For our indepent

Ранбо мерил шагами комнату, отчаянно пытаясь сосредоточить взгляд на записях. Бумага, тонкая и просвечивающая, рвалась от любого неосторожного действия. Но она хотя бы была, и на том спасибо: сейчас найти даже такой экземпляр было сродни настоящему испытанию. А ему это предоставили бесплатно. Документы полностью оккупировали стол двулицего и уже зарились на остальную часть квартиры. Рапорты, доносы, отчеты, приказы, письма. От всей этой политической брехни казалось, что в голове поставили бомбу замедленного действия и её взрыв грозит Ранбо безумием. Статьи и еда отошли на второй план. Теперь Беловд работал не на заурядное газетное издательство, а на чертов Лас-Невадос. Его задача заключалась в помощи Нойу с архивами Мэнбурга, и свою первую задачу революционер должен был выполнить идеально. Тишину комнаты нарушил резкий звук белого шума. Ранбо дернулся, оборачиваясь на его источник. Таббо не менее ошарашенно смотрел на сожителя, но, быстро очнувшись, поторопился выключить злосчастный радиоприемник. — Прости… Я подумал, он уже способен работать. Не хотел тебя отвлекать. — Пробормотал кудрявый, теребя антенну прибора. Двулиций выдохнул. Зная своего сожителя, он мог лишь благодарить судьбу, что техника в его руках еще не взорвалась. К тому же злиться на нарушителя тишины не хватало сил. — Всё в порядке. Я сам слишком погряз в этих бумагах. — Что там вообще происходит? Ты так и не рассказал. — Таббо отложил радиоприемник и похлопал по месту на диване рядом с собой. Парень явно ожидал какой-то интересной истории, а не сухих отчетов. Как ребенок, ей-богу. Ранбо повиновался, стараясь скрыть улыбку от воодушевленного товарища. — Ничего интересного на самом деле. Нойу нужны лишние руки, чтобы подготовить документы к переговорам с Британией. Оппозиции нужна поддержка со стороны других стран. — А разве Сноучестера и этих… Бедлендс не достаточно? — Кудрявый нахмурился. — И что вообще значит оппозиция?.. — Оппозиция — это сторона Лас-Невадос. Нам нужны иностранные союзники для более сильного вооружения. Если внутреннее снабжение сильно пострадает и тот же Сноучестер переметнется на чужую сторону, то такой союз может послужить нам тузом в рукаве. Подрывник присвистнул, бегая глазами по тексту на бумагах. Он не особо понимал значение многих терминов, хоть и очень хотел. — А у Л'Мэнбурга разве нет таких «тузов»? — Вот этого мы уже не знаем. — Газетчик вздохнул. — По непроверенным данным, Шлатт стремится заключить договор с Рейхом, и если это правда, то мы можем нарваться на войну. Физиономия Таббо всем своим видом выражала удивление и желание слушать дальше. Такая неприкрытая ничем искренность всегда смущала двулицего. С улицы раздался какой-то шум. Ранбо повернул голову в сторону окна. За стеклом было непривычно светло. Солнце заходило за горизонт всё позже, а редкие пушистые облака на фоне ярко-голубого неба создавали ощущение обмана. Жители Мэнбурга слишком привыкли к серости, поэтому хаяли солнце и его лучи за яркость, стараясь скрывать детскую улыбку от запаха весны в воздухе. Они будто боялись, что скоро и это у них заберут. Боялись, что снова обманут яркой картинкой и оставят на руинах, под бесконечно серым небом. Боялись и поэтому не хотели привязываться к этим наигранно-теплым дням, ведь за ними следует бесконечная зима. Газетчик вдохнул полной грудью. Почему-то захотелось запомнить это навсегда. Этот момент, когда они с Таббо могут говорить о всей политике и проблемах как о чем-то отдаленном, вроде сюжета книги. Хотелось остаться в этой квартире, где пахло подгоревшим с утра завтраком. Металлом от стершихся шестеренок, позаимствованных у часов для других гениальных изобретений кудрявого. Пахло старыми обоями, похоже, оставшимися на этих стенах еще с прошлого века. Вместе с воздухом по телу растекалось спокойствие. Не иррациональное чувство эйфории, шипящее под кожей, а ощущение всепоглощающего уюта. Оно не пугало. Скорее давало какую-то надежду. На плечо легло что-то тяжелое, а кудри защекотали шею. — Ранбо, знаешь… — Таббо сделал паузу, размышляя о компетентности своей мысли. — Мне всегда казалось, что тебя должны были взять в этот чертов университет. Ты правда должен был