести слов осесть. — Почему ты не сказала, что его отец Сейя Коу? Почему ты скрыла именно это? Я думал мы полностью доверяем друг другу. Усаги сжалась, будто от удара. Вина, которую она носила все эти годы, теперь вышла наружу и смотрела на неё глазами мужа. — Я боялась, — выдохнула она и это была чистая правда, лишённая теперь всяких оправданий. — Боялась что разочарую тебя. Боялась за Тайо. Что Коу Сейджи узнает, что он его внук и заберет его. Я видела, во что он превратил жизнь своего собственного сына. Я видела эту машинутотального контроля. Я думала… я думала, что так будет лучше для всех. Я хотела оградить Тайо и тебя от этого семейства любой ценой. Даже ценой… этой лжи. Она посмотрела на Мамору. Её глаза блестели от непролитых слёз. — Я думала, ты… ты не поймешь, если я тебе расскажу о Сейи. Думала, что ты отвернешься от нас с сыном. Мне было страшно во всем признаться тебе. Мамору не перебивая слушал. Его лицо не дрогнуло. — Страх это иррациональный фактор. Он вносит погрешность в расчёты. Твоя погрешность, Усако, теперь угрожает всей системе. Если бы ты сразу мне обо всем рассказала, я бы мог что-то придумать. Я был бы заранее готов к разных исходам события. А теперь, когда КоуСейджи действует первым, обладая полной информацией, наши позиции крайне уязвимы. Он будет использовать всё: юридические рычаги, финансовое давление. Подготовиться к такому… с нуля – это крайне сложная задача. Каждое его слово било по Усаги с неумолимой логикой. Она не могла спорить. Он был прав. Её трусость поставила под удар всё, что она пыталась защитить. — Я знаю, — прошептала она и голос её наконец сломался. Слёзы потекли по щекам. — Я во всём виновата. Перед тобой, перед Сейей, перед Тайо. Я прошу прощения. Я осознаю, что своими же руками разрушила многие миры: наш с тобой, Сейи, а самое главное Тайо. Я готова на всё, Мамору. На любой твой выбор. Если ты захочешь - я уйду. Просто… — она сделала шаг к нему, умоляя, — пожалуйста, помоги мне сейчас защитить Тайо. Не дай Коу забрать его. Он всего лишь ребёнок. И я этого не переживу Она выглядела совершенно разбитой, предлагая себя в качестве искупительной жертвы, лишь бы спасти сына. Мамору пристально посмотрел на неё.  — О каком разводе может идти речь? Ты слишком ценна для меня, чтобы я решился на это. И я никогда никому тебя не отдам. Ты навсегда остаёшься моей женой. А сейчас мы тем более должны демонстрировать единый, несокрушимый фронт. — Его взгляд стал острым, пронизывающим. — Что касается защиты… сила Коу — в его бескомпромиссности и ресурсах. Но у него есть единственное слабое место. Его сын, — он кивнул в сторону Сейи, — который сейчас находится в нестабильном состоянии. Этим можно манипулировть. Попробуем для начала достучаться до Сейи и убедить в нерациональности их решения. Но с этого момента, Усако — абсолютная прозрачность всех твоих действий. Никаких скрытых встреч, никаких неозвученных мыслей, никаких самостоятельных действий касаемо Сейи или его отца. Ты действуешь только через меня и по моему плану. Понятно? Усаги медленно кивнула, вытирая слёзы. Страх никуда не делся, но его сменила решимость солдата, получившего приказ. Пусть этот приказ и исходил от холодного стратега, но цель для них была едина — защита Тайо. — Понятно, — сказала она твёрже. Их разговор был прерван возвращением Коу Сейджи. Старик подошёл к своим сыновьям. Его лицо было гранитной маской. — Состояние Рей тяжёлое, но стабильное. Следующие сутки решающие. Она без сознания. Затем он повернулся, и его взгляд, тяжёлый и властный, нашёл Мамору и Усаги через весь коридор. — Из-за случившегося мы не успели с вами решить некоторые вопросы относительно моего внука.  