Анатомия капитуляции

Сеул остался где-то далеко внизу. Чонгук сидел в кресле самолёта, глядя в иллюминатор, и чувствовал, как напряжение вчерашнего дня отпускает. Разговор с матерью, тост отца, слова Лестата — всё это смешалось в голове в тяжёлый клубок, который он никак не мог распутать. Тэхён сидел напротив, с бутылкой колы в одной руке и карандашом в другой. — Я никогда не был в Германии, — сказал Тэхён, не отрываясь от рисования. — Там правда так красиво, как в фильмах? — Правда. — Чонгук повернулся к нему. — Особенно зимой. Рождественские ярмарки уже закончились, но снег остался. Старые замки, готические соборы. Думаю, что тебе понравится. — Мы поедем в замки? — Мы будем жить в одном из них, он семейный. — самодовольно хмыкнул Чон, но для скромности добавил. — Там есть штат прислуги, но не такой обширный, как в Корее. — Это похоже на сон. — лисёнок проморгался, отрывая глазки от бумаги. — Ещё вчера я сидел с бабушкой, а сегодня лечу в Германию с тобой. — Жизнь быстро меняется. — С тобой — да. — Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. — Ты как будто из другого мира. Иногда я смотрю на тебя и думаю: как это вообще могло случиться? Я — просто студент, а ты… — А я просто человек, — перебил Чонгук. — Который тоже ест, спит и боится, как и все другие люди. — Ты боишься? — Ким фыркнул. — Верится с трудом. Чонгук отвёл взгляд. Хороший вопрос. Чего он боится? Потерять контроль? Потерять себя самого? Или деньги? Больше всего мужчина боялся потерять сына. И так было всегда. — Змей, — совершенно не по-философски ответил мужчина, но и не соврал — он этих тварей слизистых пугается до жути. — Зануда. — лисёнок закатил глазки и вернулся к рисованию. — Все чего-то боятся, Тэхён. Просто не все показывают. Спустя пару минут Тэхён снова заговорил, только теперь Чонгук слушал его вполуха и думал о своём. Мать сказала вчера: «Ты любишь этого мальчика». Отец сказал: «Что бы ты ни выбрал, я приму». Лестат сказал: «Ты заслуживаешь быть счастливым». А он сам не сказал ничего. Ни им. Ни себе. — В Баварии есть замок, который строил сумасшедший король. Он хотел жить в сказке и потратил на это всё состояние. — Людвиг Второй, — подсказал мальчику Чонгук. — Нойшванштайн, действительно красивый замок. — Поедем? — Поедем. — легко согласился мужчина. Вот уж действительно два сумасшедших, только Людвиг бежал от реальности, а для Чонгука его реальность и была сказкой. Увидев замок, Тэхён забыл как дышать. Здание было воплощением позднего классицизма — высокие окна с белыми наличниками, треугольный фронтон с колоннами. Никакой средневековой мрачности, никаких башенок и бойниц. Только элегантность. Замок напоминал скорее загородную резиденцию какого-нибудь графа девятнадцатого века, чем традиционный немецкий замок. Внутри было ещё грандиознее: мраморный холл с колоннами, широкая лестница, уходящая на второй этаж, хрустальные люстры, отражающие свет. Тэхён шёл медленно, боясь прикоснуться к чему-либо, словно всё вокруг могло рассыпаться от одного дыхания. Пока лисёнок разглядывал замок, мужчина отдавал приказы домработнице. Он нашёл его немного позже, когда Тэхён разглядывал мазню на холсте. Ну естественно, где он ещё мог быть. Чон подошёл сзади, обняв его за талию. — Нравится? — шёпотом спросил мужчина. — Здесь есть картины, — бормотал мальчишка, разглядывая стены. — Настоящие картины. Это же девятнадцатый век? — В основном да, — Чонгук отошёл, наблюдая за его реакцией. — Коллекция собиралась несколькими поколениями. Есть несколько полотен эпохи рококо, но основная часть — классицизм и бидермейер. — Бидермейер, — мальчишка замер перед портретом женщины в платье с пышными рукавами и гладкой причёской с пробором посередине. — Ты знаешь, что такое бидермейер? — Немного. — конечно