Буду твоим пëсиком

26 июня 1997 года

      Провести двухнедельный отпуск в Питер было не самой плохой идей, хотя изначально Петя слабо представлял, чем ему там вообще заняться. Фанатом культуры он никогда не был — как-то не заложили в него такие ценности в его семейке. У матери было проблем по горло, чтобы думать о чём-то ещё, отец кроме бутылки интересов не находил, а сам Петя в детстве больше любил крутить гайки в гараже деда, чем читать книжки про Эрмитаж. Но побывать в большом городе было любопытно. Просто походить по улицам, посмотреть, как живут люди за пределами его областного городка, где все друг друга знают по имени-отчеству и где новость о том, что у кого-то сломался «жигулёнок», обсуждается неделю. Питер казался другим миром — огромным, шумным, чужим и того притягательным.       На продуктивный отдых — экскурсии, музеи, театры — он бы ни за что не согласился. А вот бесцельно шататься и смотреть, как живут за пределами его Мухосранска, глазеть на витрины, пытаться торговаться со спекулянтами на Апрашке, сидеть на лавочках и курить, глядя, как по Невскому идут люди в непривычной одежде — это пожалуйста, он был совсем не прочь. К тому же июнь, белые ночи. Все только и твердили, что это «нечто особенное». А он же дурак, надо же всё на своих шишках проверить. Но внутри всё-таки теплилась какая-то детская надежда: вдруг правда что-то перевернётся, вдруг эта бесконечная серость хоть немного рассеется.       Главное же, почему он вообще согласился на эту авантюру — ему чудом удалось достать билет на Гражданскую Оборону. Почти под занавес отпуска, в последний четверг июня. Огромным фанатом Петя себя не считал. Слушал Летова время от времени, когда попадалась кассета или кто-то включал магнитофон на работе. Но слова цепляли. Особенно в последние месяцы, когда всё внутри как будто прогнило. Расставание с Верой добило окончательно. Прожили вместе четыре года, ругались редко, но что-то всё равно выматывало их обоих. Она ушла к коллеге с нормальной зарплатой и перспективой квартиры. Сказала: «Ты хороший, но с тобой как будто вечно ждёшь чего-то, чего не будет». С тех пор прошло полгода, а внутри всё так и ныло.       Работа в автомастерской тоже доконала. Запах бензина, машинного масла, вечные «срочно», начальник-алкаш, который каждую пятницу пропадал, а в понедельник приходил с похмелья и орал на всех подряд. Вечера Петя проводил с бутылкой «Очаково» или «Балтики» — в зависимости от того, сколько оставалось в кармане. Пил один, смотрел в потолок или телевизор, включал кассетник и ждал, когда отпустит. Не отпускало.       Концерт стал последней соломинкой. Хотелось просто почувствовать себя живым и заглушить жравшую изнутри тоску, даже если это и стоило приличных денег и тусовки в толпе людей, с которыми взаимодействовать не очень-то и хотелось.       Личностный кризис подкрался незаметно и душа требовала уйти в отрыв.       Первую половину дня перед концертом он бесцельно слонялся по центру. За месяц успел вдоволь наесться видами Невы, Медного всадника, каналов и толпами туристов с фотоаппаратами на Невском, так что теперь выбирал места поспокойнее. Окольными путями ноги принесли его от окрестностей Площади Александра Невского к Владимирской. Дальше нести отказались — жара стояла несусветная, асфальт плавился под кедами, пот стекал по спине, свитер неприятно лип к телу. В горле пересохло, в голове гудело. Так что, недолго думая, он решил перед концертом выпить пива в какой-нибудь подворотне.       В ближайшем ларьке удалось купить две банки «Балтики» и пачку сухариков, так что начинался день уж точно неплохо. Дойдя до ближайшей железной решëтки Петя дождался, пока какая-то тётка в цветастом халате и тапочках вышла вынести мусор. С вежливой улыбочкой придержал калитку, проскользнул внутрь, и со своим нехитрым скарбом развалился на скамейке под раскидистой липой.       Тень, тишина, запах нагретого асфальта и зацветающего дерева. Идеально.       