Настаиваю на том, чтобы он временно переехал в особняк Коу. Под мою личную опеку и защиту. Для его же безопасности и спокойствия. Ему будет полезно побыть с семьей, которую он не знал столько лет. Это был не предложение. Это был ультиматум, облечённый в заботу. Первый официальный выстрел в войне, где ребёнок стал главным трофеем.  Слова Коу Сейджи о временной опеке повисли в воздухе ледяной угрозой. Усаги, до этого момента сжимавшаяся от страха, вдруг выпрямилась. Материнский инстинкт оказался сильнее любого ужаса. — Нет, — сказала она и её голос, хоть и тихий, прозвучал чётко в гробовой тишине коридора. Все взгляды устремились на неё. — Я не отдам вам своего сына. Он мой ребёнок. Коу Сейджи медленно повернул к ней голову. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только холодная, непоколебимая уверенность. — В этом ребёнке, доктор Джиба, — произнёс он, отчеканивая каждое слово, — течёт и моя кровь. Кровь моего сына. Это делает его не только вашим. Это делает его Коу. И я не позволю, чтобы моя кровь воспитывалась на лжи и вдали от того, что по праву является её наследием. Усаги с отчаянием повернулась к Сейе. Её взгляд был полон мольбы. Помоги. Скажи что-нибудь. Он твой отец!Ты можешь повлиять на его решение! Она искала в его глазах хоть искру союзничества, хоть тень того человека, кто дарил ей звёзды. Но Сейя смотрел куда-то внутрь себя. — Давайте все успокоимся, — раздался ровный, пытающийся быть разумным голос Мамору. Он шагнул вперёд, пытаясь вставить логику в эмоциональный шторм. — Ситуация чрезвычайная. Нужно обсудить всё как взрослые, цивилизованные люди, без истерик. Мы можем… Он не договорил. Сейя резко развернулся. Не сказав ни слова, не глядя ни на отца, ни на умоляющую Усаги, ни на пытающегося навести порядок Мамору, он пошёл прочь по коридору к выходу. Его уход был красноречивее любых криков. — Сейя! — вырвалось у Усаги.  И прежде чем кто-либо успел среагировать, она, не думая ни о приличиях, ни о Мамору, ни о Коу Сейджи, бросилась вслед за ним. Она нагнала его у тяжелых стеклянных дверей больничного выхода и схватила его за рукав. — Сейя, подожди! Прошу тебя! Ты должен мне помочь! — её голос срывался на рыдания. Он замер. Но не обернулся. Его спина была напряжённой каменной глыбой. Тогда она обошла его, став прямо перед ним. — Выслушай меня, прошу… И он наконец поднял на неё глаза. То, что она увидела в них, заставило её отшатнуться. Ни любви, ни боли, ни даже ненависти. Только леденящее презрение. — А ты о ком-то думала все эти годы, кроме себя? — его голос был низким, ровным и страшным в своей безэмоциональности. — А сейчас ты о ком-то думаешь? Ты плевать хотела на чувства других. На то, что своей ложью ты разрушила не одну жизнь. Даже сейчас, когда моя жена на грани жизни и смерти, а виноват в это я – ты думаешь только о себе! Он сделал шаг вперёд и она инстинктивно отступила. — Ты лишила мальчика настоящего отца. Ты лишила меня возможности быть отцом. — Каждое слово било как молот. — Столько лет я винил себя в произошедшем. Винил своего отца, что он такой. Считал, что я и только я во всём виноват. Что я был недостаточно хорош, недостаточно силён, чтобы ты осталась. Он замолчал и в его глазах промелькнула тень той давней, невыносимой боли. — Ты хоть знаешь, что было со мной, когда я через два месяца после расставания узнал, что ты выходишь замуж? И что беременна от него? — он кивнул в сторону больницы, где остался Мамору. — Я случайно подслушал разговор ночью. Минако и Ятена на балконе. Мы были в Берлине. У меня остановилось сердце, Усаги. В прямом смысле. Я не хотел, чтобы врачи меня откачивали. Я НЕ ХОТЕЛ ЖИТЬ. Он кричал теперь и в его крике была вся накопленная годами агония. — Из-за этого отец заставил меня вернуться в Токио! Я потерял последние остатки свободы! Я ЗАДЫХАЛСЯ! Я подсел на всю эту дрянь не потому, что хотел кайфа, а потому что это был единственный