знал, но у лисёнка слишком сильно горят глазки, пусть расскажет, а Чонгук освежит знания. — Это стиль в искусстве и моде первой половины девятнадцатого века. Уютный и домашний, после наполеоновских войн люди хотели покоя. Женщины носили платья с завышенной талией, но уже не такие лёгкие, как в ампире. Рукава стали пышнее, юбки — шире. — Тэхён говорил и светился изнутри. — А причёски! Видишь пробор посередине и гладкие волосы, уложенные на висках? Это классика бидермейера. Идеальная симметрия. Тэхён в своей стихии — глазки горят, руки жестикулируют, слова льются рекой. Такого лисёнка Чон готов был слушать бесконечно. — Ты знаешь про это больше, чем любой искусствовед, — сказал мужчина, когда Тэхён наконец выдохся. — Я просто люблю моду, — Тэхён смутился, но не перестал улыбаться. — Для меня история — это не только даты и войны. Это то, как люди одевались, как выглядели, что считали красивым. Это же окно в их мир. — Окно в мир, — повторил Чонгук. — Хорошо сказано, лисёнок. Они поднялись на второй этаж, где их ждали жилые комнаты. Горничные встретили гостей с европейской учтивостью — ни тени любопытства. — Ваши комнаты готовы, герр* Чон, — одна из горничных говорила с сильным баварским акцентом, это резало уши мужчины. — Мы натопили камины, как вы просили. — Спасибо, Хельга. Их комнаты оказались смежными — гостиная, две спальни, ванная. Но Чонгук, к удивлению Тэхёна, даже не сделал вид, что они будут спать отдельно. Просто бросил сумку в первой спальне и прошёл во вторую, где уже стоял раскрытый чемодан Тэхёна. — Располагайся, через час спустимся ужинать. Здешний повар готовит фантастический шницель. — Подожди, — Тэхён поймал его за рукав. — Это всё — он облизал губы. — Это реально? — Что именно? — не понял его Чонгук. — Замок, картины все эти, вот это всё, — Тэхён обвёл рукой комнату. — Действительно твоё? О святые небеса! Тэхён его принимает за лжеца? Но ведь мужчина соврал ему всего один раз, когда тот рассказывал, чем отличается «кутюр» и «от кутюр». В остальном — нет. Мог недоговорить где-то, утаить, подменить понятия, но не ложь ведь! Это оскорбило мужчину. — С добрым утром, Тэхён. — Чон улыбнулся, не злясь на лисёнка за то, что тот ему не поверил изначально. — Насколько же ты богат. — задумчиво произнес юнец. Чонгук толкнул язык за щёку, оглядел Тэхёна и покинул комнату. То есть они знакомы уже полгода, а этот пиздюк только начал интересоваться его богатством? Нет, ну серьёзно? Какой стыд. Чонгук уже через неделю всё знал про своего мальчика. Тэхён безнадёжен. Ужин прошёл в малой столовой — камерной комнате с видом на заснеженный парк. Домработница подала телячий шницель с картофельным салатом, гамбургеры и яблочный штрудель на десерт. Тэхён ел и не мог перестать удивляться. — У твоей семьи есть замок в Германии, — повторил он в который раз. — Просто есть, как запасная квартира. — Моя мать настояла, чтобы мы сохранили это всё. Говорила, что семья без истории — не семья. — Чон улыбнулся. — Но мне кажется, что она просто хотела жить в Германии, ей здесь очень нравится. — Ты очень тепло о ней говоришь. — Она заслуживает. — Чонгук встретил его взгляд. — Мама единственная, кто всегда принимала меня любым. — А отец? — Отец принимает только результат. — фыркнул мужчина. На следующее утро Чон обнаружил, что проснулся один в кровати. Было непривычно, обычно лисёнок спал как убитый, тем более в выходные дни, тем более после перелёта. Чон принял душ, переоделся и отправился искать светловолосую лисицу. Надо бы заставить его покрасить волосы в рыжий. Со светлыми Тэхён был слишком невинен. — Это моя прабабка, — голос Чонгука раздался за спиной. Тэхён даже не услышал, как он подошёл. — С мужем и детьми, фотография тысяча девятьсот десятого