Людей вокруг было мало. То ли все разъехались по отпускам, то ли работали — как никак, четверг. Так что первая банка была за товарищей работяг, которым повезло меньше, чем Пете, и которые вместо пива глушат какую-нибудь дрянь на проходной.       Он сидел, жевал сухарики, смотрел, как по листьям ползают какие-то насекомые. Где-то вдалеке гудели машины, на верхних этажах с дребезжанием хлопнула форточка. В голове крутились обрывки мыслей: «Может, после концерта не возвращаться сразу в номер? Побродить по ночному Питеру, пока светло…». И тут мимо прошёл он.       Слишком высокий — двух метров ростом уж точно, может даже с парой-тройкой лишних сантиметров — молодой мужчина, худой, как жердь. Выглядел он так, что в родном городе Пети ему в первый же день объяснили, что к чему и поставили на место. Культурная столица до сих пор приводила его в культурный шок обилием неформалов всех мастей.       Вот и сейчас: рваная косая удлинённая чëлка, чокер с шипами, серьга в ухе, обтягивающие чёрные штаны, хорошо подчёркивающие все самые интересные части тела.       «Пидорас», — привычно мрачно резюмировал Петя, так сильно сжимая в руке полупустую банку, что жесть хрустнула, издав металлический звук       Привлечëнный звуком, мужчина мгновенно обернулся. Его карие глаза, казавшиеся практически чëрными, особенно на фоне его болезненно-бледной кожи, встретились взглядом с его зелëными. Губы мужчины растянулись в широкой белоснежной улыбке. В глазах его мелькнуло что-то хищное и заинтересованное.       Петя отвернулся первым. Сердце стукнуло сильнее обычного. «Да пошёл он», — мысленно сплюнул и допил пиво одним долгим глотком. Пустую банку смял и, не глядя, кинул мимо мусорки. Внутри что-то неприятно шевельнулось — не то стыд, не то раздражение. Он тряхнул головой, прогоняя ощущение.       К половине пятого он решил, что пора бы уже выдвигаться. Крюками выйдя на Лиговский, он дошëл до Обводного канала и за мостом уже виднелся его пункт назначения — низкое жёлтое здание, очередь до которого тянулась по набережной.       В клубе было душно, как в бане, и слишком шумно. Толпа слилась в одну хаотичную массу: панки в кожанках, студенты в потрёпанных джинсах, девчонки с ярким макияжем, парни с бутылками в руках. Стоял запах пота, пива, сигарет. Петя протиснулся чуть ближе к сцене. Разглядеть что-то он едва ли мог, но хотя бы слышно.       На сцене проверял звук Летов, распевая «Мëртвых»:

Мёртвые не спорят — не хотят Не стареют, не скорбят Мёртвые не сеют и не жнут Не потеют, не поют

      Петя усмехнулся краем рта. Странно слышать это вживую. Слова, которые раньше жили только в динамиках магнитофона, вдруг вырвались наружу и стали общими.       И тут — ошибки быть не могло — тот же двухметровый силуэт. Тот же чокер, та же чёлка, та же бледная кожа, которая в полумраке казалась синюшного оттенка. Он стоял чуть в стороне, лениво покачиваясь в такт музыке.       Бледный, как он мысленно окрестил этого типа, хотя в голову лезли совершенно другие слова не слишком деликатного характера, повернул голову. Их взгляды снова встретились. Узнавание было мгновенным.       До ужаса широкая улыбка появилась снова.       — Привет, — сказал он, перекрикивая гул толпы. Голос манерный, тягучий. — Слуша-а-ай, а ты один?       С демонстративным видом Петя отвернулся к сцене. К сожалению, игнорирование проблемы не помогло. Бледный сделал несколько шагов ближе, практически нависая над ним.       — Выглядишь так, будто тебе не нравится.       — Рожу твою видеть мне не нравится, — буркнул Петя, не глядя.       — А что с ней? — Бледный наклонился чуть ближе, ухмылка стала шире. — По-моему, вполне себе симпатичная.       — Это тебе мама твоя сказала?       — Нет, — он сделал паузу, явно наслаждаясь, — твоя.       Петя резко повернулся. Челюсть сжалась до скрипа зубов.       — Слышь ты, пид…       — Тихо-тихо, — Бледный поднял ладони в шутливом примирительном жесте. — Напился и сразу в драку, да? Не надо было столько пива пить.       Петя молчал, ноздри раздувались. Внутри всё кипело: смесь злости, стыда и чего-то ещё, чему он не хотел давать названия.       — Я бы с тобой поговорил один на один, — процедил он сквозь зубы.       — Это приглашение?       — А ты нарываешься?       — А ты приглашаешь?       — Я, сука, знаю дом, где ты живёшь!       — Поздравляю, можешь приходить, хорошо проведём время. Четвёртый подъезд, квартира…       — Завались!       Внезапно, толпа рядом ожила, заголосила и засвистела. Оба одновременно повернули голову к сцене.       — Здравствуйте, товарищи! — раздался со сцены голос Летова, пока сзади проверяли гитары Джексон и Джефф.       Вспыхнула оранжевая подсветка. Музыка ударила как молот — первые аккорды «Мы идëм в тишине», рёв Летова в микрофон. Толпа взорвалась. Петя стоял, вдавленный в массу тел, пот лился по спине, смешиваясь с чужим. Бас вибрировал в груди, слова песни били в голову: «Мы идëм в тишине, по убитой весне, по разбитым домам…». Он пытался сосредоточиться на сцене, на гитаре, на том, зачем вообще сюда пришёл. Но взгляд то и дело скользил в сторону.       Бледный был там, в паре метров. Танцевал, виляя бёдрами в облегающих чёрных штанах, поднимая руки над головой. Чокер с шипами блестел под мигающими лампами, чёлка падала на глаза, а губы кривились в той же ухмылке.       Петя поймал себя на том, что смотрит слишком долго. «Сука, отстань от меня», — подумал он, но тело не слушалось. Внутри кипело: злость на этого ублюдка, на его наглость, на то, как он влез в голову. И под этой злостью — что-то тёплое, липкое, чему он не хотел давать имени. Неприязнь, въевшаяся с детства, с отцовских шуток и дворовых драк, вспыхнула ярче: «Такие, как он — отбросы. Размалëванные, манерные. Почему я вообще смотрю?»       Но Бледный заметил. Конечно, заметил. Повернулся, подмигнул через толпу, и в следующую секунду уже протиснулся ближе, пока толпа скандировала «Нечего терять!». Его рука скользнула по плечу Пети. Лёгким прикосновением, как будто случайно, но пальцы задержались на секунду дольше.       — Не злись, угрюмый, — прокричал он в ухо, перекрывая музыку. — Давай потанцуем?       Петя оттолкнул его руку.       — Иди на хуй. Я не по этим делам.       Бледный рассмеялся — звонко, с манерной ноткой, бесившей ещё больше.       — Ой, какой строгий. А глаза-то говорят обратное. Ты весь вечер на меня пялишься. Ещё с той скамейки во дворе.       Петя замер. Толпа толкнула их ближе, тела прижались.       — Отъебись, — буркнул Петя, но голос вышел хриплым. Он попытался отодвинуться, но толпа не пускала.       Летов перешёл на «Систему», зал заорал хором. Бледный схватил Петя за запястье и потянул в ритм.       — Расслабься. Никто не смотрит. Все в отрыве.       Петя дёрнулся, но вырываться не стал. «Из вредности, — подумал он. — Пусть увидит, что я не боюсь. Я ему докажу, что это фигня». Его рука легла на талию Бледного — узкую, гибкую. Полосатая майка и короткая чёрная рубашка поверх неё были влажными от пота, под слоями ткани угадывались рёбра. Вблизи от мужчины несло запахом краски и растворителя.       Бледный придвинулся ближе, касаясь губами уха:       — Вот так, пёсик. Хорошо идёшь.       Слово «пёсик» ударило, словно самосвал. Петя сжал челюсть, но тело предало и в паху потяжелело. «Нет, блядь, это от музыки. От адреналина». Но Бледный уже обнял его за шею, прижался всем телом. Их бёдра тёрлись в ритм, и Петя почувствовал твёрдость в штанах Бледного.       — Что, понравилось? — прошептал Бледный, его губы скользнули по мочке уха.       Петя зарычал:       — Заткнись.       Но вместо того чтобы оттолкнуть, он схватил Бледного за волосы — жёстко, рванул голову назад. Глаза встретились: чёрные, голодные против зелёных, растерянных, но сверкающих злобой. И тогда Бледный поцеловал его — резко, мокро, врываясь языком в рот. Толпа вокруг ревела, оранжевые огни мигали, кто-то рядом заорал «Офелия!», но Петя ничего не слышал, кроме стука собственного сердца.       Он ответил. Из вредности, сказал он сам себе. Укусил губу Бледного, толкнул языком в ответ. Руки скользнули под майку, пальцы впились в бледную кожу. Бледный тихо застонал в рот, вибрация прошла по всему телу Пети.       — Пойдём, — прохрипел Бледный, отрываясь. — В туалет. Там тише.       Не думая, Петя молча кивнул. Толпа расступилась перед ними, как море перед Моисеем. Они протиснулись к двери в углу зала. Мужчина чувствовал, как пот стекает по его спине, пропитывая свитер, а в голове пульсировала одна мысль: «Пиздец». Бледный шёл впереди, его длинная фигура скользила сквозь толпу легко, уверенно, словно он был здесь хозяином. Петя следовал за ним, как привязанный, ноги тяжелели с каждым шагом, но отступить было уже невозможно.       Внутри туалета ударил резкий запах: моча, хлорка, алкоголь, табак и что-то сладковатое. Знать, что тут происходило до них, особо не хотелось — явно ничего хорошего. Тусклая лампочка мигала, отбрасывая тени на грязные кафельные стены, испещрённые надписями и трещинами. Зеркало над раковинами отражало их: Петя — красный, взмокший, с растрёпанными волосами; Бледный — призрак с ухмылкой, которая казалась ещё шире в этом освещении.       Кабинка была тесной, явно нерассчитанная на двоих. Дверь на хлипком замке скрипнула, когда Бледный толкнул Петю внутрь и запер её. Мир сузился до этой клетки. Снаружи глухо доносилась музыка — ритм всё ещё игравшей «Офелии».       Бледный прижал Петю к двери спиной, его тело — высокое, худое, но сильное — нависло над ним. Ухмылка вернулась — кривая, победная, с намёком на что-то тёмное, хищное. Глаза Бледного блестели в полумраке, и Петя почувствовал, как по коже пробежали мурашки.       «Что я здесь делаю? — подумал он панически. — Это же пиздец, полный пиздец. Я нормальный мужик, я не…». Но мысль оборвалась, когда Бледный наклонился ближе, обдавая горячим дыханием шею Пети.       — Раздевайся, угрюмый, — прошептал Бледный манерно, с той интонацией, которая бесила и завораживала одновременно. — Покажи, на что способен «нормальный мужик». Или ты уже передумал?       Петя замер у стены, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. В голове мелькнуло: «Сейчас я его поставлю на место. Возьму и трахну этого нефора, чтобы он понял, кто здесь мужик». Он представил это — себя сверху, и Бледного, согнутого и униженного. Это казалось правильным, логичным завершением всей этой злости и флирта. «Да, именно так. Возьму и нагну, чтобы заткнуть его».       Хотя Петя и вынужден был признать, что самым страшным были не слова мужчины, а моменты, когда он замолкал. Тогда эта наглая маска спадала, и оставалось что-то пустое и пугающее. В такие секунды он казался не клоуном, а кем-то по-настоящему опасным. Или по-настоящему потерянным.       Руки дрожали, когда он потянулся и спустил штаны до колен. Ткань зашуршала по ногам, боксёры спустились следом, обнажив член, который стоял предательски твёрдый, пульсирующий от одного воспоминания о поцелуе в толпе.       Бледный оглядел его медленно, как товар на рынке, глаза скользили по телу — от плеч к груди, вниз по животу, задержавшись на эрекции. Ухмылка стала шире, он прикусил губу, и Петя увидел, как его собственный член отреагировал — дёрнулся, как будто от электричества. Бледный шагнул ближе, его пальцы коснулись плеча Пети.       — Неплохо, — хмыкнул Бледный. — А теперь на колени, пёсик.       — Чего? — Петя зарычал, голос вышел хриплым.       «На колени? Это он мне? Ах ты, гнида, я тебя сейчас…»       Но Бледный уже толкнул его вниз. Ладонь на плече мягким, но настойчивым движением опустила его на колени. Перед глазами мелькнула ширинка Бледного и выпуклость под тканью, которая казалась огромной с такого ракурса.       Плитка была холодной, жёсткой под коленями, грязь липла к коже, и это только усилило ощущение реальности. Петя сглотнул, горло пересохло, и внутри всё смешалось: отвращение к себе, возбуждение от запретного, паника от того, что это происходит на самом деле.       «Это не по плану, — подумал он с истеричным смешком, смешанным с ужасом. — Я пришёл сюда, чтобы поставить его на место, это он должен унижаться. А тут… Блять, как в анекдоте про охотника и медведя».       