способ НЕ ДУМАТЬ О ТЕБЕ! Не видеть твоё лицо каждую ночь! А ты… — его голос сорвался в хрип, — а ты все это время врала. Ты — эгоистка, которая думает только о себе и своих удобствах. О своих страхах. Усаги, потрясённая до глубины души этим потоком откровений, попыталась снова приблизиться. — Сейя, я… я ничего этого не знала… я… — Не прикасайся ко мне, — он отдернул руку, как от чего-то ядовитого. Его взгляд стал окончательно пустым и безжалостным. — Никогда больше. Ты мне противна. Для меня ты умерла. И, оттолкнув стеклянную дверь, он вышел в холодную ночь, оставив её стоять на месте с разбитым сердцем и осознанием, что только что потеряла его навсегда. Не из-за интриг Рей, не из-за воли Коу Сейджи. А из-за своей собственной лжи, которая вернулась и разрушила всё, включая последнюю возможность быть услышанной тем, кто был для неё всем.  Холодный ночной воздух, ворвавшийся вслед за Сейей, обжигал щёки Усаги, по которым текли слёзы. Его слова — «противна», «умерла» — звенели в ушах, выжигая всё внутри. Это была не ссора. Это был некролог. Некролог их любви, их прошлому, любой возможности будущего. Она не знала. Она действительно не знала, до какой степени он сломался тогда, в Берлине. Для неё он всегда был Сейей — дерзким, ярким, неистовым, способным на любую глупость, но всегда встающим на ноги. Она не представляла его с остановившимся сердцем. Не представляла, что её брак с Мамору станет для него не горькой пилюлей, а смертным приговором. Её ложь, призванная защитить, нанесла рану, которую она даже не видела и которая гноилась все эти годы. Теперь защищать было некого и нечего. Сейя её возненавидел. Коу Сейджи нацелился на её сына. Маморувидел в ней сбой в системе. А Тайо… невинный Тайо спал в особняке врага, даже не подозревая, что стал разменной монетой в войне взрослых. Шаги позади заставили её вздрогнуть. Она обернулась. В дверном проёме, отделяющем вестибюль от коридора, стоял Тайки. Он не подходил ближе. Он просто наблюдал.Его лицо в полумраке было нечитаемым. — Он не в себе, — произнёс Тайки ровным тоном, как бы констатируя медицинский факт. — Шок, чувство предательства, всплеск агрессии, перешедший в аутоагрессию и причинение вреда другому… классическая картина острого реактивного психоза на фоне личностной неустойчивости. Его слова сейчас — продукт болезни, а не разума. Он говорил это не для её утешения. Он анализировал. Сводил чудовищную человеческую драму к набору симптомов. — Это не меняет сути, — прошептала Усаги, вытирая лицо. Голос её дрожал, но слёзы уже иссякли. Осталась пустота и странное, остекленевшее спокойствие отчаяния. — Он прав в одном. Я всё испортила. С самого начала. Тайки сделал шаг вперёд. — Самобичевание сейчас непродуктивно, — сказал он. — Отец не отступит. Его предложение об «опеке» — лишь первый шаг. Он будет давить юридически, через СМИ, через связи. Его позиция сильна: обезумевший отец, травмированная невестка, мать-лгунья, скрывавшая происхождение ребёнка. Тебе нужна стратегия, а не истерика. Усаги медленно кивнула. Она была слишком измотана, чтобы спорить. Слишком разбита, чтобы думать. — Почему ты мне это говоришь? А самое главное, что мне сейчас делать? — спросила она тупо. — Во-первых, — Тайо подошёл ближе, понизив голос, — нам с Ами не все равно ни на тебя, ни на Сейю. Мы прекрасно понимаем, что ребенок не виноват в ваших глупостях. И нам больше хочется защитить его, чем вас. Чтобы он не участвовал в ваших разборках и чтобы вы не травмировали психику. Ну а во-вторых, мы все еще надеемся что все может наладиться и каждый наконец обретет свое счастье. Усаги не знала что ответить на подобное откровение. — А Сейя? — не удержалась она. – Что мне делать с ним? Тайки на мгновение замолчал — Дай ему время. Ничего хорошего в таком состоянии он тебе сейчас