Паутина лжи

Лабораторный комплекс «Коу Фармацевтик» был местом, куда имели доступ считанные единицы. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь низким гудением серверов, щелчками автоматических манипуляторов и тихим шипением климатических установок. Воздух всегда был прохладен и пах озоном и свежепротравленным кремнием. В самом сердце этого технологического храма, за стеклянной стеной, которая становилась матовой по одному нажатию кнопки, располагался личный рабочий остров Тайки и Ами. Со стороны это выглядело как идеально синхронизированный танец двух гениев. Они почти не разговаривали. Тайки, склонившись над голограммой сложнейшей молекулярной структуры нового полимера для нейроинтерфейсов, делал микроскопические поправки. Его пальцы летали над сенсорной панелью с хирургической точностью. Через несколько секунд Ами, сидевшая за соседним терминалом и анализировавшая данные клинических испытаний «Палингенеза» (его легальной, медицинской ветви), не поднимая головы, протянула руку и поставила рядом с его локтем чашку с зелёным чаем, температура которого была идеальной — ровно 67 градусов. Как он и предпочитал. Он взял чашку, отпил глоток, и его плечи, незаметно для постороннего глаза, расслаблялись буквально на миллиметр. Час спустя, когда Ами, нахмурившись, изучала аномалию в показателях одного из испытуемых, Тайки, закончив свой расчёт, встал, подошёл к её стулу и положил ей на плечи руки. Его большие, обычно такие точные в движениях пальцы, начали мягко разминать напряжённые мышцы девушки. Он не спрашивал, не комментировал. Он просто видел микронапряжение в линии её шеи и действовал. Ами прикрыла глаза, позволив себе на мгновение отвлечься, и тихо вздохнула — звук абсолютного доверия и расслабления, который никто, кроме него, никогда не слышал. На людях они были Коу Тайки и Мизуно Ами — гениальный учёный и его безупречная, не менее гениальная правая рука. Два самых рациональных человека в империи Коу. Холодные, сосредоточенные, немного отстранённые. Их обручение было воспринято как логичное слияние активов, идеальный симбиоз интеллектов. Но здесь, в их стеклянном коконе, в тишине лаборатории, они были просто Тайки и Ами. Два человека, нашедших друг в друге вселенную, столь же сложную и упорядоченную, как и их сами. Рабочий день подошёл к концу. Данные были сохранены, а системы переведены в спящий режим. Тайки снял свои защитные очки (не те, что были у него у бассейна несколько дней назад, а тонкие, с антибликовым покрытием) и протёр их специальной салфеткой. Ами аккуратно поправила несколько выбившихся прядей ее синих волос. Этот несовершенный штрих был для Тайки бесконечно милее любой безупречной укладки.  Вечером, в восточном крыле особняка Коу, там, где бетон и стекло уступали место тихим коридорам, обшитым редким дубом, Тайки и Ами наконец-то вернулись после напряженного рабочего дня в свою комнату. Их комната в этом доме была для них своеобразной крепость, где им обоим было спокойно и хорошо. Здесь воздух пах не озоном, а старой бумагой, воском для паркета и едва уловимыми нотами бергамота — любимого аромата Ами. И тишина была особого свойства. Не лабораторная, а домашняя, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных напольных часов в углу комнаты. Ами стояла перед зеркалом в ванной, снимая свойдневной доспех — строгий жакет и белую блузу. На ней осталась простая серая майка. Её короткие, идеально ровные волосы цвета морской волны (Tidal Blue, по классификации Ятена) в свете вечерней лампы казались отполированным сапфиром. Она повернула голову, ловя взгляд Тайки, который стоял в дверном проёме, сняв очки и задумчиво потирая переносицу. Здесь, в полумраке их ванной, отражаясь в зеркале, для этих двух людей существовала другая реальность. Тайки, не говоря ни слова, подошёл к ней. Он не обнял её сзади, не опустил голову на её плечо. Он просто встал рядом так близко, что рукав его тёмной рубашки коснулся её обнажённого плеча. Он смотрел не на её отражение, а прямо на неё. И в этом взгляде не было расчёта или анализа. Был просто… покой. Покой человека, нашедшего свою точку отсчёта во вселенной. — Третья группа, — тихо произнесла Ами, не отрывая взгляда от своего отражения, будто продолжая мысль вслух. — Альфа-ритмы. Я думаю, нам надо перессмотреть результаты наших исследований. — Вероятность 88%, — так же тихо ответил Тайки. Его пальцы, лежавшие на гранитной столешнице, слегка постукивали в такт её дыханию, которое он знал до миллиметра. — Это может быть прорывом для модуляции тревожных расстройств. Ты полностью права. Нужно заново все перепроверить. — Завтра, — кивнула Ами. Она взяла с полки маленькую чёрную коробочку — крем для рук с белым шалфеем. Неуловимая привычка: после дня за клавиатурой и микроскопом её кожа требовала увлажнения. Но прежде чем она успела открыть тюбик, Тайки уже взял его из её рук. Это был не жест влюбленного. Это был простой, инстинктивный акт синхронизации. Он знал её ритуалы лучше, чем знал собственные привычки. Выдавив каплю крема на тыльную сторону её ладони, он не стал ей его отдавать обратно. Он начал медленно, методично втирать крем в ее руки сам. Его движения были нежными, но точными. Он обрабатывал каждую фалангу, каждый сустав, как драгоценный механизм. В этом прикосновении не было страсти. Была абсолютная, глубокая внимательность. Он массировал её ладонь. Ами закрыла глаза, позволив редкому выражению безмятежности омыть её обычно сосредоточенное лицо. Никто никогда не видел Тайки Коу, втирающего крем кому-то в руки. Это было бы смешно, невероятно, и даженевозможно. Для мира он не умел прикасаться к другим. Он умел только отстраненно считать и анализировать. Но для Ами он умел всё. Молча. Без лишних движений. — Сегодня за ужином Тайо спросил, почему вода мокрая, — сказала она, не открывая глаз. Её голос был расслабленным, бархатным, лишённым всяких профессиональных интонаций. — Он не удовлетворился ответом «потому что». Требовал молекулярное объяснение. — Да. Я предоставил ему упрощённую схему полярности молекул воды, — ответил Тайки, переходя ко второй руке. — Он воспринял информацию, но заключил, что «молекулы — это скучно, а брызги — весело». Детская логика не лишена эффективного прагматизма. На его губах, строгих и редко