года. — Какое платье, — выдохнул Тэхён, разглядывая корсет, пышные рукава, кружевной воротник. — Это переходный период от модерна к более строгой моде. Уже нет безумных турнюров, но ещё сохраняется женственность силуэта. А причёска — посмотри, это же настоящий эдвардианский стиль! — Ты можешь так рассказать про каждую фотографию? — Могу. — Тэхён поднял на него сияющие глаза. — Это моя суперсила. — рассмеялся юнец. — Тогда рассказывай. И Тэхён рассказывал. Час за часом, фотография за фотографией. Про корсеты и кринолины, про моду прекрасной эпохи и ар-нуво, про то, как Первая мировая изменила женский гардероб, сделав его практичнее, и как двадцатые годы подарили миру свободные платья-футляры. Чонгук слушал. Просто слушал, не перебивая, не отвлекаясь на телефон, не думая о работе. Сладкий голосок Тэхёна успокаивал мужчину. И, наверное, впервые Чон смотрел на эти губы и не хотел просунуть меж них свой член. — Ты правда хочешь это слушать? — спросил Тэхён, заметив, как долго они сидят. — Правда. — Но это же скучно, Лестат постоянно надо мной подтрунивает. — Ты не скучный. — Чонгук сделал пометку в голове, что надо дать сынуле пиздов, а то привык топтать самооценку других. — И то, что ты любишь, не может быть скучным. Тэхён замер и отвёл взгляд, но Чонгук успел заметить, как дрогнули его ресницы. Да, сынуля определённо получит подзатыльник. У Тэхёна слишком низкая самооценка. — Пойдём, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Я покажу тебе гардеробную, там хранятся настоящие платья тех времён. — Там есть настоящие платья? Можно посмотреть? Можно потрогать? — Я уже как-то говорил, что тебе всё можно, — Чон чмокнул его в макушку. — Ничего не изменилось с того времени. Гардеробная оказалась отдельной комнатой на третьем этаже. Домработница, которой Чон вчера сказал, что Тэхён учится на дизайнера, заранее проветрила помещение и разложила самые интересные экспонаты на специальных манекенах. — Это музей, — прошептал Тэхён, разглядывая всё с неподдельным интересом. Платье из синего бархата с отделкой из горностая, вечерний туалет из серебристого шелка с завышенной талией, кринолин, который мог бы надеть персонаж из «Унесённых ветром». И отдельно — мужские сюртуки, жилеты, цилиндры. Тэхён подошёл к бархатному платью, протянул руку и замер, не решаясь прикоснуться. — Можно? — спросил он у Чонгука, как ребёнок у взрослого. — Оно твоё, если хочешь. — Что? — Тэхён обернулся. — Нет! Я не могу! Это же историческая ценность! — Это семейная ценность, — поправил Чонгук. — И если она сделает тебя счастливым, то она твоя. — Зачем ты это делаешь? Слова застряли в горле. Привык потакать твоим капризам, наверное, поэтому. Но тоже не подойдёт — тогда лисёнок совсем на шею сядет и ножки свесит. — Затем, что ты заслуживаешь красивых вещей, — Чонгук пожал плечами. — Спасибо, — улыбнулся Тэхён и вернулся к платьям. Так было правильно. Красивым вещам — красивые вещи. До самого вечера юнец изучал коллекцию, делал заметки в телефоне, фотографировал детали — вышивку, пуговицы, кружево. Чонгук сидел в кресле у окна, читая отчёты, которые Хосок и Харин присылали почти каждые два часа, и краем глаза следил за Тэхёном. Лисёнок светился. Он забывал обо всём, погружаясь в мир красоты. Иногда наступало озарение, юнец вспоминал, что он не один тут вообще-то, поднимал глаза, встречался взглядом с Чонгуком и улыбался. — Это же настоящий жилет девятнадцатого века! Посмотри на вышивку! Это сделано вручную! — Вот это да, — Чонгук кивнул, бросив безразличный взгляд на этот кошмар. — Примерь! — Тэхён сунул жилет ему в руки. — Я хочу посмотреть, как это сидит на современном человеке. — Тэхён… — Примерь! Пожалуйста! Чонгук вздохнул, но подчинился. Снял пиджак и надел жилет поверх рубашки. Проклиная