не скажет. Пусть остынет. И мы попробуем его вразумить. Я советую тебе не слушать сейчас мужа. Никому ненужна война. Самое лучшее сейас – это договориться с нашим отцом. Установить четкие правила. Необходимо начинать действовать с малого. Тайки развернулся и пошел прочь. Усаги лишь неслышно успела прошептать: - Спасибо. Возвращение в больничный коридор было похоже на шаг в параллельную реальность. Истеричная ярость сменилась леденящей, почти неживой тишиной. Гулкие шаги Усаги по кафельному полу отдавались эхом в её собственной опустошённой душе. Слова Сейи — «противна», «умерла» — всё ещё жгли изнутри, но теперь этот огонь превратился в холодные, чёрные угли осознания. Всё кончено. Любовь, надежда, даже право на защиту — всё сожжено дотла её же ложью. Осталось только одно — её сын. И за него она была готова на всё, даже на капитуляцию перед самым страшным человеком в её жизни. Усаги увидела всех собравшихся сразу же. Коу Сейджи стоял у окна, наблюдая, как первые лучи рассвета золотили крыши Токио. Его поза была непоколебимой, как у горы. Мамору, Тайки и Ами сидели на пластиковых стульях, образуя отдельную, молчаливую группу. Ятен куда-то исчез. Когда она вошла все моментально обернулись. Маморуподнял на неё вопросительный, холодный взгляд. Тайки лишь слегка повёл бровью. Коу Сейджи не обернулся, но, кажется, ощутил её присутствие по изменению атмосферы. Усаги не стала подходить к мужу. Она не искала поддержки, которую больше не заслуживала. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и направилась прямо к патриарху семьи Коу. Остановившись в двух шагах от него, она опустила голову в глубоком, почти ритуальном поклоне. Не поклоне жертвы, а поклоне признания. — Господин Коу, — её голос прозвучал тихо, но удивительно чётко в тишине коридора. — Всё, что случилось… вся эта боль, этот хаос — моя вина. Только моя. Она медленно выпрямилась, встречая его ледяной, оценивающий взгляд. Она не искала в нём ни снисхождения, ни жалости. — Я солгала. Я украла пять лет у вашего сына. Я лишила его права быть отцом. Я сделала это из страха. Страха перед вами. Перед вашей силой, вашим миром. Я думала, что смогу спрятаться, построить другую жизнь, защитить своего ребёнка от… от всего этого. — Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Я понимаю вашу ярость. Ваше презрение. Я заслужила и то, и другое. Вы абсолютно правы во всём, что думаете обо мне. Коу Сейджи молчал. Его лицо было гранитной маской, но в глубине холодных глаз мелькнула искра — не смягчения, а интереса. Интереса к неожиданному повороту. — Но, — продолжала Усаги и в её голосе впервые задрожала живая нота, — я прошу вас… умоляю вас… не лишайте Тайо матери. Накажите меня как угодно. Лишите меня имени, положения, свободы. Но позвольте мне быть рядом с ним. Он всего лишь ребёнок. Ему нужна мать. Любая ваша другая… альтернатива, — она осторожно обошла слово «опека», — будет для него травмой. Он не понимает всех этих игр. Он знает только, что я его мама, а Мамору… — её взгляд на секунду метнулся к мужу, — человек, которого он считает отцом. Она снова глубоко поклонилась, на этот раз ниже. — Вы можете всё. Я видела это и боюсь этого. Я признаю вашу власть безоговорочно. Но прошу вас… проявите её иначе. Найдите решение, которое не сломает пятилетнего мальчика. Ради него. Не ради меня. Тишина, последовавшая за её словами, была густой и звонкой. Мамору смотрел на жену с новым, странным выражением — смесью холодного анализа и чего-то, отдалённо напоминающего уважение. Тайки не сводил с неё внимательного взгляда. Коу Сейджи медленно к ней развернулся. Он долго пристально смотрел на неё, будто взвешивая каждое слово, каждую дрожь в её голосе на невидимых весах своего суда. — Интересно, — произнёс он наконец. Его голос был лишён прежней