Бледный дразняще медленно принялся расстёгивать штаны, молния заскрипела. Выскользнул член — длинный, венозный, с каплей на кончике, поблёскивающей в тусклом свете. Он был твёрдым, слегка изогнутым, и Петя уставился на него, не в силах отвести глаз. Внутри всё смешалось: отвращение, возбуждение, паника.       «Я не… я же не такой, — подумал он, но мысли путались. — Это просто… Только раз. А потом я его…»       Бледный схватил его за волосы, направляя голову вперёд.       — Открой рот, пёсик, — приказал Бледный с ноткой насмешки, но в голосе сквозило возбуждение. Петя открыл рот, губы коснулись головки — солёная, горячая, гладкая. Он впустил её внутрь, язык медленно и неумело коснулся нижней стороны. Сверху раздался тихий стон, и мужчина толкнулся глубже. Вкус был мускусным, незнакомым, слегка горьким, и Петя почувствовал, как слюна наполняет рот.       — Вот так… соси, как следует, — прошептал Бледный.       Петя задохнулся, когда член скользнул глубже, упёршись в горло, рвотный рефлекс сработал и на глаза навернулись слёзы, но останавливаться он не стал. Двигался головой вперёд-назад, губы плотно обхватывали ствол, язык скользил по венам. Слюна текла по подбородку и капала на пол. Тело Пети отзывалось: его собственный член дёргался, рука сама потянулась вниз, сжала основание, начала медленно дрочить в ритм движениям головы.       Сверху на всё это смотрел Бледный. Глаза его были полуприкрыты, губы приоткрыты, дыхание стало частым и шумным.       — Хороший мальчик, — прошептал он. От этих слов Петя дёрнулся, словно от электрического тока, ноющее ощущение в паху усилилось. — Не ожидал от тебя такой прыти. Ты рождён для этого, угрюмый.       Петя зарычал вокруг члена, вибрация передалась Бледному, заставив его застонать громче. Минуты растянулись: дыхание Пети сбивалось, он хватал воздух носом, слёзы текли по щекам от напряжения, но удовольствие нарастало — странное, извращённое, от ощущения подчинения, от вкуса, от стонов Бледного. Тот толкался глубже, держа за голову — властно, но не грубо, пальцы массировали затылок, то сжимая, то отпуская. Петя чувствовал, как его собственный член набухает сильнее, рука ускоряется, и внутри зреет оргазм.       Внезапно Бледный отстранился, член вышел изо рта с влажным звуком, и нити слюны потянулись между губами Петя и головкой.       — Хватит, — прохрипел он, голос дрожал. — Встань.       Петя поднялся, ноги тряслись и подгибались, колени ныли после стояния на жёстком полу, но адреналин перекрывал боль.       «Теперь мой черёд, — подумал он с внезапной надеждой. — Сейчас я его разверну и…»       Но Бледный не дал ему шанса. Он схватил Петю за плечи, развернул лицом к стене над унитазом. Холодный кафель плитки прижался к ладоням, и Петя инстинктивно принял позу: предплечья упёрлись в стену, тело наклонилось вперёд, как в планке при отжимании, только ноги расставлены шире, а спина выгнута.       И в правду пёсик, блять.       Бледный встал сзади, его тело плотно прижалось, горячий и скользкий от слюны член тёрся о ягодицы мужчины.       — Расслабься, — прошептал он, пальцы скользнули между ягодиц. Один палец, мокрый, надавил на вход и медленно вошёл. Петя зашипел от боли — острой, жгучей.       — Блять… Больно, — выдавил Петя, впиваясь предплечьями в стену.       — Тише, пёсик. Сейчас пройдёт, — успокоил Бледный, голос стал мягче. Он не торопился, палец двигался круговыми движениями, растягивая. Петя кусал губу, дыхание сбивалось, но под болью начало вспыхивать тепло.       Второй палец присоединился, растягивая сильнее, и мужчина застонал — смесь боли и наслаждения. Бледный задрал ткань синего свитера и наклонился. Губы коснулись лопаток, а затем он укусил.       — Хороший, — прошептал он. — Ты такой тесный. Расслабься для меня.       Третий палец вошёл, и Петя выгнулся, тело само потянулось навстречу. Движения стали настойчивее — круговые, толчковые, пальцы скользили внутри, и удовольствие накатывало волнами, заставляя член сочиться. Время тянулось — минута, две? Снаружи музыка сменилась, ритм вибрировал.       