искривлявшихся в улыбку, дрогнул почти незаметный уголок. Это была его улыбка. Улыбка, которую видела только она. Он закончил с кремом, но не отпустил её руки. Он просто держал их в своих, больших и тёплых, сравнивая их размеры, чувствуя пульс на её запястье — живой, ритмичный код, который он понимал лучше любого шифра. — Ты сегодня на пол секунды медленнее реагировала на вопрос отца о сроках отчёта по «Палингенезу», — произнёс он, глядя на их сплетённые пальцы. — Признак усталости или скрытого несогласия с его новой позицией по ситуации с Усаги? — Усталость, — честно призналась Ами. Она открыла глаза и посмотрела на него. В её синих, как глубоководные льды, глазах плавали искры усталости и… нежности. — И беспокойство. Их ситуация… это системный сбой высокой сложности. Эмоциональные переменные зашкаливают. — Но ты волнуешься, — констатировал Тайки. Он не спрашивал. Он знал. — Да. За Сейю. За Тайо. И за Усаги. — Ами выдохнула. — Профессор Джиба применяет к ней методы, близкие к неэтичным протоколам ранних стадий «Палингенеза». Изоляция, контроль стимулов, позитивное подкрепление послушания. Он переписывает её личность. Это… отвратительно с научной точки зрения. И невыразимо грустно — с человеческой. Тайки кивнул. Он поднял её руку и прижал её ладонь к своей груди, к тому месту, где под рубашкой билось его сердце. Ровно, метрономично. Так он делился с ней своим ритмом, своей стабильностью. — Наблюдение за их дисфункцией, — сказал он, подбирая слова с необычной для него осторожностью, — актуализировало данные о важности стабильной, безопасной эмоциональной среды. Для ребёнка. И для взрослых. Наша комната… является единственной такой средой. Для нас. Ами смотрела на него и в её глазах таял лёд, обнажая тёплую, живую воду. — Тайки, — произнесла она его имя не как коллега, а как… жена. Хотя они ещё не произнесли клятв перед Богом. — Тебе через три месяца и четыре дня уже исполнится тридцать лет.  — Я знаю, — ответил он. — Поэтому свадебные документы уже готовы к подписанию. Я рассчитал оптимальную дату с минимальным пересечением с дедлайнами по проекту и потенциальными кризисными ситуациями в семье. Через сорок семь дней. Формат — приватная церемония в церкви. Без лишних людей. Это было не романтическое предложение. Это была констатация факта, обсуждение следующего этапа их общего жизненного проекта. И для Ами это звучало прекраснее любых стихов. Потому что за каждым словом стояла их общая вселенная, их общий код. — Хорошо, — просто сказала она. — Сорок семь дней. Она помолчала, затем продолжила. Её голос стал ещё тише. Почти шёпотом, предназначенным только для него и для тикающих часов в гостиной, она сказала: — А после… Тайки, я провела анализ. Самое оптимальное время для биологического расширения нашей системы — в течение следующих восемнадцати месяцев. Риски минимальны. Ресурсы — достаточны. А наблюдение за Тайо… — она замолчала, ища не научные, а человеческие слова, — …вызывает позитивные аффективные отклики. Я… испытываю желание провести аналогичный эксперимент. С нашими параметрами. Тайки замер. Его пальцы слегка сжали её руку. Он смотрел на неё, и в его тёмных, всегда таких сосредоточенных глазах, вспыхнуло что-то яркое и незапланированное. Не страсть, а глубокая, ошеломляющая волна понимания и… радости.  — Это… будет самый сложный и важный проект в нашей жизин, — произнёс он, и его голос, всегда ровный, дрогнул. — Невозможно заранее смоделировать все переменные. Риск ошибки… субъективно кажется высоким. — Да, — согласилась Ами. Она освободила руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке. Её прикосновение было таким же лёгким и точным, как и его. — Но некоторые алгоритмы лучше запускать, даже не имея стопроцентной предсказуемости результата. Довериться базовым принципам. Нашей синхронности. И… любви. Как ненаучному, но критически важному фактору. Она произнесла слово «любовь» так же спокойно, как говорила о коэффициентах. Но в этом спокойствии была вся глубина океана. Тайки наклонился и прикоснулся лбом к её лбу. Не поцелуй. Не объятие. Соприкосновение лбами — их самый интимный и немой ритуал. Обмен мыслями, дыханием, теплом. Закрытая система из двух человек. — Тогда начинем подготовку, — прошептал он, и его дыхание смешалось с её дыханием. — Поэтапно. Без спешки. Я изучу всё. От перинатальной диетологии до когнитивного развития в первые три года. — А я займусь практической частью, — так же тихо ответила Ами, и в её голосе послышалась та самая, редкая, тёплая усмешка, которую он слышал только в такие моменты. — И напомню тебе, что иногда нужно просто… чувствовать. Без расчёта. Они стояли так, в полумраке ванной, в лучах одной лампы. Два острова абсолютного понимания в бушующем океане страстей, интриг и боли, который бушевал в других комнатах этого особняка.  Завтра они снова наденут свои доспехи сдержанности и уйдут в мир расчётов и холодного анализа. Но здесь, в своём привычном мире, в тишине, нарушаемой лишь их синхронным дыханием и тиканьем часов, они были просто Тайки и Ами. Два гения, построивших не просто союз, а целую вселенную тихой, безоговорочной, взаимной нежности. Вселенную, которую никто, кроме них, не видел и не мог понять. И которую они теперь, молча договорившись, решили расширить, подарив жизнь новому, самому важному и самому прекрасному своему совместному проекту.  