металлической ярости. В нём звучала холодная, расчётливая задумчивость. — Я ценю ясностьума. Но ненавижу истерики. Вы, доктор Джиба, только что проявили первое в должной мере. Вы признали факты. Вы оценили расстановку сил. И вы просите не о пощаде для себя, а о милосердии к ребёнку. Это… разумно. Он сделал паузу, скрестив руки на груди. — Моё первоначальное решение было продиктовано гневом и желанием восстановить справедливость мгновенно. Но справедливость, нанесённая бездумно, перестаёт быть справедливостью и становится местью. А месть — плохое основание для воспитания наследника.  Усаги не дышала, боясь спугнуть этот призрачный шанс. — Я обдумаю ваши слова, — заключил Коу Сейджи. Его взгляд стал чуть менее ледяным. — Я люблю умных людей. И трезвомыслящих. Тот факт, что вы способны на такой трезвый расчёт в такой момент, говорит, что не всё потеряно. Для вас. Как для матери. Это не было прощением. Это было признание её как игрока, который, наконец, начал играть по правилам — его правилам. И предложением перемирия, основанного не на слабости, а на прагматизме. — Благодарю вас, — выдохнула Усаги и в её голосе прозвучала искренняя, немыслимая для этого места и часа благодарность. — Благодарю за то, что выслушали. Она ещё раз поклонилась, уже менее глубоко, и, чувствуя, как колени подкашиваются от нервного истощения, отступила на шаг. Её взгляд случайно встретился с взглядом Тайки. Он сидел, откинувшись на спинку стула. И на его обычно бесстрастном лице появилась лёгкая, едва уловимая улыбка. Улыбка одобрения. И почти незаметный кивок, который говорил: «Правильный ход. Тактически безупречно». Это крошечное, молчаливое признание от самого рационального из Коу стало для Усаги каплей тепла в ледяном океане её отчаяния. Она не выиграла. Она просто избежала немедленного и тотального разгрома, предложив себя в качестве вассала в обмен на право остаться рядом с сыном. Усаги медленно подошла к пустому стулу рядом с Мамору, но не села. Она просто стояла, глядя на дверь реанимации, за которой боролась за жизнь женщина, чья судьба тоже оказалась переплетена с её ложью. Война не закончилась. Она только что вступила в новую, более сложную и опасную фазу — фазу переговоров под дулом пистолета. Но пока пистолет был отведён в сторону. И в этой передышке был шанс. Хрупкий, как утренний лёд, но шанс. И для неё, и для Тайо. — Что на тебя нашло? — спросил Мамору тихо, без предисловий. Его голос был лишён эмоций, но в нём читалось напряжённое любопытство учёного, наблюдающего неожиданную реакцию подопытного. — Почему внезапная смена тактики? Сначала истерика, затем... эта капитуляция. Усаги закрыла глаза на секунду. Ей не хотелось говорить о Сейе. Каждое воспоминание о его глазах, полных ненависти, было новым ударом. Но Мамору имел право знать. Он был её мужем. И теперь — единственным союзником в этой войне, даже если этот союз был построен на договорных отношениях. — С Сейей... — она начала, и голос её сорвался. Она с силой сглотнула. — С ним всё кончено. Окончательно.  Она посмотрела на мужа, ожидая в его глазах удовлетворения или хотя бы понимания. Но увидела лишь всё тот же аналитический интерес. Он обрабатывал информацию. — И это заставило тебя резко изменить подход к его отцу? — уточнил он. — Нет, — покачала головой Усаги. — Это заставило меня понять, что я осталась совершенно одна. И что единственный способ хоть как-то защитить Тайо в этой ситуации — это перестать бороться с силой, которую нельзя победить в лоб. С таким человеком, как Коу Сейджи, нужно говорить на его языке. Языке власти, расчёта и холодной логики. Истерики, мольбы, попытки апеллировать к эмоциям — для него это слабость. А слабость он презирает. Она обвела взглядом больничный коридор, будто видя в нём метафору всей их жизни. — Единственно