Бледный вынул пальцы, и Петя с раздражающей его самого досадой почувствовал пустоту. Раздался шорох презерватива — он был подготовлен, сука. Возможно, он должен был испытывать благодарность за то, что его поход в клубе не закончится какой-нибудь венерической болячкой, но он сейчас был слишком разражён. Ко входу прижалась горячая и твёрдая головка.       — Готов? Скажи, что хочешь, — прошептал Бледный.       Петя молчал, но тело выгнулось.       — Да… Чёрт, давай, — выдохнул он.       Медленно, сантиметр за сантиметром, он вошёл. Боль была жгучей, разрывающей — Петя заорал в кулак, предплечья скользнули по стене от пота. Бледный замер, дал привыкнуть, руки гладили бёдра:       — Дыши. Ты справишься, пёсик.       Петя дышал глубоко и рвано, боль медленно отступала, сменяясь полнотой. Из горла вырывались стоны, предплечья горели от напряжения в позе, ноги дрожали.       Бледный вошёл полностью, замер, прижавшись бедрами.       — Хорошо, — прошептал он.       Затем начал двигаться — медленно сначала, выходя почти полностью, входя заново. Каждый толчок растягивался. Петя чувствовал каждую вену, каждый сантиметр. Боль ушла, и осталось только жгущее наслаждение.       — Нравится? — прохрипел Бледный, ускоряясь. Его рука обвила и сжала член Пети, начав дрочить в такт толчкам.       Мир сузился до этого движения, выбивающего из него воздух и разум. До жара, льющегося по спине от тела другого человека. До звука тяжёлого дыхания и приглушённого трения кожи о кожу. Толчки ускорялись и набирали мощь. Петя, к своему собственному ужасу, начал двигаться навстречу, отталкиваясь от стены, его бёдра сами находили нужный угол, его собственные стоны стали громче, превратившись в хриплое, надрывное:       — Да… Блять, да.       Минуты тянулись. И Петя тонул в этом, забыв обо всём — о концерте за стеной, о себе прежнем, о будущем, которое ждало за дверью. Бледный менял темп: то замедлялся, шепча «Хороший пёсик», то ускорялся, кусая неприкрытую воротником свитера шею. Кульминация накатывала: удовольствие взорвалось, Петя кончил. Сперма брызнула на ободок унитаза, тело содрогнулось. Бледный — следом, толкнулся глубоко, застонал в плечо мужчины, в промокшую от пота синюю ткань.       Затем повисла внезапная оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым свистящим дыханием двоих мужчин на фоне приглушённого гула извне. Они стояли так, сцепившись, минуту, может, две. Потом Бледный осторожно вышел, и Петя почувствовал унизительную пустоту — физическую и странную душевную — и липкую сырость между ног.       — Ну что, — прошептал Бледный, его губы коснулись затылка Пети в поцелуе, голос был спокоен и даже нежен, и от этого становилось ещё более тошно, — а что потом? Будешь моим пёсиком?       Петя не ответил. Слова застряли где-то в горле. Молча, он, дрожащими руками, подтянул и застегнул брюки, поправил свитер. Не глядя на Бледного, стоявшего позади и наблюдавшего за ним с тихим, довольным интересом, он нажал на щеколду, толкнул дверь и вышел, не оглядываясь, оставив того одного в кабинке. В зеркало над раковиной он так же избегал смотреть. Быстро сполоснул руки и выскочил наружу.       Но как бы сильно ему этого не хотелось, сбежать от себя было нельзя. Внутри пошла трещина.       Когда он, стараясь держаться прямо и не очень сильно прихрамывать, вернулся в зал, на него обрушилась стена звука. Толпа, как единое, ревела, тряслась, колыхалась в такт ритму. И голос Егора Летова резал пространство:

Границы ключ переломлен пополам А наш батюшка Ленин совсем усоп Он разложился на плесень и на липовый мёд

А перестройка всё идёт и идёт по плану И вся грязь превратилась в голый лёд…

      Петя прислонился к стене, чувствуя, как ноги вот-вот подкосятся. Липкость между бёдер застывала. Он смотрел на это море лиц, искажённых ликующим криком, и слова песни неприятно оседали в душе.       «И всё идёт по плану…» — выл зал.       Стоя в липких брюках, с телом, пахнущим чужим потом и позором, с этой новой трещиной внутри, Петя с ужасом думал, что всё это совсем не так.       Всё шло совсем не по плану. Всё шло по пизде.