В их спальне, смежной с ванной, царил идеальный порядок. Постель, застеленная белоснежным бельём с высокой нитью, две тумбочки с идентичными лампами, на одной — стопка научных журналов, на другой — электронная книга Ами с последними клиническими исследованиями. Ничего лишнего. Тишина. Спустя пятнадцать минут, Ами уже сидела на краю кровати, расчёсывая короткие, влажные пряди своих синих волос. Движения были механическими, но в её глазах, отражавших мягкий свет ночника, плавали не данные и графики, а тёплые, живые мысли. Тайки стоял у шкафа, аккуратно вешая на плечики свой дневной костюм. Каждое его движение было выверенным, экономным. Он чувствовал её взгляд на своей спине. Не видел, а именно чувствовал — как изменение атмосферного давления. — Наблюдение за Сейей и его взаимодействием с Тайо, — начал он, не оборачиваясь, — предоставляет уникальные полевые данные о формировании отцовской привязанности в нестандартных условиях. Его первоначальная эмоциональная нестабильность компенсируется сильным инстинктивным порывом. Интересно. — Это компенсация, — поправила его Ами, положив расчёску. Её голос в полумраке звучал мягко, как шёлк. — Но эффективная. Для ребёнка важнее последовательная забота, чем её первоисточник. Сейя становится для Тайо константой. А константа — основа безопасности. Тайки, повернувшись к ней, кивнул. Он был уже в простых тёмных пижамных брюках и белой футболке. Без очков он казался моложе, почти уязвимым. Но только для неё. — Ты сегодня сказала «эксперимент», — произнёс он, подходя к кровати. — Относительно нашего… проекта. — Это был неточный термин, — призналась Ами, глядя на него снизу вверх. — Я его отзываю. Это не эксперимент. Это… развитие системы. Естественный и запланированный этап. Тайки сел рядом с ней. Пружины матраса не скрипнули. Он аккуратно, как бы изучая, положил свою ладонь на её плоский живот, поверх тонкой ткани ночной рубашки. Жест был не сексуальным, а… картографическим. Как будто он пытался нанести на внутреннюю карту координаты будущего. — Здесь будут происходить сложнейшие биологические процессы, — прошептал он, и в его шёпоте слышалось благоговение учёного и трепет мужчины. — Деление клеток, формирование органов, нейрогенез… Мы сможем наблюдать это в реальном времени. УЗИ, мониторинг… — Тайки, — Ами положила свою руку поверх его, останавливая поток терминов. — В этот момент… ты можешь просто положить руку. Без анализа. Он замолчал. Затем посмотрел на их соединённые руки,а потом на её лицо. И кивнул. Он учился. Для него её слова были не прихотью, а новым, важным этапом. — Хорошо, — сказал он. — Я просто… кладу руку. Они сидели так несколько минут в тишине. Тиканье часов было приглушённым, убаюкивающим ритмом. Потом Тайки заговорил снова, но уже другим тоном — не рабочим, а каким-то домашним, предназначенным только для этих стен. — Я рассчитал оптимальный график. Свадьба через сорок семь дней. После этого — отмена контрацепции. Вероятность успешного зачатия в первый цикл — 18%. В течение шести месяцев — 78%. Мы будем действовать в рамках этих вероятностей. — Принято, — улыбнулась Ами. Её улыбка была лёгкой, почти невидимой в темноте, но он видел её по лучикам вокруг её глаз. — Но без излишнего давления на проценты. Помни про «просто руку». — Помню, — он тоже позволил уголкам губ приподняться. Это было его «улыбка Ами» — редкая, малозаметная, но преображавшая всё его строгое лицо. Он лёг на спину и уставился в потолок. Ами прилегла рядом, повернувшись к нему на бок. Она не прижималась. Они редко спали в обнимку — это нарушало терморегуляцию и качество сна. Но они лежали так близко, что её дыхание касалось его плеча. — Отец спросил меня сегодня о твоём мнении по поводу этических границ «Палингенеза», — сказал Тайки в потолок. — В свете ситуации с Усаги. — И что ты ответил? — спросила Ами, уже почти дремавшим голосом. — Что любая технология, направленная на изменение сознания, без добровольного информированного согласия субъекта, является насилием. И что наша работа в медицинском блоке должна иметь чёткие, законодательно закреплённые ограничители. Отец слушал. Не согласился,но и не возразил. — Он пересматривает позиции, — заметила Ами. — Из-за Сейи. Эмоциональная переменная влияет на его расчёты. — Да. И это… любопытно. Я всегда считал его систему неизменной. Оказывается, и она подвержена внешним воздействиям. При определённых условиях. Когда дело касается его сына. Он повернул голову и посмотрел на неё. Её глаза были закрыты. Длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки. — Ами? — Мм? — Ты… боишься? — вопрос прозвучал неожиданно тихо и с той самой, редкой неуверенностью, которую он позволял себе только здесь, в этой комнате. Она открыла глаза. Синие, как глубокое небо перед рассветом. — Страх — иррациональная эмоция, основанная на предвосхищении негативного исхода при недостатке данных, — произнесла она своим чётким, аналитическим тоном, но затем его сменил тёплый, живой шёпот: — Данных о нас с тобой у меня достаточно. Поэтому страх отсутствует. Есть… здоровая тревога. Как перед запуском сложного проекта. Но мы справимся. Вместе. Тайки смотрел на неё, и в его груди, там, где обычно царил ровный, рассчитанный ритм, что-то тепло и сладкосжалось. Он не знал, как назвать это чувство. В его внутреннем словаре не было подходящих терминов. Но он знал это ощущение. И знал, что оно связано только с ней. — Вместе, — повторил он, как клятву. Он протянул руку и выключил свет на своей тумбочке. Комната погрузилась в полумрак, освещённый лишь слабым светом из окна. Ами потянулась и выключила свою лампу. В полной темноте их синхронность стала почти абсолютной. Они лежали, слушая дыхание друг друга. Не нужно было слов. Их молчание было диалогом. Их близость — формулой. «Любовь» как термин была слишком размытой, слишком эмоционально заряженной. Они создали свою собственную конструкцию. Препарат «Сигма-Омега» — внутреннее, шуточное название того, что было между ними. «Сигма» — символ суммы, совокупности. «Омега» — завершённости, совершенства. Их союз был суммой их личностей, приводящей к состоянию идеального, завершённого взаимопонимания. Препарат, не имеющий аналогов, не требующий слов, дозировок или инструкций. Применение: пожизненно. Побочные эффекты: повышенное чувство безопасности, абсолютное доверие, тихая, ничем не обусловленная радость. Засыпая, Тайки в последний раз за день позволил своему строгому уму отключиться от расчётов. Вместо графиков и формул перед внутренним взором проплыл образ: он, Ами, и маленький, ещё неясный силуэт между ними. Не как субъект исследования. А как… продолжение. Новая переменная в их уравнении счастья. Самая важная. Ами, уже на грани сна, почувствовала, как его рука в темноте нашла её. Не для страсти, а для контакта. Просто чтобы мизинец коснулся её мизинца. Электрическая цепь замкнулась. Система работала. Всё было в порядке. За стенами их комнаты, в огромном, холодном особняке, бушевали страсти, кипели интриги, ломались судьбы. Но здесь, в их «квартале», царил мир. Мир двух людей, которые не искали в любви бурю, а построили её тихую, совершенную, вечную гавань. И теперь были готовы впустить в эту гавань новую жизнь. 