правильное поведение с ним — признать его власть. Безоговорочно. Показать, что ты понимаешь правила его игры. И только тогда, с позиции признанного вассала, а не мятежного врага, можно что-то просить. Можно вести переговоры. Я просила не о себе. Я признала его право на гнев, на внука, на всё. Но я попросила его проявить власть иначе — не карая ребёнка. Это был расчёт, Мамору. Единственный, который у меня остался. Мамору кивнул, медленно обдумывая ее слова. Его пальцы постукивали по колену в такт несуществующей мелодии. — Рационально, — заключил он. — Эмоциональная составляющая твоего конфликта с Сейей устранена. Теперь проблема свелась к чистой механике: распределение прав на ребёнка между двумя сильными сторонами — нашей семьёй и кланом Коу. Твой манёвр перевёл её из плоскости скандала и мести в плоскость... переговоров об условиях капитуляции с максимально возможными уступками для проигравшей стороны. Холодно. Жёстко. Но эффективно для достижения поставленной цели — остаться с Тайо. Он посмотрел на неё и в его взгляде впервые за этот кошмарный вечер промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение к её стратегическому мышлению. — Ты говоришь, что между тобой и Сейей больше ничего нет, — произнёс он, возвращаясь к её первому утверждению. — И что мне не о чем волноваться на этот счёт. Надеюсь это так и есть. Он сделал паузу и его взгляд стал серьёзнее. Затем н провёл рукой по лицу: усталый жест, который она видела у него крайне редко. — Нам с тобой, Усако, придётся с всем этим смириться. И принять. Это не вопрос эмоций. Это факт. И он будет влиять на все наши дальнейшие решения. На наши отношения с Тайо. На мои отношения с тобой. — Он посмотрел на неё прямо. — Я не знаю как именно. Пока не знаю. Но игнорировать это невозможно. Усаги кивнула. В его словах не было обвинения. Была констатация новой, чудовищно сложной реальности. Они стояли на пепелище старой жизни и им предстояло строить новую — с трещиной в самом фундаменте под пристальным, властным взглядом Коу Сейджи, который теперь навсегда стал частью их жизни. — Я знаю, — прошептала она. — Я не прошу прощения за это. Его уже не будет. Я только прошу... дай нам время. И давай сосредоточимся сейчас на том, чтобы выйти из этого кризиса с минимальными потерями. Для Тайо. Всё остальное... всё остальное мы как-нибудь решим. Позже. Они сидели рядом в тяжёлом молчании, больше не муж и жена в привычном смысле, а два генерала разбитой армии, пытающиеся наметить путь к отступлению на единственном уцелевшем плацдарме — благополучии ребёнка. Сейя появился из полумрака. Он выглядел ужасно — одежда помята, волосы в беспорядке, лицо серое от усталости и внутренней пытки, а перебинтованные руки висели плетьми. Его взгляд, потухший и пустой, блуждал по стенам, не в силах ни на чём остановиться. Все повернулись к нему. Усаги почувствовала, как сердце рвётся к нему, но она сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Его слова жгли в памяти. Она не имела права. Первым к нему подошел Коу Сейджи. Неспешной, властной походкой. Он подошёл к сыну и остановился перед ним, блокируя путь дальше по коридору. — Сын, — произнёс он и в его голосе не было ни гнева, ни упрёка. Была та же ровная, непререкаемая уверенность, что и всегда. — Успокойся. Тебе не о чем волноваться. Сейя медленно поднял на него глаза. В его сапфировых глубинах плескалась буря немого отчаяния. — Не о чём? — его голос был хриплым шёпотом. — Я... я мог её убить, отец. Я в ярости толкнул её, и она... — он содрогнулся, не в силах договорить. Коу Сейджи положил тяжёлую руку ему на плечо. Жест был не нежным, а твёрдым. — При любом исходе, — сказал патриарх чётко, отчеканивая каждое слово, — я смогу тебя защитить. Ты — мой сын. Наследник «Коу Групп». Ни один суд, ни одна газета, ни