сейчас быть в Британии, в каком-нибудь ебанном Кембридже или о чем там пишут в твоих дурацких газетах? — Таббо усмехнулся. Но шуткой даже не пахло. — Ты должен был быть там, а не гнить в этой чертовой стране, пытаясь залатать пробоины в уже потонувшем судне. — Не знал, что у тебя такой талант к метафорам. — Улыбнулся двулиций. — У тебя научился. Пауза. Ранбо поджал губы, не зная, как сформулировать контраргумент на монолог сожителя. — Без тебя бы я там и месяца не протянул. — Правда. Липкая и слишком чистая, как сок одуванчиков. Почему-то он не мог позволить себе соврать сейчас. — Ты сейчас серьезно? — Кудрявый явно улыбался. То ли от смятения, то ли воспринял откровение друга как шутку. — Серьезно. Пальцы скользнули к чужим. Грубой от мозолей, исполосованной разного рода шрамами ладони. Руки Таббо всегда теплые, живые. Даже несмотря на грубую поверхность, они были отнюдь не сухими. Ранбо сплел их ладони вместе, слегка сжимая. — Чего ты? — В голосе друга звучала безобидная насмешка. И правда. С чего он вдруг? Страх смерти вдруг стал слишком огромным. Необъятной пустотой. Memento mori — помни о смерти. Готовясь к поступлению, Ранбо наизусть выучил кучу этих латинских пословиц. Но блеснуть умом он вряд ли сможет, если ему даже не дают открыть рот. Что аообще он успеет если ему осталось так мало? — Эй, Ран, очнись. — Таббо поднял голову с его плеча, слегка толкая. Тот вздрогнул, качая головой. — Прости, я снова завис. — Ты с этой своей работой скоро с ума сойдешь, я тебе говорю. Пошли хоть у окна постоишь, проветришься, а то на улицу тебя теперь не вытащить. Хоть немного мозги в кучу соберешь. — Встав, кудрявый дернул его за плечо. — Идем. Не сказав ни слова, двулиций просто проследовал за ним к настежь открытому окну. На улице было светло, но солнце медленно уползало за горизонт, как трудяга после полной смены. Пахло тающим снегом. Ранбо вздохнул полной грудью, прикрывая глаза. Ты его так слушаешься. Как собака на привязи. Зазвучал уже знакомый голос где-то за спиной. Но в этот раз проигнорировать его было куда легче. Когда тебе в лицо дышит свободолюбивый ветер перемен, кажется, ты способен свернуть горы и перевернуть вверх дном континенты. Он оглянулся на Таббо, залезшего на подоконник. Закатный свет мягко гладил его кудри, а голубые глаза смотрели куда-то вдаль. Похожий на бравого моряка или озорного сатира, он был словно не от мира сего. Слишком яркий. Настолько, что двулиций на секунду побоялся даже находиться с ним рядом, опасаясь испачкать его своей серостью. Но лишь на секунду, пока голубые глаза не посмотрели на него. — Красиво? — Очень. — Ранбо говорил ему это прямо в лицо, хотя обычно даже при дружеских разговорах с кем-либо отводил взгляд в сторону. Нет. Таббо особенный для него. И даже сиплый шепот за спиной не сможет противоречить этому. Кудрявый звонко рассмеялся и снова отвернулся к окну. Двулиций тоже посмотрел туда. И правда красиво. Из их окна, казалось, было видно весь город. Бессмертная столица простиралась перед ними как ожившая карта. Город гудел под их ногами, а солнце махало последними лучами из-за горизонта. Совсем скоро на деревьях в ближайшем парке появится листва, и в ней будут прятаться воробьи или дрозды. Они будут сновать тут и там, распевая свои трели. Темнело. Людей становилось меньше. Сумрачная тишина пробиралась в квартиру. Бензиновые лужи на асфальте стали чернее, а в них стали распускаться звезды. Глаза посмотрели на небо. Где-то на горизонте воссияла Венера, а скоро, чуть выше, появится Сириус. — Что бы ты хотел сделать, если бы знал, что умрешь на этой революции? — Неожиданно спросил сам Ранбо, отводя глаза от бездонной синевы неба. — Ну… Не знаю. Я бы точно бросил курить или починил наконец часы в гостиной. А ты? — Наверное, купил бы на накопленное на черный день фотоаппарат и снимал бы каждую мелочь. — Это так глупо… Мы так спокойно об этом говорим, будто умирать не так страшно, будто это не конец всего. И… Мне бы хотелось, чтобы это было так… — Кудри упали на его глаза, что вдруг стали слишком тоскливыми. — Таббо, знаешь… — Двулиций взял его ладонь в свою. — Если смерть всё же нас найдет, единственное, что я бы хотел, — встретить её с тобой.