Тэхёна и его предков — и в кого эта несносная лисица такая упрямая? — Боже, — выдохнул он. — Ты выглядишь как аристократ девятнадцатого века. — Спасибо? — Чон приподнял бровь. — Нет, правда. — Тэхён обошёл его кругом. — У тебя идеальная фигура для исторического костюма. Если бы ты жил в те времена, ты был бы тем, кого рисовали на портретах. — А ты? — Чонгук поймал его руку, останавливая. — Что я? — Кем бы ты был? — Я был бы портным, — сказал не задумываясь и посмотрел на Чона, словно тот задал самый тупой вопрос. — Я бы шил платья для прекрасных дам и жилеты для таких красавцев, как ты. И был бы счастлив. — Ты и сейчас счастлив? — С тобой — да. Чонгук молчал, снова опешив от лёгкой откровенности. А куда делся забитый мальчик, который боялся сказать свой возраст его матери? Ответ лежал на поверхности: Тэхёну комфортно вместе с мужчиной. Чонгук дарил ему минуты счастья и покоя, порой омрачая его дни ссорами. Но как там говорится? Чон нахмурился, пытаясь вспомнить. Ах да! Милые бранятся — только тешатся. И совершенно неважно, что тешится один Чонгук. — Пойдём ужинать, — сказал мужчина, чмокнув его в висок. — Повар обещал приготовить жаркое по-баварски. За пять дней они успели объехать пол-Баварии. Нойшванштайн, который Тэхён фотографировал со всех ракурсов. Оберзальцберг, где когда-то стоял дом Гитлера, а теперь музей. Но там Тэхён быстро расстроился, и они ушли пораньше. Лисёнок впитывал всё как губка. Фотографировал архитектуру, зарисовывал детали, записывал впечатления в блокнот. Чонгук рядом молчал, платил, заказывал столики, продумывал программу, если что-то в изначальной не понравилось мальцу и думал, что Хосок получает слишком мало за свою работу. Он сейчас чувствовал себя личным помощником Кима, и не то чтобы он был против. Но вместо денег получает под конец дня худое тело. Может, Хосоку тоже найти кого-то и перестать платить? Он написал помощнику свою мысль, получив в ответ смайлик среднего пальца. А такой план был хороший. В последний вечер они сидели в библиотеке замка. Камин горел, за окнами падал снег, на столике дымились два бокала глинтвейна. Тэхён листал книгу по истории костюма, найденную на полках, а Чонгук читал новости. Ничего не предвещало беды. Абсолютно ничего. Пока Тэхён не сел на колени мужчины и с чего-то вдруг решил сказать: — Я люблю тебя. И люблю не потому, что ты хорош собой, а потому, что в тебе больше меня, чем во мне самом*. И поцеловал, не давая Чонгуку ответить. Ничего не предвещало беды, кроме этого. Капитуляция лисёнка была красива. Катастрофа Чонгука принимала новый масштаб. — Спасибо за эту неделю, — прошептал он мужчине в губы. — Это было прекрасно. — У нас будет ещё много таких. — он и сам не понял, обещает или спрашивает. Решив не заморачиваться, Чонгук обнял лисёнка, прижимая к себе посильнее. За окнами падал снег, а здесь, в тепле, в библиотеке старого замка, Чонгук ахуевал от происходящего. Если бы мужчина знал, что Тэхён признается ему в любви в ебучем замке, то спалил бы его дотла. Впервые он не испытал удовольствия от признания в чувствах. Одно дело — знать, когда тебя любят. И совершенно другое — когда тебе об этом говорят прямо. Кто вообще вот так в лоб признаётся в своих чувствах? Тэхён ещё слишком юн для любви, совершенно не знает, что означает это глубокое слово. За всю свою жизнь Чонгук не любил никого, кроме семьи, и что-то ему подсказывает, что он и не испытает это чувство. Списав всё на благодарность, Чон выдохнул, успокаивая себя самого. Он получил, что хотел. Пора заканчивать этот фарс. Когда они возвращались в Корею, проведя в Германии две недели, Чонгук решил, что играть с лисёнком весело, но пора заканчивать. Слишком далеко всё заходило, и на этот раз не только со стороны Тэхёна.