***

Квартира Минако в модном районе Аояма напоминала взрыв в магазине красок и антиквариата. Там, где у Ами и Тайки царил минималистичный порядок, господствовал творческий, жизнерадостный хаос. На стенах —картины в стиле фантастического реализма (рыбы, летающие над Токио, люди с ветками вместо рук). Диван был завален разноцветными подушками ручной работы, а на всех горизонтальных поверхностях стояли загадочные сувениры. И посреди этого буйства красок, как самая неожиданная, но идеально вписавшаяся деталь, развалился Ятен Коу. Он был не в своём обычном образе дизайнера. На нём были старые, потрёпанные джинсы и футболка с надписью «I survived the meeting that should have been an email» («Я пережил совещание, которое должно было быть имейлом»), подаренная Минако. В одной руке у него был планшет с эскизами новой коллекции, в другой — он пытался удержать на коленях белого кота Минако по кличке Артемис, который явно считал его своей личной грелкой. — Итак, солнечнй зайчик, — сказал он, отрываясь от планшета и глядя на Минако, которая на кухне что-то резала, напевая при этом себе под нос. — Я пришёл к выводу, что детская в нашем будущем доме должна быть в стиле «космический шаман». Звёздное небо на потолке, светящиеся в темноте созвездия, палатка-вигвам в углу и фреска с духами животных на стене. Я уже начал эскизы. артемис, по моим расчётам, будет выполнять функцию живого, мурчащего коврика. Согласна? Минако высунулась из-за барной стойки, улыбаясь до ушей. Она была в огромном фартуке с рисунком единорогов, держа в руке морковку в виде звезды. — «Нашем будущем доме»? — переспросила она, играя бровями. — А я разве согласилась куда-то переезжать, господин Коу? Мне нравится здесь. — Солнце моё, в этой квартире не хватит места для полосы препятствий «Ниндзя-папа», которую я уже мысленно проектирую, — парировал Ятен, освобождая одну руку, чтобы почесать артемиса за ухом. Кот заурчал как двигатель малолитражки. — Кроме того, здесь нет места для моей будущей мастерской, где я буду собирать деревянные ракеты и учить нашего отпрыска основам сарказма. Это важнейшие навыки для выживания в этом мире. Минако рассмеялась. Её смех был звонким и заразительным, словно колокольчик. Она подошла к нему, обняла сзади за шею и поцеловала в макушку. — Ты так говоришь, будто ребёнок родится уже с полным набором твоих циничных комментариев. — Я надеюсь на это! Представь, ему годик, он сидит в песочнице, а другой малыш отнимает у него лопатку. И наш кроха, не моргнув глазом, говорит: «Дорогой, твои попытки присвоить мою собственность демонстрируют поразительную незрелость для твоего когнитивного развития. Давай без истерик» — и Ятен изобразил серьёзное выражение лица младенца, заставив Минако хохотать ещё громче — Ты неисправим! — сквозь смех выдохнула она. — Он будет самым странным ребёнком в песочнице. — Самым умным и стильным, — поправил Ятен, гордо подняв подбородок. — Я уже присмотрел крошечные кеды из ограниченной коллекции. И кожаную куртку-косуху. В размере «новорождённый». Он говорил это полушутя, но в его глазах, обычно таких насмешливых и защищённых, светилось самое настоящее, неприкрытое счастье и предвкушение. С тех пор как Минако сообщила о беременности, с Ятеном произошла удивительная метаморфоза. Циник, сноб и язвительный остряк куда-то испарился, стоило ему переступить порог её квартиры. Вместо него появлялся новый Ятен — нежный, заботливый, слегка сумасшедший в своих фантазиях о будущем отцовстве. — Ладно, космический шаман, — сказала Минако, возвращаясь к готовке. — Сначала ужин. А то наш настоящий космонавт голодает. Ятен осторожно снял с колен довольного Артемиса (кот недовольно мяукнул) и встал. — Что ты там колдуешь? Пахнет… невероятно. И странно. — Это овощное рагу! — торжественно объявила Минако. — Только я сделала его… более веселым. Ятен подошёл к кухне и заглянул в кастрюлю. Там булькало нечто ярко-оранжевое с зелёными и фиолетовыми кубиками. — Это… морковка, свёкла и… синий картофель? — уточнил он, подняв бровь. — Да! Цвета радуги! Для хорошего настроения! — Минако помешала своё творение. — И для витаминов. Нашему малышу нужно всё самое лучшее и красивое. Ятен смотрел на неё — на её сосредоточенное, сияющее лицо, на фартук с единорогами, на это безумное радужное варево в кастрюле — и чувствовал, как его сердце наполняется такой тёплой, сладкой нежностью, что ему хотелось либо закричать от счастья, либо немедленно начать проектировать детскую мебель в виде облаков. Он выбрал третье — обнял её сзади и прижался щекой к её щеке. — Ты — самое лучшее и красивое, что есть в моей жизни, — прошептал он ей на ухо, отбросив всю свою иронию. — Даже если ты кормишь меня эти синим картофелем. Спасибо, что вернула в мою жизнь снова счастье. Ужин, на удивление Ятена, оказался очень вкусным. — Я обдумал распорядок дня, — заявил он, размахивая вилкой с кусочком фиолетовой картошки. — Утренние сеансы сатиры и критического мышления за завтраком. Дневные уроки по истории моды и основным принципам колористики. Вечером — чтение классической литературы с моими комментариями на полях. А перед сном — обязательный разбор полётов: что сегодня было смешно, что глупо, а что заслуживает немедленного высмеивания. — Бедный ребёнок, — вздохнула Минако, но глаза её смеялись. — Он будет знать всё про сарказм и ничего про обычные детские сказки. — Я буду читать ему сказки! — возмутился Ятен. — Только отредактированные в Ятеновском переводе. Например, «Красная Шапочка». Бабушку съел волк? Неэффективно. Наша Красная Шапочка оснащает дом бабушки системой тревожной сигнализации и подкладывает волку слабительное в пирожки. Хэппи-энд. Волк больше не подойдёт к дому. Все живы. И итог - мораль о важности технологий и фармакологии. Минако закатила глаза, но не могла сдержать улыбки. Его безумные идеи были частью его любви. Странной, эксцентричной, но безграничной. Позже, когда они мыли посуду (Ятен, к её удивлению, мыл тщательно и аккуратно, хотя и ворчал про «варварство ручного труда в эпоху роботов»), он снова стал серьёзным. — Слушай, про визиты к врачу… ты точно не хочешь, чтобы я пошёл с тобой в следующий раз? Я могу отменить всё. Я буду сидеть и смотреть, как они там тебя… сканируют. И задавать различные неудобные вопросы. — Ятен, всё в порядке, — успокоила его Минако, вытирая тарелку. — Пока что всё идёт хорошо. Ты и так слишком много волнуешься. Однозначно больше, чем я сама. — Я не волнуюсь! — запротестовал он, но тут же сбавил тон, увидев её взгляд. — Ладно, волнуюсь. Но это продуктивное волнение. Я уже изучил