один враг не посмеют коснуться тебя, пока я жив. Твоя безопасность, твоя репутация — неприкосновенны. Это не обсуждается. Сейя смотрел на него и в его взгляде читалось не облегчение, а ужас. Ужас перед этой ледяной, всепоглощающей мощью, которая могла стереть любые последствия и любую вину. — Как ты можешь говорить так... хладнокровно? — прошептал он. — Твой сын... твой сын может оказаться убийцей. Неужели для тебя это просто... инцидент? Проблема, которую можно решить? Коу Сейджи слегка нахмурился, как бы удивляясь вопросу. — Ты в первую очередь — мой сын и наследник, — повторил он, как аксиому. — Всё остальное — вторично. События, эмоции, даже... трагические случайности, — он выбрал слово осторожно, — всё это проходит. Остаётся только семья. Династия. Наследие, которое ты должен будешь однажды принять. Я надеюсь, со временем ты осознаешь весь его масштаб и всю ответственность, которая с ним связана. А пока... — его рука слегка сжала плечо сына, — я ни в чём не виню тебя. И никогда от тебя не откажусь. Моя любовь к тебе безгранична. Она не зависит от твоих ошибок. Сейя стоял, оглушённый подобными признаниями. Его отец предлагал ему не прощение, а иммунитет. Стирание любого греха силой власти.  Именно в этот момент дверь палаты интенсивной терапии открылась. На пороге появился главный врач. Все разом замерли, затаив дыхание. Врач обвёл взглядом собравшихся, остановившись на Коу Сейджи. — Господин Коу, — произнёс он, и в его голосе звучала профессиональная сдержанность, смешанная с лёгким облегчением. — Самое страшное позади. Миссис Коу жива. Угроза жизни миновала. У неё серьёзная черепно-мозговая травма, сотрясение, но жизненно важные функции стабильны. Она без сознания, но мы прогнозируем, что кома неглубокая. Теперь дело за временем. В коридоре повисла тишина, а затем — коллективный, сдавленный выдох. Не радости, а освобождения от самого невыносимого груза. Сейя рухнул на ближайший стул, уткнув лицо в свои перебинтованные ладони. Его плечи затряслись — не от рыданий, а от содроганий, вырывавшихся из самой глубины. Это был не плач облегчения, а реакция организма на отступление адреналина и чудовищного стресса. Он не убил её. Он не стал убийцей. Усаги закрыла глаза, чувствуя, как по её спине пробегает холодная дрожь. Слава Богу. Слава всем богам. Какая бы ни была Рей, какую бы игру она ни вела, она не заслуживала смерти. И Сейя... Сейя не должен был нести это груз на себе. - А как же… ребенок? Врач недоуменно посмотрел на парня. - О каком ребенке вы говорите, господин? Госпожа Коу не была беременна… Сейя не мог поверить своим словам. Что он делает не так? Почему все вокруг пытаются его обмануть? Пытаются манипулировать им? Что за игра у них такая? За что они так с ним? Коу Сейджи посмотрел с сожалением на сына, а затем деловито кивнул врачу. — Благодарю вас. Обеспечьте всё необходимое. Лучших специалистов. Затем он повернулся к сыну. Его взгляд смягчился. — Видишь? Всё разрешилось. Теперь тебе нужен отдых. И лечение для рук. — Он жестом подозвал стоявшего поодаль помощника. — Отвезите господина Сейю домой. И вызовите моего личного врачу. Все остальное – уже потом. Сейя позволил поднять себя. Он прошёл не глядя мимо Усаги. Сделал вид, что её никогда и не существовало в его жизни. Его мир сузился до одного факта: он не убийца. И до давящей, всепоглощающей опеки отца, которая одновременно и спасала, и душила. Усаги смотрела ему вслед, чувствуя, как последняя, самая тонкая нить, связывавшая их, беззвучно лопается. Теперь между ними стояла не только её ложь, но и эта ночь насилия, его вина, и абсолютная власть Коу Сейджи, которая накрыла их всех своим тёмным крылом. Битва за Тайо только начиналась, но битва за их любовь, казалось, только что закончилась полным, безоговорочным поражением.