все рейтинги роддомов в Токио. И заказал пробники органической детской косметики из Франции. И… — он замолчал, опустив глаза. — Я хочу, чтобы всё было идеально. Для тебя. Для него. Или для неё. Минако положила тарелку, вытерла руки и подошла к нему. Она взяла его лицо в свои ладони. — С тобой, самым заботливым и смешным будущим папой на свете, всё уже идеально. Даже с синим картофелем и уроками сарказма для нерождённого младенца. Он прижал свои ладони к её рукам на своих щеках и прикрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Без шуток, без прикрас. Эти три слова в его устах значили больше, чем любые поэмы. — Я знаю, — прошептала она. — И я тебя тоже. Очень. Вечер закончился тем, что они устроились на том самом диване, заваленном подушками. Минако читала книгу по детской психологии, а Ятен… Ятен лежал, положив голову ей на колени, и смотрел в потолок, водя пальцем по воздуху. — Что ты делаешь? — спросила она, отрываясь от книги. — Проектирую, — ответил он таинственно. — Мобиль для кроватки. Не просто какие-то глупые зверюшки. Миниатюрные манекены в одежде от великих кутюрье. Чтобы с пелёнок прививать вкус. Вот идёт крошечный Ив Сен-Лоран, а за ним плывёт мини-Коко Шанель… Минако снова рассмеялась, положила книгу и начала перебирать пальцами его мягкие, пепельные волосы. Он заурчал почти так же громко, как Артемис, и прикрыл глаза.  В этой квартире, пахнущей красками, едой и счастьем, Ятен Коу был не наследником империи, не грозным дизайнером, не циничным остряком. Он был просто влюбленным, слегка сумасшедшим от счастья мужчиной, который строил воздушные замки из детских мобилей и радужного супа, мечтая о самом главном своём проекте — семье с женщиной, которая заставила его сердце биться в ритме веселья и красок. И ничто в мире не могло быть лучше этого.  Вечер плавно перетёк в ночь. Ятен и Минако лежали в её кровати под лоскутным одеялом, которое она сшила сама — лоскутки бархата, шёлка и вельвета с ее концертных костюмов. Артемис устроился у них в ногах, свернувшись калачиком. Тишина была тёплой и уютной, но в ней витала невысказанная мысль. Минако лежала на спине, глядя в темноту потолка, где свет уличных фонарей рисовал причудливые узоры через жалюзи. — Ятен? — тихо позвала она. — Мм? — он лежал на боку, обнимая её за талию. Его лицо было прижато к её плечу. — Я сегодня разговаривала с менеджером… Оказывается, Сейя планировал тур Вины на следующий год, — её голос прозвучал чуть сдавленно. — Пришлось… всё отменить. Все контракты, промо, даже запись нового сингла отложили. Ятен сразу пришёл в себя. Он приподнялся на локте, чтобы видеть её лицо. В полумраке он разглядел не радость будущей матери, а тень грусти на её обычно беззаботном лице. — Солнышко… — начал он, но она перебила. — Я знаю, я знаю! Это желанно, это прекрасно, и я счастлива! — она быстро проговорила, словно оправдываясь. — Но… это всё равно как остановить поезд на полном ходу. Вина сейчас на пике популярности. Билеты на ее концерт распродаются за считанные минуты, хейтеры пишут тонны гневных комментариев, а фанаты поюткаждую ее песню. Я стала… сексуальной, дерзкой, неудержимой Венерой. А теперь… — она положила руку на едва заметный ещё животик, — теперь я буду просто… Минако. Которая варит суп и поёт колыбельные. Ятен слушал, не перебивая. Он видел не каприз, а искреннюю боль артиста, прощающегося со своей яркой, шумной ипостасью. Он аккуратно отодвинулся и сел, прислонившись к изголовью. Затем усадил её рядом, обняв аккуратно за плечи. — Во-первых, — сказал он, целуя её в висок, — ты никогда не будешь «просто Минако». Ты — Минако Айно. Гениальная, безумная, потрясающая певица и создательница самого ужасающего и прекрасного радужного рагу в истории. Материнство не отнимет это. Оно добавит новый, дико интересный слой. Он взял её руку и прижал её ладонь к своей груди, прямо к сердцу. — Во-вторых, кто сказал, что поезд остановился? Он просто делает вынужденную, очень важную остановку на станции «Самое Крутое Приключение». А потом, когда наш маленький пассажир немного подрастёт и сможет находиться с няней, машинист может снова дать газ. Если захочет. Минако слабо улыбнулась, прижимаясь к нему. — Ты думаешь? — Я знаю, — заявил Ятен с полной уверенностью. — Смотри. Твой продюсер — кто? Сейя Коу. Человек, который сделал из трёх нервных подростков мировую поп-сенсацию. Человек, который умеет продавать воздух, если этот воздух пахнет талантом. И этот человек — мой брат. Который, кстати, скоро будет мне должен невероятное количество одолжений за все мои будущие бессонные ночи и испорченные дизайнерские вещи детской едой. — Он хитро прищурился. — Когда ты захочешь вернуться, Сейя вновь сделает невозможное. Он организует тебе такоевозвращение, что все забудут, что ты уходила. Но ты вернешься уже не Виной, в Минако Айно. Легендой, которая взяла паузу, чтобы создать другую легенду — нашу. И это будет в тысячу раз круче. Его слова, смесь безудержного оптимизма, братской солидарности и абсолютной веры в неё, начали растапливать лёд сожаления в её душе. Она рассмеялась уже более искренне. — «Легенда, создавшая легенду»… звучит как название дурацкого аниме. — Я как раз об этом! — Ятен оживился. — Ты будешь уже не секс-символом для подростков, а иконой стиля и творчества для всех возрастов. Это эволюция, солнышко. А я, как твой личный пиар-гений и муж, помогу её возглавить. Он говорил так страстно и убедительно, рисовал такие красочные перспективы, что Минако невольно начала им верить. Она вздохнула, но теперь это был вздох облегчения. — Ты прав… Сейчас… сейчас я хочу этого. Дома. Тишины. Красивых обоев в детской и твоего смеха. Сцена может подождать. Она никуда не денется. — Вот именно, — Ятен снова притянул её к себе. — А пока мы можем репетировать колыбельные. Ты пой, а я буду делать критические замечания по аранжировке. Например: «Слишком мало баса, дорогая. Малыш должен чувствовать ритм с пелёнок». Минако посмотрела на него, на этого человека, который из циника превратился в её личного защитника, мечтателя и стратега. Она кивнула, и в её глазах стояли слёзы, но теперь это были слёзы счастья и надежды. — Согласна. На всё. И на суп, и на сцену. Главное — чтобы мы были вместе. — Вместе, — повторил Ятен, как самое священное слово. — Звучит даже лучше, чем «синий картофель». Она фыркнула сквозь слёзы и толкнула его плечом. Он засмеялся, повалил её на подушки и начал целовать, смеясь и придумывая новые безумные планы на их общее будущее — будущее, в котором будет место и колыбельным, и мировым турне, и большой, настоящей семье, которую они помогут собрать по кусочкам. Вместе.  Смех утих, сменившись тихим, тёплым мурчанием Артемиса и синхронным дыханием двоих молодых людей. Но сон не шёл. Мысли, поднятые разговором, продолжали кружиться, как осенние листья за окном. Ятен лежал на спине. Одна рука была закинута за голову, другая — лежала на животе Минако, рисуя невидимые узоры на тонкой ткани её пижамы. Он смотрел в потолок, но видел не его, а отражение своих мыслей. — Мин? — позвал он тихо, почти шёпотом. — Ммм… — она ответила сонным горловым звуком, уже на грани забытья. — А почему ты до сих пор не сказала «да»? — спросил он. Вопрос висел в воздухе давно, но он задал его только сейчас, в этой безопасной темноте. Минако слегка вздрогнула. Сон отступил на шаг. — «Да»… чему? — пробормотала она, хотя прекрасно понимала. — Моему предложению. Я уже, кажется, три раза спрашивал. Первый раз — на балконе у отца, после того как ты рассказала про ребёнка. Второй — в ресторане, когда мы праздновали твой новый сингл. Третий — прямо здесь, два дня назад, когда мы выбирали имена из книжки. — В его голосе не было обиды. Было лёгое, но настойчивая любопытство. — Я делаю что-то не так? Слишком криво? Недостаточно пафосно? Или наоборот, слишком пафосно? Минако перевернулась на бок, чтобы быть лицом к нему. В темноте он видел только смутные очертания её носа, губ, сияние глаз. — в первый раз ты спросил… потому что узнал о ребёнке и почувствовал, что должен это сделать. Второй раз— потому что был на эмоциях, на эйфории. Потом — потому что мы листали книжку и всё казалось идеальным, — её голос был тихим, но ясным. — А я… я всегда мечтала, что меня позовут замуж от чистого сердца. Не потому что «надо» или «логично». Не как следующий шаг после ребёнка. А потому что без меня — музыка теряет смысл, сцена кажется пустой, а жизнь… жизнь уже другая. Просто потому что я — это я. Как в песнях, которые я пела. Безумие, страсть, что-то... от чего захватывает дух. Она говорила не упрёком, а с лёгкой, сонной грустью. Как о чём-то прекрасном, но, возможно, недостижимом. Ятен слушал, не перебивая. Его пальцы на её животе замерли. — А разве не так? — наконец выдохнул он. — Разве я могу теперь без тебя? Ты смеёшься — и весь мой циничный мир переворачивается с ног на голову. Ты поёшь в душе— и для меня это лучше любой оперы. Ты просто спишь вот так рядом — и это единственное место во вселенной, где я чувствую себя… дома. Не в особняке Коу. А дома. Минако улыбнулась в темноте. Её рука нашла его щёку. — Это… красиво. Как текст из хорошей песни. Но ты сказал это только сейчас. А тогда… тогда ты просто был счастлив от новости и подумал, что так надо. Я хочу, чтобы это было… особенным. Не очередным пунктом в плане «идеальной жизни Ятена Коу». Не "семейным контрактом", как у многих других членов вашей семьи... А безумием. Таким же ярким и неожиданным, как выступление на стадионе. Чтобы сердце замирало. Она широко зевнула и её веки снова начали слипаться. — Не сердись… просто… я не о таком мечтала, стоя на сцене… представляя, как это будет… И прежде чем он успел что-то ответить, её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула, унося с собой в сны его незаконченный вопрос и свою девичью мечту о предложении, которое будет похоже на хит — запоминающимся, волнующим и от которого будут бегать мурашки. Ятен лежал неподвижно. Его острый, насмешливый ум, обычно работавший на сарказм и стратегию, теперь был полностью захвачен новой, сложнейшей творческой задачей. Он не обиделся. Он понял. Минако была артисткой до мозга костей. Для неё важна была драматургия, эмоция, подача. Она хотела не просто согласия на брак. Она хотела воспоминания, достойного финального аккорда громкого хита. Такого, чтобы петь про это на концертах через двадцать лет. И чёрт побери, он даст ей это. Уголки его губ поползли вверх в той самой, хитрой, ятеновской ухмылке. Глаза в темноте загорелись азартом, как будто он только что получил заказ на самое важное шоу в своей жизни. — Мечтала не о таком, а? — прошептал он, глядя на её спящий профиль. — Хорошо. Принято к сведению. Хочешь шоу? Получишь шоу. Он осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся и сел на край кровати. Артемис недовольно мотнул головой. Ятен взял с тумбочки свой планшет, но не для эскизов одежды. Он открыл чистый документ и начал быстро, почти лихорадочно набрасывать идеи. Не конструкции платьев, а… режиссёрские заметки. Сценарии. Эмоциональные пики. Идея 1: Арендовать целый концертный зал. Устроить "бенефис Вины", довести её до слёз... а затем выйти на сцену самому. С оркестром. Слишком пафосно? Возможно. Но для неё - норма. Идея 2: Украсть её прямо со съёмок клипа. На вертолёте. Привезти... куда? На крышу L'Éclipse, где всё будет в её любимых цветах? Банально. Нужно что-то с историей. Идея 3: Связаться с Сейей. Он же гений постановок. И он в долгу передо ним за его будущее отцовское безумие. Пусть поможет с саундтреком. С музыкой. Он работал, как сумасшедший, забыв о времени. Это должен был быть не просто жест. Это должно было быть продолжением их дуэта. Ярким, театральным, слегка дурацким, сентиментальным и абсолютно их. Через час он отложил планшет и снова лёг, обняв спящую Минако. Он прижался губами к её плечу. — Никуда ты не денешься, дорогая, — прошептал он ей в кожу. Звук терялся в ткани и сне. — Ты всё равно станешь Минако Коу. Просто потому что я без тебя — это не я. Без твоего смеха, твоих дурацких песен в душе и этой твоей веры в то, что мир — это место для красок и безумия. — Он закрыл глаза, и на его лице застыла уверенная, счастливая улыбка. — А насчёт «особенного»… о, малышка, ты даже не представляешь. Уж я-то постараюсь. Это будет такое предложение, что все твои концерты покажутся репетицией в подвале. Ты согласишься. Обязательно. Но Минако уже спала глубоким сном. Ей снились стадионы, море огней и смех будущего ребёнка где-то за кулисами. Она не слышала его слов. Не видела огня в его глазах. Не знала, что её сонное, искреннее признание запустило в нём механизм создания самого грандиозного, самого безумного и самого любящего «шоу» в истории Токио. Шоу под названием «Да». Ятен уснул последним с мыслью, что завтра начнёт действовать. Потому что теперь у него была не просто невеста и будущая мать его ребёнка. У него была его личная суперзвезда, его муза. И он, как её самый преданный фанат, должен был организовать для неё главное выступление в жизни. Выступление, после которого она скажет только одно слово. И это слово будет звучать для него слаще любого хита.  

***

Через несколько дней все было готово. Студия звукозаписи, та самая, где когда-то зародилась Вина, сверкала чистотой, но сохранила свой уютный, немного богемный хаос. На стенах висели различные платиновые диски, в стойках стояли гитары, мягкий свет софитов падал на маленькую сцену. В небольшом зале стояли несколько стульев, а на них сидели самые важные люди в мире: Коу Сейджи с непривычно мягким выражением лица, Тайки и Ами, держащиеся за руки, Ятен, нервно теребящий скрытый в кармане бархатный футляр, и, конечно же, Сейя с Тайо на коленях. Мальчик был наряжен в маленький смокинг (работа Ятена, естественно) и сидел, затаив дыхание, как и все остальные. Сейя позвал ее в эту студию для записи прощального соло Вины. Его идея была проста – он хотел создать онлайн-выступление Вины и выложить его в интернет-ресурсах, чтобы фанаты Минако увидели ее выступление в совершенно новом для нее формате и это вызвало бы дополнительный ажиотаж к ее персоне. Родственники были приглашены также не просто так. Сейя уверял, что если сделать онлайн-выступление в кругу семьи, фанатская база значительно увеличится, т.к. выступление станет еще трогательнее. Минако ничего не подозревая, думала, что это действительно тёплая встреча перед её уходом в декрет. Она вышла на импровизированную сцену студии в простом, но элегантном платье цвета шампанского, её короткие золотые волосы неизменно были собраны красным бантом и ярко сияли под студийным светом. Она улыбалась, но в её глазах была лёгкая грусть – прощание со сценой, даже временное, давалось нелегко. — Спасибо всем, кто сейчас слушает и смотрит наше прямое включение — сказала она, и её голос, даже без микрофона, заполнил зал своей хрипловатой теплотой. — Для меня большая честь петь для вас сегодня. Она спела две свои самые первые, ещё несовершенные, но самые искренние песни. На экранах онлайн-транслятора непрерывно шли восторженные комментарии от фанатов и различные подбадривающие смайлики. Сейя тихо подпевал, глядя на неё, и в его глазах была гордость – он сделал из этой девчонки звезду. Ятен не сводил с неё глаз. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и приземлиться к её ногам. После второй песни, как и было запланировано, свет в зале погас, оставив только один узкий луч, упиравшийся в пустую середину сцены. Минако смолкла, смущённо улыбнувшись в темноту. — Кажется, у нас небольшой технический… — начала она, но не закончила. Фанаты начинали уже оставлять тревоженные комментарии под живым выступлением Вины. Вдруг в луче света появилась маленькая фигурка в смокинге. Тайо, стараясь идти как можно увереннее, с серьёзным видом подошёл к микрофону, у которого стояла Минако. В руке он сжимал небольшой листок бумаги. — Тётя Минако, — звонко, чётко, как его учили, произнёс он. — Дядя Ятен тебя очень-очень любит. Даже больше, чем я драконов и ракеты. И… и он хочет спросить тебя кое о чём. Он протянул ей листок. Минако, ошеломлённая, автоматически взяла его. На бумаге детской рукой был нарисован огромный, корявый, но очень старательный цветок, а в центре –пятно, изображавшее кольцо. Внизу подпись: «От Тайо и всех нас». Минако рассмеялась, и в этом смехе прозвучали слёзы умиления. Она прижала листок к груди. — Это… самое красивое колечко, которое я когда-либо получала, — прошептала она. И в этот момент из темноты полились первые, тихие, берущие за душу аккорды акустической гитары. На сцену, всё ещё оставаясь в тени, вышел Сейя. Он не смотрел на родных. Он смотрел на брата, давая ему знак. Ятен глубоко вздохнул. Всё. Точка невозврата. Он встал и медленно пошёл к сцене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он вышел в луч света рядом с ошеломлённой Минако. Он взял у Сейи запасной микрофон. Его пальцы дрожали. — Солнышко… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, звучал хрипло и неуверенно. — Я… я не умею красиво выражать свои мысли. Ты это знаешь. Но для тебя… я попробую. Попробую передать тебе все свои чувства через эту песню. (Включаем Xolidayboy – Америка) Он кивнул Сейе. И под тихий, проникновенный перебор гитары, Ятен Коу начал петь. Его голос дрожал. Не было заметно, что он является одним из учатников одной из самых известных поп-групп Токио «Три Звезды». Его голоссрывалоя на шепот в самых сложных местах, но он пел с такой невероятной, обжигающей искренностью, что у всех в зале перехватило дыхание.

Я тебя выдумал

или почему ты так прекрасна?

Пойду ва-банк

Поставлю всё, что есть, на нас

А по дворам

Танцует дождь по этим лужам

А по глазам моим поймёшь

Что так мне нужно

Любить тебя

Отчаянно, как по телеку

И нам плевать

На этот мир бумажек и ценников

Тепла, нежна

Когда в огромном мире истерика

Ты как моя Москва

И мне нахрен не нужна Америка!

Я был невыносимый

Да, в голове нестабильный

Наглый, дико строптивый

Да-да, противоречивый

Не герой романа

Твоего любимого фильма

Я прятал шрамы за ширмой

Того гитарного дыма

Тебя увидев, я понял

Что не так уж далёко прекрасное

Я для тебя буду петь до последнего вздоха

В каждом Божьем я дне

В других мирах и эпохах!

 

Он пел про свою строптивость, про шрамы, спрятанные за сарказмом, про то, как она изменила его мир. Он не отрывал от неё взгляда. А она стояла, зажав в руках детский рисунок, и по её щекам катились беззвучные слёзы. Она видела не гламурного дизайнера, а того самого колючего парня, которого когда-то полюбила. Когда он вновь добрался до припева, его голос, хоть и хриплый, набрал силу. Он уже не пел. Он кричал своё признание в темноту зала, где сидела его семья:

Любить тебя

Отчаянно, как по телеку

И нам плевать

На этот мир бумажек и ценников

Тепла, нежна

Когда в огромном мире истерика

Ты как моя Москва

И мне нахрен не нужна Америка!

 

Последний аккорд гитары затих и повисла звенящая тишина. Ятен стоял, тяжело дыша, глядя на Минако. Вся его бравада, весь цинизм испарились. Остался только он – влюблённый, напуганный, дико нуждающийся в ней. Он опустился на одно колено. Не театрально, а устало, но с переполнявшими его чувствами. Он достал из кармана бархатную коробочку и открыл её. Внутри лежало не вычурное бриллиантовое чудовище, а простое, изящное платиновое кольцо с небольшим сапфиром цвета её глаз. — Минако Айно, — сказал он, и его голос был тихим, но каждое слово было слышно в абсолютной тишине. — Я не буду говорить, что ты сделала меня лучше. Потому что с тобой я стал собой. Настоящим. Тот, кто смеётся над твоим супом, строит воздушные замки для нашего ребёнка и готов петь фальшиво перед всей семьёй, лишь бы ты улыбнулась. Я не предлагаю тебе стать следующей «Коу» в списке. Я прошу тебя… будь моим домом. Моей вечной, самой громкой и самой правдивой песней. Выходи за меня. Не потому что надо. А потому что я не могу и не хочу дышать в мире, где тебя нет рядом. Потому что моё «надо» – это ты. Он замолчал, не в силах больше говорить. Просто смотрел на неё, и в его зелёных глазах, всегда таких насмешливых, теперь светилась мольба, любовь и надежда. Минако смотрела на него, на это кольцо, на детский рисунок в своей руке. Она смотрела на Сейю, который тихо улыбался, держа на руках сияющего Тайо. Она видела лица всех, кого любила. И ту самую, особую драматургию, о которой мечтала, которая сейчас разворачивалась прямо перед ней. Это было идеально. Дурацко, искренне и безумно романтично. Она уронила рисунок, упала перед ним на колени, не обращая внимания на платье, и обхватила его лицо руками. — Да, — выдохнула она сквозь слёзы и смех. — Да, да, тысячу раз да! И я люблю тебя больше жизни! Да! Она поцеловала его. Тайки с Ами обменялись редкими, но тёплыми улыбками. Коу Сейджи одобрительно хмыкнул. Тайо вырвался из рук Сейи и побежал к влюбленным, чтобы влезть в объятия между ними. В это время час поклонников в прямом эфире разрывался. Никто не подозревал, что Вина и барабанщик «Трех Звезд» встречаются. И что он только что сделал ей предложение. Это был настоящий фурор. Сейя, стоя со своей гитарой, смотрел на эту сцену. Боль за Усаги, тоска по ней, ярость к Мамору – ничто не исчезло. Но в этот момент его сердце наполнилось странным, горько-сладким чувством. Это было возможно. Счастье. Настоящее, громкое, немножко дурацкое. Возможно даже для него. Глядя на сияющее лицо брата, он поклялся себе, что однажды и он услышит своё «да». Не на сцене. В тишине. Но оно будет. Ради Тайо. Ради неё. Ради них. А пока он улыбался, подхватывая на руки прибежавшего к нему обратно сына, и аплодировал вместе со всеми, празднуя первую, маленькую, но такую важную победу любви в их семье. Война ещё не была выиграна. Но этот момент был глотком воздуха, напоминанием, за что, в конечном счёте, они все сражались.